ТАМ...

Там …


Эта белая дверь казалась нарисованной на кирпичной стене… Он сразу понял, что это его дверь. Даже если бы на ней не было таблички «Психотерапевт». Он подкатил к двери и стал терпеливо ждать, когда она откроется. И дверь открылась.
Из неё выплыло белое облако – так ему показалось. На самом деле вышла хрупкая блондинка в белом халате, чем-то похожая на божественную Тильду Суинтон.
— Арсений Антонович? – спросила обладательница удивительно белой сияющей кожи. Он утвердительно кивнул головой. — Глебов-Хмара? – Арс снова утвердительно кивнул. – Прошу ко мне в кабинет.
Так он понял, что к нему в образе небесного облака, недосягаемого божества вышла сама врач.
— Гера Рудольфовна, — представилось божество.
— А фамилия?
— Тевс.
— У вас очень редкое имя. Такое же, как и фамилия, – заметил Арс.
— Существует много её трактовок. Одни утверждают, что она произошла от еврейского имени Тевье. Но в моём роду все немцы. Согласно второй версии, фамилия моя происходит от немецкого слова «Teufel», что означает «дьявол». И якобы это указывает, что кто-то из моего рода был связан с оккультизмом.
— Мне кажется, эта версия ближе к истине, — сказал Арс. — Вы так неожиданно явились мне…
— Но существуют другие версии, — продолжала Гера. — Нидерландская и славянская. Согласно одной, фамилия происходит от нидерландского слова «Tevens», что означает «также» или «помимо». Сразу возникает масса вопросов: что также? помимо чего? И так далее. И ответов нет, ибо как получить чёткий ответ на весьма туманный вопрос.
— А что утверждает славянская?
— В эту верю меньше. Интерпретаторы уверяют, что фамилия, возможно, происходит от славянского слова «Tevs», что означает «орёл». Птица эта — символ мощи, знатного происхождения или высокого положения. А у меня нет ни того, ни другого, ни третьего… Мне кажется более правдоподобной четвёртая версия, моя собственная.
— Любопытно, какая же?
— Фамилия моя — видоизменённое слово «теос».
Арсу показалось, что воздух застрял в гортани плотным комком. Стало трудно дышать. Когда отпустило, с выдохом произнёс:
— Все четыре версии великолепны. Все мне нравятся.
Врач встала из-за стола.
— Но вы пришли не для того, чтобы слушать мои побасенки. Что вас привело?
— Хочу рассказать свою жизнь, чтоб вы поняли, что со мной делать.
— Вся жизнь – это много и долго. Давайте оставим на потом, — предложила Гера.
— Не люблю слово «потом».
— Почему же?
— Оно — лицемерная маска слова «никогда».
— А вы философ, Арсений Антонович…
— Проведя полжизни в инвалидной коляске, нехотя станешь кем-угодно, — он горько улыбнулся. — Прошу вас: называйте меня просто — Арс.
— Хорошо, Арс. — согласилась врач. — У меня встречное предложение: зовите меня просто — Гера. — Арс улыбнулся и утвердительно кивнул головой. — Что за томик с дубовым листом вместо закладки у вас на коленях?
— Здесь самые любимые мои стихи. Один из самых любимых поэтов — Левитанский. Помните эти строки:
Всё проходит в этом мире,
Снег сменяется дождём,
Всё проходит, всё проходит,
Мы пришли, и мы уйдём.

Всё приходит и уходит
В никуда из ничего.
Всё проходит, но бесследно
Не проходит ничего.

И, участвуя в сюжете,
Я смотрю со стороны,
Как текут мои мгновенья,
Мои годы, мои сны…

