Вагон

Вагон стоял на запасном пути. Никто не знал, как он здесь оказался. Среди бескрайних сибирских снегов, в ничейной полосе между фронтом красных и фронтом белых, этот царский салон-вагон цвета слоновой кости выглядел миражом. Снег валил хлопьями, укутывая бронепоезда и товарняки, но этот вагон стоял нетронутый, теплый, с заиндевевшими, но горящими мягким светом окнами.

Владимир Ильич Ленин вошел внутрь, стряхивая снег с кепки. Он не знал, как он здесь оказался. Мгновение назад он был в Кремле, правил бумаги о продразверстке, чувствуя привычную тяжесть в затылке от перенапряжения. А теперь — снег, запах старого бархата и полированного дерева.

Внутри было пусто, но горели лампы. Колеса недвижимы, время остановилось. Ленин прошелся по мягкому ковру, машинально отмечая качество отделки — буржуазная роскошь, которая так раздражала его в эмиграции, но сейчас вызывала лишь холодное, изучающее любопытство.

— Не ожидал встретить вас здесь, Владимир Ильич, — раздался спокойный, чеканный голос из полумрака соседнего купе.

Ленин обернулся. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Александр Васильевич Колчак. Он был без шинели, в простом адмиральском кителе без погон (он давно их снял после падения Омска), но держался с той подчеркнутой, старомодной прямотой, которая так бесила Ленина в кадетах и октябристах.

Секунду они смотрели друг на друга. Два человека, которые никогда не должны были встретиться лицом к лицу иначе, как через оптику прицела.

— Адмирал, — Ленин первым нарушил тишину. В его голосе не было удивления. Только привычная, диктаторская властность, даже в условиях абсурда. — Какими судьбами? Неужели Верховный правитель России решил прокатиться в вагоне первого класса, пока его армия катится к Иркутску?

Колчак усмехнулся, но глаза остались холодными. Он прошел в салон, сел напротив Ленина за столик, покрытый выцветшей зеленой скатертью.

— Мне казалось, вы должны были быть в Москве. Или вы, подобно мне, тоже всего лишь персонаж этого странного сна? Или, может быть, галлюцинация? Говорят, перед расстрелом бывает просветление.

— Расстрелом? — Ленин поднял бровь. Он присел на диван, положив руки на колени. — Вы о себе или обо мне, Александр Васильевич? Поговаривают, что чехи вас выдадут эсерам. А эсеры — народ мстительный, но без фантазии. Пуля в затылок — это так банально.

— Вы всегда мыслили категориями банальности, Владимир Ильич. Тактика, стратегия, классовая борьба. — Колчак взял графин с водой, налил в стакан. Вода была кристально чистой, но он не пил, только смотрел на игру света. — Но давайте оставим взаимные угрозы. Раз уж судьба (или провидение, во что вы, конечно, не верите) столкнула нас здесь, давайте поговорим.

— О чем? — Ленин посмотрел на него с острым, изучающим интересом. — О погоде? О том, как вы утопили Балтийский флот в ледяных могилах? Или о том, как я разогнал Учредительное собрание? Мне кажется, наши взгляды на эти события уже не сблизить.

— О стране, — Колчак поставил стакан. — О той самой России, которую вы, как и я, называете своей. Только вот ваша Россия — это проект, чертеж на бумаге. Моя — это кровь, пролитая от Балтики до Тихого океана.

Ленин хмыкнул, откинувшись на спинку. В этом жесте не было расслабленности. Это была поза человека, который чувствует свое интеллектуальное превосходство.

— Проект? А вы, Александр Васильевич, романтик. Я вас всегда считал человеком дела, полярным исследователем, а не лириком. «Моя Россия — это кровь». Красиво. Звучно. Но пусто. Кровь — это биоматериал. Из него не построишь государство.

— Из вашего «проекта», — Колчак выделил это слово, — строят виселицы. В Екатеринбурге, в Самаре, в ваших «чрезвычайках». Вы ведь знаете, что происходит? Вы отменили не просто старую власть. Вы отменили само понятие человеческой жизни, когда она не вписывается в ваши параграфы о диктатуре пролетариата.

— А вы, значит, защитник жизни? — Ленин внезапно подался вперед. Глаза его, узкие и монгольские, загорелись тем особенным огнем, который пугал даже его соратников. — Александр Васильевич, вы — адмирал. Ваша карьера — это смерть. Взрывы, торпеды, утопленные эскадры. Но вы прикрываетесь флагом и мундиром, поэтому ваше убийство — «доблесть». Я же снял этот маскарад. Я сказал: чтобы построить новый мир, старый нужно стереть в порошок. Безжалостно. Вы на Дону и в Сибири вешали крестьян за то, что они не хотели отдавать хлеб? Вешали. Но вы называли это «восстановлением порядка». Я вешаю их за то, что они хотят вернуть порядок, который вешает моих агитаторов. Разница лишь в терминологии.

