Визитеры. Вторая глава

И как Моисей вознёс змию в пустыне, так должно вознесённому быть Сыну Человеческому,
 дабы всякий, верующий в Него,
не погиб, но имел жизнь вечную
Иоан. 3, 14–15

Елена протерла глаза, перевернула несколько пустых страниц.
Длинные тени от домов сползали по узким улицам, и в воздухе Ерушалайма, напоённом запахом весенних трав и жареных ягнят, висело предчувствие. Пасхальная луна, круглая и бледная, уже поднималась над Масличной горой, глядя на город холодным, равнодушным оком.
Йешуа остановился на склоне, откуда открывался вид на спящий в сумерках город. Лицо Его было сосредоточено и печально.
— Пойдите в город, — сказал Он Шимону и Иоханану, и голос Его звучал уставшим, но с необычайной ясностью. — Встретится вам человек, несущий кувшин воды. Последуйте за ним и скажите хозяину дома: «Учитель говорит: время моё близко, где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими?» Он покажет вам большую, устланную горницу; там приготовьте. Сделайте всё тайно, чтобы не привлекать внимания и не смущать народ. 
Ученики переглянулись. Всё в этих словах было таинственно: и человек с кувшином (мужская работа, редкая в Иудее), и готовность незнакомого хозяина. Но они не стали спрашивать, видя выражение лица Учителя.
Горница оказалась большой, просторной, прохладной после дневного зноя. Она находилась в верхней части дома, и через высокое, узкое окно был виден кусочек ночного неба, усеянного первыми звёздами. Стены были сложены из тёплого, медового камня, на полу лежали простые, но чистые ковры. В центре стоял низкий стол, вокруг — подушки для возлежания. В воздухе пахло ладаном, свежей лепёшкой и сушёными травами.
Ученики, входя по одному, снимали сандалии,  смывали дорожную пыль. Они говорили шёпотом, будто боялись спугнуть торжественность момента. Нервы были натянуты: слухи о первосвященниках, ищущих способа схватить Учителя, уже не были просто слухами. Каждый взгляд, брошенный на дверь, был взглядом настороженным.
Наконец пришёл Иешуа.
С Его приходом тишина в горнице из настороженной стала благоговейной. Он обвёл взглядом учеников — Свою маленькую, хрупкую общину. В Его глазах отражался мягкий свет масляных ламп, но за этим светом была бездонная глубина.
— Очень желал Я есть с вами эту пасху, — произнёс Он.
Они возлегли вокруг стола. Ритуал пасхальной трапезы начался. В центре — кость ягнёнка, зроа, обожжённая на огне, память о пасхальной жертве в Храме. Рядом — горькие травы, марор: хрен и цикорий, чтобы губы и сердце сжимались от горечи рабства. Чаша с солёной водой — слёзы предков. И харосет — густая, тёмная смесь из тёртых яблок, орехов, вина и корицы, цветом и консистенцией напоминающая глину, из которой их праотцы лепили египетские кирпичи. Но на вкус она была сладкой — напоминание о том, что даже тяготы обретают смысл в свободе.
Йешуа возлежал, как полагается свободному человеку в ночь Песаха, опираясь на левую руку. Он поднял первую чашу — каддеш, чашу освящения. Благословение над вином прозвучало привычно, но в Его устах обрело новую, звенящую глубину. Рассказ об исходе — вспоминали и переживали заново исход из Египта, становясь не слушателями, а участниками той древней драмы. 
Но в этот раз всё было иначе.  Каждое слово, каждое движение Учителя было исполнено нового, сокровенного смысла. Когда же наступил момент для пресного хлеба, Иешуа взял мацу, благословил её, преломил на части и, подавая ученикам, сказал голосом, от которого у всех защемило сердце:
— Приимите, ешьте. Это есть Тело Моё, которое за вас предаётся.
Тишина стала абсолютной. В горнице было слышно только потрескивание светильников и далёкий лай собак в городе. Они взяли мацу с благоговением и ужасом.
Затем Он взял чашу с вином, возблагодарил и подал им:
— Пейте из неё все. Ибо это есть Кровь моего завета, за многих изливаемая во оставление грехов.