— Обожаю Левитанского, — призналась Гера. — Но зачем вы носите с собой томик Левитанского, если в себе давно растите собственные стихи?
— Откуда вы узнали? — преодолев очередной комок в горле, выдохнул Арс.
— Я немножечко волшебница, — улыбнулась Гера. — Но вернёмся к основной теме разговора — к вашей жизни. Что вы хотели рассказать?
— Не знаю, с чего начать…
— Начните с того, как вы перестали ходить. Это ведь ваша главная проблема?
— Сказать, что удивлён, — ничего не сказать! — Ошеломлённый Арс побледнел. — Я никогда не свыкнусь с физической беспомощностью, которую получил по собственной глупости. Мне было двадцать, когда совершил роковой прыжок… У лучшего на курсе студента, знатока Булгакова и Гумилёва, казалось, не было никаких предпосылок для депрессии. Но она случилась. Всё шло ровно и гладко. Первой кочкой, о которую споткнулся юный максималист, была неожиданно низкая оценка по литературе начала двадцатого века. Потом меня бросила девушка, самая красивая на курсе, уйдя к весьма посредственному, как тогда считал, однокурснику… Потом была пьянка в общественном месте – в сквере у вокзала. И нашу компанию повязала милиция, повела в опорный пункт. Все откупились. Кроме меня. В кармане молодого Арса гулял ветер. И целую ночь я провёл в “обезьяннике” среди бомжей и алкашей. Сердце разрывалось от отчаяния, от осознания, что родители ищут, беспокоятся. Отдать телефон, чтобы позвонить домой, мне не разрешили. Отпустили только к утру и я, вместо того, чтобы отправиться домой, почему-то побрёл в парк, к пешеходному мосту над рекой. Долго стоял нагнувшись над парапетом и смотрел на стремительное течение. Вода в предутренних сумерках казалась чёрной. Чёрной мне казалась и жизнь. Свет померк в глазах. Не знаю, как оказался вне моста, упал плашмя на чёрную воду. И сознание покинуло меня…
Гера увидела, как закрылись глаза и безжизненно повисла голова пациента. Перепуганная, он бросилась к Арсу, шлёпнула несколько раз по щекам.
— Арс, что с вами? Очнитесь! Вам плохо?
Но это были вопросы напрасные. Вопросы в пустоту. Очевидное бессознательное состояние пациента напугало и вызвало панику. Гера бросилась к телефону, судорожно стала набирать номер скорой помощи, но увидела, что Арс возвращается из забытья.
— Как вы меня напугали! Что это было?
— Правильнее сказать: где я был? Наверно, в прошлом. Я снова упал в чёрную воду. Слышите музыку?
— Ничего не слышу.
— Гениальная музыка Йохансона из “Последних и первых людей”. Мне кажется, я слышал её уже там, в прошлом. А может, это и не прошлое было…
— А что же?
— Ничто… Я слышал чей-то голос, произносящий слова Стэплдона: “Задолго до того, как человеческий дух ожил, чтобы пролить свет на основы мироздания и свои собственные, он временами пробуждался, озадаченно открывая глаза, и засыпал вновь”. Мне показалось, это был ваш голос.
— Я никогла не читала роман Стэплдона.
— Уверен: это был ваш голос!
— Допустим. Что вы увидели?
— Сначала кромешную тьму и тёмные силуэты в ней. Тьма кишела силуэтами. И это были не люди.
— Что же?
— Тени… Тысячи теней… Они сливались и извивались, как змеи в клубке… Помню, как очнулся. Лежал мокрый на бетонной набережной, а вокруг суетились люди. Меня колотил озноб, тело сковывал холод поздней осени. А ног не чувствовал. И тогда пришли слова:
Там, где явь и где навь,
Там, где инь и где ян,
Себя в прошлом оставь
И другим, новым, стань.
— Ваши стихи?
— И мои и не мои… Я их запомнил и, лёжа в больничной палате, записал.
Пришёл врач и принёс неутешительный приговор: некоторые позвонки превратились в крошево, я не смогу ходить… Не теряя сознания, я ушёл в другое состояние. Не ступора, но созерцания. И снова пришли строки:
Там, где свет и где тьма,
Там, где солнце и хмарь,
Жизнь бродила хрома
У реки, как рыбАрь.
Ветхий невод её
С тиной был и без рыб.
Подсказало чутьё:
Душу сильно ушиб.
Онемевшая плоть
Боль забыла свою.
Бренной жизни ломоть
Я держал на краю…
И бродила душа
У мелеющих вод.
И пошла, не страшась,
То ль назад иль вперёд…
— Неужели временная незначительная неудача в учёбе стоит того, чтобы накладывать на себя руки?
— Я не накладывал руки. Всё вышло само собой – я склонился над бушующим потоком Стикса и вода увлекла за собой. И то, что вы называете незначительной неудачей, для меня было серьёзным ударом. Когда вытянул билет на экзамене, облегчённо вздохнул, прочитав “Мистицизм в творчестве Гумилёва”. Сел за стол, чтобы готовиться, и тут глаза и мозг окутал липкий туман. И я понял, что не помню ничего. Хотел крикнуть, но только беззвучно открывал рот, как рыба на берегу. И пришли слова Гумилёва:
Крикну я… Но разве кто поможет, —
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.
И на меня снизошёл огенный столп. Я физически ощутил, как он пронзил макушку – в этот миг я почувстовал себя бабочкой, которую проткнула игла препаратора. Сквозь туман улышал голос экзаменатора, зовущего отвечать на вопросы билета. Как сомнанбула, вышел отвечать и понял, что не могу сказать ничего. Зыбкий воздух вдруг вздрогнул и мимо пронеслись пять коней. А в голове звучали слова:
Там, на высях сознанья, - безумье и снег,
Но коней я ударил свистящим бичом.
Я на выси сознанья направил их бег
И увидел там деву с печальным лицом.

В тихом голосе слышались звоны струны,
В странном взоре сливался с ответом вопрос,
И я отдал кольцо этой деве луны
За неверный оттенок разбросанных кос.