— Разница в цели, — тихо сказал Колчак. — Я не имел иллюзий. Я знал, что иду по лезвию. Меня поддерживали те, кто хотел реставрации, но я не был реставратором. Я был солдатом. Моя цель — чтобы Россия не распалась на удельные княжества, пока ею торгуют в Версале. Я взял на себя ответственность за диктатуру, чтобы в момент смертельной опасности страна имела одного командира. А вы… вы превратили этот хаос в систему. Вы узаконили распад.

— Узаконил? — Ленин рассмеялся. Смех был сухой, каркающий. — Вот тут вы, адмирал, совершаете главную тактическую ошибку, которая и привела вас к тому, что вы сейчас сидите в этом вагоне, а ваши генералы сдают Иркутск. Вы не поняли природу времени. Вы говорите: «Россия не должна распасться». Но старая Россия, империя, которую вы так старательно охраняли своим «белым делом», — это труп. От нее остался только запах нашатыря. Вы пытались склеить осколки самодержавия штыками. Но штыки, Александр Васильевич, опираются на крестьянские спины. А крестьянин хочет землю. И я ему эту землю дал. Пусть через Советы, пусть через комбеды, пусть через кровь, но я дал ему Декрет. А что дали вы? «Земля будет возвращена законным владельцам после успокоения». Для мужика это означало: «Опять придет барин». И мужик выбрал меня. Не потому что он любит коммунизм. А потому что я сказал «забирай», а вы сказали «подожди».

Колчак побледнел. Он медленно сжал пальцы в кулак. Этот человек, привыкший командовать эскадрами, сейчас чувствовал себя загнанным в угол не пулями, а словами.

— Вы играете на низменных инстинктах, — выдавил он. — Вы разбудили зверя. Вы дали ему землю, но что вы построите на этой земле? Голод? Гражданскую войну, которая длится уже третий год? Вы говорите о классе, но вы уничтожили самый рабочий класс. Фабрики стоят, поезда не ходят. Вы раздали землю, но вы же ее и отбираете обратно продразверсткой! Вы обманули мужика так же, как обманываете весь мир, называя диктатуру меньшинства «властью Советов».

— Это не обман. Это историческая необходимость! — Ленин встал. Он был меньше ростом, чем Колчак, но энергия, исходившая от него, заполнила вагон. — Вы, адмирал, мыслите категориями морали. А я — категориями экономики и физики. Да, мы отбираем хлеб. Потому что без хлеба город умрет. А без города, без пролетариата, нет революции. Вы не можете накормить города, потому что ваша ставка на Антанту смешна. Америка и Англия дают вам патроны, но продают Россию. Я же беру хлеб силой, потому что это моя земля, и я на ней хозяин. Жестоко? Да. Но роды нового мира — это всегда кровотечение. Ваши «законные владельцы» — это прошлое. Мое «продовольствие» — это будущее.

— Будущее? — горько переспросил Колчак. Он тоже поднялся, и в тесном вагоне они стояли друг напротив друга, разделенные столом, как баррикадой. — Вы говорите как азартный игрок. Я видел Арктику. Я знаю, что такое холодный расчет и цена ошибки. Вы, Владимир Ильич, строите не социализм. Вы строите казарму. Вы уничтожили свободу слова, вы расстреливаете священников, вы заменили культуру агитками. Во имя чего? Во имя того, чтобы через пятьдесят лет ваши комиссары превратились в новых царей?

— А вы, Александр Васильевич, — Ленин поднял указательный палец, жест, хорошо знакомый по фотографиям и трибунам, — вы строили виселицу для большевиков, но при этом тащили за собой монархистов, которые жаждали крови. Ваше «белое дело» — это одеяло, сшитое из лоскутов старого режима. У вас не было программы, кроме «бей красных». А когда вы победите красных, что дальше? Опять Дума? Опять помещики? Опять война до победного конца? Вы проиграли не потому, что я сильнее. Вы проиграли потому, что вы — вчерашний день. Как бы жесток ни был мой «сегодня», он имеет шанс стать завтра.

— Завтра, в котором не будет России, — прошептал Колчак. — Будет интернационал. Будет федерация. Вы отдадите русский Север англичанам, Дальний Восток японцам, а Украину — кому угодно, лишь бы горели костры мировой революции. Вы — предатель национальной идеи.