Йоханан, возлежавший у Его груди, почувствовал, как слеза скатилась по его щеке. Это была не просто метафора. Это было завещание. Это была жертва, предлагаемая здесь и сейчас, в этой прохладной горнице, за стенами которой бродила враждебная ночь.
— Говорю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего.
Они пили. Вино было терпким и сладким, но на губах у каждого был привкус грядущей горечи.
И тут, в этот миг высочайшей святости, Иешуа вдруг изменился в лице. Глубокую печаль в Его глазах сменила острая, личная боль. Усталость и напряжение отразились на его лице.
— Истинно говорю вам: один из вас предаст Меня.
Слова упали, как нож. Наступила мёртвая тишина, а затем её разорвали возгласы смятения и ужаса.
— Не я ли, Учитель? — один за другим, с лицами, искажёнными недоумением и страхом, спрашивали они, приближаясь к Нему.
— Не я ли, Учитель? — с леденящим сердцем в ужасе спросил Иехуда
— Ты сказал, — мягко, по-отечески, ответил Йешуа
Шимон, сидевший поодаль, кивнул Йоханану, который был ближе всех: «Спроси, о ком говорит».
Йоханан, дрогнув, припал к груди Йешуа и чуть слышно прошептал: «Господи, кто это?»
Иешуа ответил тихо, так, что слышал только любимый ученик: — Тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам.
Он обмакнул кусок в блюдо с уксусом и травами — харосет — жест особой близости, почести, которую оказывают дорогому гостю на пасхальной трапезе. И протянул Иехуде Искариоту, сидевшему совсем рядом. В этот момент что-то изменилось в душе Иехуды — нечто, чего он сам до конца не мог понять.
— Что делаешь, делай скорее, а то не успеешь — тихо сказал Он ему.
Никто из других не понял смысла этих слов. Кто-то подумал, что Учитель посылает его купить что-нибудь к празднику или раздать милостыню. Иехуда же принял кусок. Лицо его было как каменная маска, но в глазах, мелькнувших на мгновение, Йоханан увидел смесь страха, сменяемого смелостью. Приняв от Йешуа пасхальный хлеб, Иехуда почувствовал непоколебимую решимость. Не сказав ни слова, он встал и вышел. А за ним, как заметил Шимон у окна, ушла и последняя заря, поглощённая чёрной бездной.
В отличии от вчерашних сомнений, сегодня он отчётливо слышал голос внутри себя, который сводил его с ума. Но он сдерживал его, Йешуа чётко сказал: «Что делаешь, делай быстрее» Через десять минут Иехуда забежал в Замок Каиафа.
— Когда? — коротко спросил Каиафа.
— Сегодня ночью, после полуночи, — прошептал Иехуда.
— Отлично, человек Анана будет ждать тебя возле ворот в город, со стороны Гат шманим. Ты должен провести его до сада, затем вывести к нему Иегошуа – одного.
Иехуда без замедлений кивнул. 
Один из слуг, молча стоявший в тени, выступил вперёд. В его руках был небольшой, туго набитый кожаный мешочек. Он звонко положил его на стол рядом с Иудой. Звук металла о дерево был удивительно громким в тихой комнате.
Иехуда не сразу протянул руку. Он смотрел на мешочек, и в его глазах отражались блики ламп. Потом, движением резким, словно отрывая что-то от себя, он схватил его. Монеты были холодными, тяжёлыми. Он сунул мешочек за пазуху, и тот лёг на сердце ледяной, невыносимой тяжестью.
Ночь была тихой и прохладной, с той особой, звенящей тишиной, что нисходит на Иерусалим после шумного дня пасхальных приготовлений. Воздух пах пылью, дымом жертвенных костров и далёким ароматом миндаля, цветущего в долине Гат шманим.
Иехуда высыпал монеты на ладонь.
Они лежали там, тускло поблёскивая в свете его одинокой лампады. Тридцать кусочков серебра. 