И, смеясь надо мной, презирая меня,
Люцифер распахнул мне ворота во тьму,
Люцифер подарил мне шестого коня -
          И Отчаянье было названье ему.
Экзаменатор что-то спрашивал, но я не слышал слов. Сознание, помрачённое бессонной ночью, делало неожиданные пируэты.
— Почему вы не спали ночью? К экзамену готовились?
— Я вообще не готовился. Не мог. Накануне мы неожиданно поссорились с девушкой. У нас были идеальные, как мне казалось, отношения. Я признался Яне в любви и мы решили жить вместе, сняли квартиру. Днём сидели на лекциях, прижавшись друг к другу, а ночью… Ночью яростно исследовали друг друга, каждый микрон. Я страстно входил в её внутренний мир своим ощутимым внешним миром… Потом мы стали ссориться. Из-за моего любимого Гумилёва.
— Почему?
— Яна называла Гумилёва оккультистом, просила бросить изучать поэта и вернуться в православную веру. Но как можно вернуться туда, куда не приходил. На тот момент вопрос веры не стоял. Для меня более важны были Яна и мои исследования. Яна стала отдаляться. Мы не один раз ссорились и мирились, а потом… Потом я увидел её в городе, идущую в обнимку с однокурсником. Привычный мир рухнул в одно мгновение. Как дом, построенный на песке. Помню, как подбежал к ним, завязалась драка. Яна разнимала нас, крича “Ты совсем помешался со своим Гумилёвым!”. Я не хотел слушать её, называл Гумилёва Апостолом и Скрипачом…
— Апостолом и скрипачом? — удивилась Гера.
— Да! У Николая Степановича во время путешествий по Африке сформировался свой взгляд на мир. Он полагал, что человечество делится на четыре касты – друидов, воинов, купцов и париев. Он утверждал, что касты на протяжении времени сменяют друг друга. Потому революцию 1917 года и все последующие события принял как начало нового мира, когда власть перешла к париям, то есть пролетариям. Он наделся и ждал, что потом, после париев, власть перейдёт к друидам, к древним знаниям. Но светлое “потом” всё не приходило и не приходило. Пришло иное “потом” и его расстреляли… Видимо, он заглянул в глаза чудовищ, о которых писал в своей “Волшебной скрипке”. Это он – тот самый светлый мальчик, тот самый Скрипач!
Арс закрыл глаза и сначала тихо, а потом зычным голосом стал читать:
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!
Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.
Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
И когда пылает запад и когда горит восток.
Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.
Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.
Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

Гера вернула его из состояния полузабытья вопросом:
— Вы пережили две измены – девушки и удачи?
Арс тяжело вздохнул, будто острая боль пронзила грудную клетку.
— Удача никогда не изменяла мне. Это я изменял ей. Ради любви. Ради мнимой веры. Часто задаю себе вопрос: а были ли любовь и вера? Настоящие, не мнимые? И не могу ответить утвердительно.
— Вы попытались жить без девушки и Гумилёва?
— Попытался. Но уже после падения с моста. Прежняя моя жизнь осталась там, на мосту. И началась другая, без Яны. Помню, стоя на мосту, включил телефон, нашёл в интернете и слушал любимую песню. Вот эту… — Арс достал из кармана телефон, несколько раз прикоснулся дрожащим пальцем к экрану, и комнату наполнила музыка:
Там, где клён шумит
Над речной волной,
Говорили мы
О любви с тобой.
Опустел тот клён,
В поле бродит мгла,
А любовь, как сон,
          Стороной прошла…
— Потом вы начали писать стихи? — спросила Гера.
— Я не просто писал их, а пытался ими изменить жизнь. Помните, у Пушкина слова “глаголом жечь сердца людей”? Думаете, это всего лишь красивая метафора?
Гера пожала плечами.
— Все так думают. А я считаю, что поэты словом могут изменять себя, людей, окружающий мир. И потому пишу. Ни дня без строчки. Но лучше, чем Бродский, наверно, не напишу никогда. Закройте глаза и слушайте…
Гера повиновалась. Утонув в уютном кресле, она слышала голоса Арса:

Падучая звезда, тем паче — астероид
На резкость без труда твой праздный взгляд настроит.
Взгляни, взгляни туда, куда смотреть не стоит.

Там хмурые леса стоят в своей рванине.
Уйдя из точки «А», там поезд на равнине
стремится в точку «Б». Которой нет в помине.

Там в сумерках рояль бренчит в висках бемолью.
Пиджак, вися в шкафу, там поедаем молью.
Оцепеневший дуб кивает лукоморью.

Там в воздухе висят обрывки старых арий.
Пшеница перешла, покинув герб, в гербарий.
В лесах полно куниц и прочих ценных тварей.

Там слышен крик совы, ей отвечает филин.
Овацию листвы унять там вождь бессилен.
Простую мысль, увы, пугает вид извилин.

Там лужа во дворе, как площадь двух Америк.
Там одиночка-мать вывозит дочку в скверик.
Неугомонный Терек там ищет третий берег.



Других примет там нет — загадок, тайн, диковин.
Пейзаж лишён примет и горизонт неровен.
Там в моде серый цвет — цвет времени и брёвен.
Потом наступила тишина. Гера открыла глаза. Пациента не было в инвалидном кресле. Там, где он сидел, лежала книга с листком дуба вместо закладки. Поэт стоял у окна. И улыбался…