— Национальная идея! — Ленин почти выкрикнул это. Его лицо исказила гримаса презрения. — Национальная идея — это щит, за который прячутся эксплуататоры, чтобы резать глотки рабочим Лодзи и Берлина. Для меня не существует «Великой России». Существует точка опоры для мировой революции. Я переверну мир, Александр Васильевич. Я заставлю гореть землю под ногами капиталистов от Лондона до Нью-Йорка. А ваша «Великая Россия», которую вы защищаете, — это только пушечное мясо для их бирж.

Тишина накрыла их. Снаружи, казалось, ветер стих. Вагон перестал покачиваться, хотя он и так стоял на мертвой ветке. Тишина была ватной, неестественной, как перед взрывом.

Колчак медленно опустился на стул. Он вдруг почувствовал невыносимую усталость. Не физическую — он привык к лишениям. Другую. Усталость от осознания, что этот маленький, лысоватый человек с острым взглядом, возможно, прав в одном: время выбрало его. И это знание было страшнее поражения.

— Что же мы наделали, — тихо сказал Колчак, глядя в столешницу. — Я. Вы. Мы оба. Мы говорим о спасении, а за нашими спинами — пепелища. Мой Иркутск, ваш Екатеринбург, десятки тысяч детей, которые никогда не увидят мирного неба.

Ленин, неожиданно для самого себя, тоже сел. Он вынул из кармана жилетки маленькую записную книжку, покрутил её в руках и убрал обратно.

— Мы ничего не наделали. Мы выполнили приказ истории, — сказал он уже спокойнее, но с металлической ноткой фаталиста. — Если бы не я, пришел бы другой. Если бы не вы, нашелся бы генерал Деникин или какой-нибудь атаман. Это не мы с вами. Это классы. Кость против плоти.

— А что останется, когда вы переломаете все кости? — спросил Колчак. — Когда от плоти останутся только рубцы? Что станется с теми, кто не вошел ни в ваш класс, ни в мою эскадру? С тем самым русским человеком, который молчит в очереди за хлебом, который лежит под забором, который уходит в леса к зеленым?

Ленин задумался. Впервые за этот разговор в его взгляде мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее неуверенность. Всего на секунду. Но Колчак, привыкший в полярных ночах различать движение во тьме, это заметил.

— Человек, — Ленин произнес это слово так, словно пробовал его на вкус. — Человек, Александр Васильевич, — это материал. Глина. Из него можно вылепить всё. Из него лепили раба, из него лепили мещанина, из него лепили винтик империи. Я буду лепить нового человека. Того, который не знает слова «частная собственность». Того, который будет счастлив, отдавая всё общине. Да, это потребует жесткости. Да, поколения пройдут через горнило. Но на выходе… на выходе будет вид, которому не нужен будет ни ваш Бог, ни ваш флаг.

— Вы говорите, как дьявол, предлагающий рай ценой свободы воли, — Колчак покачал головой. — Я не религиозен в церковном смысле, но я знаю, что человек без свободы — это не человек. Вы строите муравейник. А я… я защищал Россию, в которой человек мог быть и грешником, и святым, и дураком, и гением. Беспорядочной, глупой, но живой.

— И эта Россия проиграла войну немцам, разложилась в феврале и сдохла в октябре, — отрезал Ленин. — Живой организм, который вы так любите, сгнил заживо. Я же предлагаю ампутацию. Больно. Но остальное выживет.

— Или умрет от заражения крови, — парировал Колчак. — Вы слишком умны, Владимир Ильич, чтобы не понимать риска. Вы вводите в государство яд. Террор. Он уничтожит не только ваших врагов. Он уничтожит вашу партию. Он уничтожит вас самих. Грядет момент, когда ваши соратники, те, кто сегодня ловит шпионов и расстреливает крестьян, решат, что вы сами стали помехой для системы.

Ленин усмехнулся, но в усмешке этой не было прежней уверенности.

— Я не боюсь смерти, адмирал. Моя смерть — это лишь этап. Дело сильнее меня.

— Дело? — Колчак внезапно резко встал. Он обошел стол и остановился напротив Ленина. Теперь их разделяло лишь полметра. — Ильич, вы знаете, чем это кончится для меня. Чехи меня выдадут. Иркутский ревком меня расстреляет. Я умру, как враг. Мои ордена бросят в грязь. Мое имя станет ругательством. Но я умру с мыслью, что я не предал присягу. А вы? Вы умрете в своей постели, обожествленный, застывший в граните. Но придет время, и ваши же ученики перепишут всё, что вы написали. Они назовут вашу теорию догмой. Они построят капитализм под красным флагом. И все, за что вы боролись — мировая революция, диктатура пролетариата, — станет пустым звуком. Что вы скажете тогда?