Тени становились длиннее, сердце билось сильно, голоса кричали в нем невыносимо, но сейчас он твёрдо, знал что ему делать. Он не повернул на ту тропу, что вела к храмовым воротам. Вместо этого его шаги, твёрдые и мерные, понесли его вдоль массивных стен Храмовой горы, к казармам храмовой стражи. Он шёл не скрываясь. Его видели ночные сторожа у ворот, и они лишь кивали ему.
Тем временем во дворе замка Анан, тесть Каиафы, сидел в кресле из тёмного кедра. Его старые, цепкие пальцы перебирали янтарные чётки. Он не присутствовал во время разговора Каиафы с Иудой, но ждал исхода.
— Господин, — слуга почтительно склонился. — Человек не пришёл. Наёмник ждёт, но сигнала нет.
Анан перестал перебирать чётки. Его тонкие губы сжались. — Не пришёл? Может, испугался? Или… передумал?
— Не знаю, господин. Он вышел от первосвященника и ушёл в сторону Храма, а не в город.
— К Храму? 
В этот момент со двора донёсся шум: лязг оружия, сдержанные голоса. Анан поднялся и подошёл к окну, выходящему во внутренний двор, залитый факельным светом.
И тут он увидел. Из-под тенистой арки, ведущей со стороны казарм, вышел Иехуда. И он был не один. Рядом с ним, а отчасти и за ним, шло шестеро храмовых стражников в кожаных доспехах, с дубинами и факелами. Лицо Искариота в колеблющемся свете пламени было спокойно и непроницаемо.
Стража остановилась, ожидая. Иехуда же, встретив взгляд Анана, сделал несколько шагов вперёд. Его голос, чёткий и громкий, разрезал ночную тишину двора: — Дайте мне людей от первосвященника. И я сделаю что должен.
Анна занервничал. 
— Для чего? — спросил он и его голос, обычно сухой и ровный, выдал лёгкую хрипотцу.
— Я приведу вас к Нему, — сказал Иехуда, и голос его звучал как будто не его. — Следуйте за мной. В темноте легко ошибиться. Кого я поцелую, Тот и есть он
— Поцелуй? — Анан приподнял бровь. — Впрочем Да, это будет хороший знак. — он явно нервничал —  Чтобы в темноте не схватили кого-то из Его простоватых рыбаков. Иосиф, Маттафия, сопроводите их.
Двое из свиты Анны, серьёзные мужчины, в тёмных плащах, сошли вниз и присоединились к группе. Их лица были каменными. 
Тяжёлые шаги стражи, лязг оружия и треск факелов затихли в ночи, растворившись за поворотом переулка. Во дворе воцарилась непривычная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием головешек в жаровнях. Анан всё ещё стоял у окна, вглядываясь в темноту.
В дверях бесшумно возникла высокая фигура в белых первосвященнических одеждах. Каиафа. Его лицо, обычно непроницаемое и надменное, сейчас было отмечено усталостью и лёгким раздражением.
— Что за сборы во дворе ночью? И куда ушли мои стражники с факелами? Я слышал голоса.
Анан медленно обернулся. Отблески огня играли на его старческом, морщинистом лице.
— Твои стражники ушли. С твоими же сребрениками. Вернее, с тем, кому ты их дал. Каиафа нахмурился, делая шаг вперёд.
— Искариот? Он что, не выполнил договорённость? Сикарий ждёт до сих пор.
— Он выполнил её слишком хорошо, — сухо отрезал Анна. — Но по-своему. Он не пошёл к убийце. Он пришёл в казармы, собрал патруль и потребовал у меня людей в свидетели. Сейчас он ведёт их прямо в Гат шманим, чтобы «передать» нам своего Учителя.
 Каиафа нахмурился. Его острый, политический ум мгновенно оценил масштаб катастрофы. Тихий, незаметный арест на окраине, который можно было бы списать на разбойников, превращался в публичный процесс. Свидетели от дома первосвященника, храмовая стража… Это уже не устранение смутьяна, это начало суда.
— Я ожидал этого, — тихо и внятно произнёс Каиафа. — Ну что ж, не хотел я втягивать в это дело старейшин, но для такой ситуации у меня предусмотрен запасной путь.
Анан вопросительно посмотрел на него.
 — У нас есть свидетели. Не те двое. Другие. Те, кто слышал, как Он говорил о разрушении Храма. Те, кто слышал, как Он называл себя Сыном Божьим. Это уже не просто проповеди, отец. Это богохульство по нашему закону. А заявка на царство Иудейское — это мятеж по римскому. Пилат не сможет закрыть на это глаза, если всё будет подано правильно, У нас просто нет другого выхода.
Каиафа постучал пальцами по парапету.
— Если его схватят, собирай на завтрашнее утром Синедрион!
Внизу, во дворе, снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина не тревоги, а подготовки. Тишина перед бурей, чей курс только что был хладнокровно скорректирован.
Когда Иехуда вышел из горницы, казалось, в ней стало чуть светлее, но печаль лишь сгустилась. Взгляд Йешуа был глубок, спокоен и ясен, как никогда прежде.

«Слушайте, — начал Он, и голос Его был тих, но заполнил собою каждый угол. — Вы, ходящие за Мной по пыльным дорогам, видевшие свет на лице прокажённого. Запомните же суть всех наших путей. Я любил вас. Не как господин рабов — а как уставший путник делится последним глотком из своего бурдюка. Без оглядки на Себя, без счёта и меры. Отдавая не то, что было лишним — а то, что было Мною самим. Так и вы любите — не оставляя про запас, не прикрывая сердце ладонью».
Он сделал паузу, и казалось, сама тьма за окном прислушалась. «Не думайте, что останетесь одни, как птенцы в пустом гнезде. Я уйду от взглядов мира — он слеп и видит только то, что хочет. Но для вас… для вас я буду жить. И потому живы будете и вы — не плотью, а тем, что в ней горит. Увидите меня там, где не ищут глазами, —в дыхании ветра, в хлебе, что вы преломите в память обо Мне».
Он замолчал, давая каждому осмыслить услышанное. В воздухе повисло ощущение ответственности. Ученики замерли, и тени на их лицах казались глубже.
«Скорбь ваша сейчас подобна предрассветному мраку, — продолжил Он, и в голосе Его зазвучала странная, неземная нежность. — Но отец мой даст вам духа – утешителя. И она сменится. И радость Моя — та, что рождается не от изобилия, а от знания конца и начала, — поселится в вас. Не как гость, а как хозяин. И тогда радость ваша станет цельной, завершённой, как круг. Её уже ничто не сможет разбить».
Шимон, слушал молча, пока другие спорили или шептались, перебрасываясь взглядами, полными недоумения и страха. Но когда слова о тёмной дороге, о разлуке, о любви, которая должна стать их единственным щитом, коснулись его сердца. Он поднялся.
«Учитель, — сказал он — Я не знаю путей духов и не разумею речи о любви, что должна жить после Тебя. Но знаю одно: где ты — там и я. Если твоя дорога ведёт пустыня, где нет воды, я буду рядом, если твое испытание темница, где свет не живёт — мои ступни будут следом за твоими. Если она кончается на краю, где ждёт только гибель… я стану рядом, и моя смерть будет последним твоим дыханием в этом мире».
— Истинно говорю тебе, Шимон: — улыбнулся Йешуа — не пропоёт петух сегодня, как ты трижды отречёшься, что не знаешь Меня.
После долгой беседы, после молитвы, они пропели псалом и вышли в ночь. Воздух был прохладен и свеж. Они спустились по пустынным улочкам, перешли через ручей Кедрон по старому мосту. Вода под ним журчала тихо, как будто боялась нарушить тишину. Впереди чернела громада Масличной горы, у подножия которой благоухал Гат шманим.
Запах цветущих маслин и кипарисов встретил их густой, почти осязаемой волной. 
— Посидите тут, пока Я помолюсь, — сказал Иисус троим самым близким — Шимону, Якову и Йоханану. Лицо Его в лунном свете было смертельно бледным и уставшим. — Моя душа скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною.