— Вранье! — Ленин вскочил. Впервые он потерял контроль. Слова Колчака попали в цель, в ту самую точку, где личная вера граничила с политическим расчетом. — Это вранье! Капитализм под красным флагом — это оксюморон! Мы идем к коммуне!

— К коммуне, — повторил Колчак. — Вы правда верите, что ваш народ готов к коммуне? Народ, который веками жил с топором и сохой? Вы дадите ему власть, а он выберет барина. Вы дадите ему заводы, а он их разворует. Вы убьете интеллигенцию, и некому будет учить детей. Вы проиграете войну с будущим еще до того, как она начнется.

— Тогда что? — Ленин вдруг задал этот вопрос не как вождь мирового пролетариата, а как человек, который впервые за много лет усомнился. Он посмотрел на Колчака устало, с той долей уважения, которое умный борец испытывает к умному врагу. — Что вы предлагаете, адмирал? Если бы вы победили? Если бы прямо сейчас, в этом вагоне, вы могли бы нажать кнопку и отмотать время? Вернули бы вы Николая? Корнилова?

— Нет, — твердо сказал Колчак. — Николай слаб. Корнилов — авантюрист. Если бы… если бы я мог… — он замолчал, собираясь с мыслями. — Я бы не допустил Февраля. Или, допустив, не отдал власть Керенскому. Но это история. А сейчас… сейчас я, возможно, предложил бы вам сделку.

— Сделку? — Ленин насторожился. Хищник проснулся в нем снова, но любопытство пересилило. — Какую?

— Прекратить это безумие. — Колчак широким жестом обвел пространство, имея в виду не вагон, а всю страну. — Я отдаю вам власть в Сибири. Формально. Мои офицеры складывают оружие, если вы гарантируете жизнь им и их семьям. Никаких «красного террора», никаких чрезвычаек. Вы получаете единую страну, от Польши до океана. А я… я ухожу. Уезжаю. В эмиграцию.

Ленин смотрел на него долгим, немигающим взглядом. Потом тихо рассмеялся.

— Наивный. Вы наивны, адмирал, как юнкер. Вы предлагаете мне честную игру. Но вы забываете, что у меня нет права на честную игру. Мне нужна не просто земля. Мне нужна абсолютная победа. Мне нужно, чтобы каждый офицер, каждый юнкер, каждый кулак знал, что его ждет. Страх — это единственное, что удерживает массы. Если я объявлю амнистию, завтра же поднимутся мятежи. Мое государство держится на крови. Как только я перестану лить кровь, оно рухнет.

— Значит, вы признаете, что ваше государство — это машина смерти, которая может работать только убивая? — спросил Колчак.

— Я признаю, что это — реальность, — жестко ответил Ленин. — Идеализм, Александр Васильевич, это прекрасно для поэзии. В политике побеждает тот, кто готов идти по головам. Вы не были готовы. Вы хотели спасти Россию, сохранив ей душу. Я спасаю тело, даже если душа временно умрет. Потом, может быть, она возродится. Новая душа.

— Не возродится, — Колчак покачал головой. — Если вы уничтожите сейчас всё, что звалось Россией, вы никогда этого не соберете. Вы создадите не новую душу. Вы создадите пустоту. А пустота, Ильич, заполняется не духом, а звериным оскалом.

В этот момент вагон качнуло. Впервые за всё время. Стекло в окне покрылось трещиной. Снаружи послышался далекий гул — то ли канонада, то ли поезд, идущий по соседней ветке. Время, казалось, начинало свой бег заново.

Ленин и Колчак переглянулись. Иллюзия вечности рассеивалась. Они снова становились врагами. Ленин — председатель Совнаркома, готовящийся к наступлению на восток. Колчак — узник, ожидающий своей участи в этом самом вагоне, который вот-вот возьмут красные.

— Уходите, — вдруг сказал Колчак. — Вам пора. Вам нужно править. Мне — умирать.

— А что, если я предложу вам свою сделку? — неожиданно для самого себя произнес Ленин. — Переходите ко мне, Александр Васильевич. Вы — талантливый гидрограф, ученый. Ваши знания нужны новой России. Забудьте о политике. Займитесь Северным морским путем. Я дам вам возможность работать.