Он отошёл от них на несколько шагов, на каменное место, и пал ниц. Они слышали, как из Его груди вырывались прерывистые, страшные слова: — Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия… впрочем, не как Я хочу, но как Ты.
Он молился так долго, что измученные ученики, несмотря на все старания, не выдержали и уснули. Трижды Он возвращался к ним, и в голосе Его в третий раз звучала уже не только скорбь, но и странная, леденящая жалость:
— Вы всё ещё спите и почиваете?.. Вот, приблизился час, уже немного Мне говорить с вами; идёт князь мира сего, но не может он ничего сделать.
И тогда, словно по сигналу, ночь ожила. В глубине сада засверкали факелы и фонари, зазвенело оружие. Из-за деревьев выползла тёмная масса людей: храмовая стража с дубинками и мечами, воины с легионерскими короткими мечами, и впереди них — знакомый силуэт в простом хитоне.
Иехуда шёл уверенно. Лунный свет скользнул по его лицу — оно было напряжённым, решительным, пустым. Но внутри него разгоралась настоящая борьба. Что-то внутри мучало его и мучало все сильнее. Чем ближе он подходил к Иешуа тем слабее были голоса.
Я не могу, — прошептал он. — Не могу этого сделать.
Но голос, звучавший не из него, ответил:
— Ты уже сделал это. Давно. Ещё до того, как родился.
Он поднял голову. Луна пробилась сквозь облака, осветив тропу, ведущую прямо к тому месту, где стоял Йешуа. Иехуда сделал шаг. Потом другой. Ноги шли сами. Он уже готов был сорваться и забиться в конвульсиях так ломило тело. Но вдруг услышал голос.

— Друг, ли пришел ко мне, для чего ты пришёл? —мягко спросил Иешуа
— Радуйся, Наставник мой! — выстрадано попытался улыбнуться Иехуда, и как было условлено, поцеловал Его. В этот момент голоса в голове замолчали.
Шимон, очнувшись, выхватил меч и отсек ухо стражнику. Но Йешуа остановил его: — Возврати меч твой в его место… Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? 
Он коснулся уха раба, и кровь остановилась, рана затянулась. Стража в нерешительности замерла, поражённая этим последним чудом.
— Так обратись к отцу своему! — завопил Шимон
Йешуа отстранил его,
— Не понимаете вы что происходит — проговорил он
И обратился к толпе. Голос Его, ещё недавно звучавший в тишине горницы словами любви, теперь был твёрд и властен, как звук трубы: — Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня? Каждый день сидел Я с вами, уча в храме, и вы не подняли на Меня рук. Но теперь — ваше время и власть тьмы.
Он подал руки. Солдаты, сначала робко, а потом грубо, набросились на Него, связали Его верёвками. Петля впилась в запястья, которые только что преломляли хлеб.
В этот момент все ученики, кроме Йоханана, дрогнули. Страх, животный и всепоглощающий, сжал их сердца. Они бросились бежать, растворяясь в тени оливковых деревьев, оставляя Учителя одного в кольце врагов.
— Возьмите Его, и ведите осторожно, чтобы в дороге не случилось ничего — тихо обратился Иехуда к стражнику
Иешуа повели. Факелы бросили на дорогу неровные, пляшущие тени. Толпа двинулась обратно к городу, через Кедрон, к дому первосвященника. Он шёл в середине, связанный, но с непоколебимым достоинством. Лунный свет падал на Его голову, и казалось, это не стража ведёт Пленника, а Он, Царь, шествует в Свою столицу, увлекая за Собой саму тьму, чтобы победить её изнутри.
А в опустевшем долине Гат шманим, на каменном уступе, где Он молился, лежала забытая учениками потёртая сумка. И на влажной земле отпечатался след от колен.
Утро пришло холодное и серое, с тяжёлым, низким небом, которое, казалось, впитывало в себя все звуки. Иехуда очнулся под открытым небом, среди корней старой оливы в долине Гат шманим, но уже не в том саду, где произошло… Память возвращалась медленно. Он смутно вспоминал всё. Вспышки факелов. Своё уверенное: «Радуйся, наставник», поцелуй, покорность Учителя. И пустота внутри.