Колчак поднял бровь. Это было неожиданно. В этом предложении он вдруг почувствовал не цинизм, а странную человеческую слабость. Ленину, возможно, надоело быть одному среди своих. Ему нужен был оппонент, равный, которого можно переубедить, которого можно сломать не пулей, а словом. Или, может быть, это была последняя попытка спасти хоть что-то от той самой «России», которую Ленин отрицал на словах, но которая жила в нем глубоко, в подсознании.

— Вы предлагаете мне предать честь? — спросил Колчак тихо. — Я присягал не вам. Я присягал тому, что вы разрушаете.

— Честь? — Ленин скривился. — Вы умрете с честью. Ваши люди будут перебиты. Ваше имя будет вычеркнуто из истории на сто лет. А я построю флот. Может быть, даже назову ледокол в вашу честь. Но уже без вас. Что вы выберете: ледокол при жизни или мученический венец?

Колчак подошел к окну. Сквозь морозные узоры было видно, как по насыпи движутся фигуры красноармейцев в буденовках. Они окружали вагон. Время вышло.

— Мученический венец, — сказал Колчак, не оборачиваясь. — Это единственное, что я могу оставить своим детям. Память о том, что русский адмирал не сдался интернационалисту. Простите, Владимир Ильич. Мы с вами стоим по разные стороны не только баррикад, но и вечности.

Ленин молчал. Он вдруг осознал, что этот разговор был не просто диалогом. Это был суд. И сейчас, глядя на прямую спину Колчака, он чувствовал себя не судьей, а подсудимым. Потому что у этого врага была та самая «цельность», которую Ленин давно вытравил в себе, заменив на «революционную целесообразность».

— Жаль, — сказал Ленин. — Вы были бы полезны.

— Я был полезен России, — ответил Колчак. — А вы… вы будете полезны мировой революции. Только не забудьте, что мировую революцию делают люди. А люди, у которых нет родины, — это не солдаты. Это наемники. И однажды наемники предают своих хозяев.

Ленин нахлобучил кепку. Он направился к выходу, но на пороге остановился.

— Последний вопрос, Александр Васильевич. Если бы не я… если бы не вы… могла ли Россия остаться Россией?

Колчак обернулся. Его лицо было спокойным, как замерзшее море.

— Нет. — Он ответил без колебаний. — Она уже умерла. Мы с вами — могильщики и палачи. Вопрос только в том, кто напишет на надгробии эпитафию, а кто — проклятие.

Ленин кивнул, словно услышал ответ, который ожидал. Он вышел из вагона в снежную круговерть. Красноармейцы, увидев его, замерли, отдавая честь — кто как умел. Ленин не глядя махнул рукой в сторону вагона.

— Там... адмирал. Обращаться по уставу. И без самосудов.

Он пошел прочь, в сторону броневика, но через несколько шагов обернулся. Вагон цвета слоновой кости уже казался призраком среди снега. В окне Ленин увидел силуэт Колчака. Тот стоял неподвижно, глядя вслед.

Ленин подумал о том, что через несколько месяцев Колчака расстреляют. Об этом он знал точно. Он знал и то, что это будет правильно с точки зрения классовой борьбы. Но почему-то сейчас, в этой ледяной пустоте, правильность казалась не такой безусловной, как в теплом кабинете в Кремле.

Он вспомнил слова Колчака о том, что ученики перепишут всё. «Вранье, — мысленно сказал себе Ленин. — Мы не дадим им переписать. Мы построим такое общество, где никто не посмеет переписать».

Но снег падал на плечи, и Ленин вдруг почувствовал себя бесконечно одиноким. Он победил. Но цена этой победы сейчас, в разговоре с мертвецом (а Колчак уже был для него мертвецом), показалась ему слишком высокой. Не потому, что ему стало жаль адмирала. А потому, что вместе с адмиралом уходило что-то, что Ленин до сих пор считал пережитком, а теперь вдруг ощутил как опору. Уходила та самая нерациональная, жестокая, но великая страна, которую они оба пытались спасти по-своему. Ленин спасал её будущее, убивая настоящее. Колчак спасал настоящее, не понимая, что у него нет будущего.

Фигура Ленина растворилась в метели. А в вагоне Колчак сел за столик. Он взял тот самый стакан с водой, который так и не выпил. Вода начала замерзать, превращаясь в лед.

«Красивая смерть, — подумал адмирал. — В этом вагоне. В тишине. Как на дрейфующей льдине».

Он подумал о том, что их диалог не имел смысла. Они не слышали друг друга. Но, может быть, в этом и есть трагедия России: два умнейших человека своей эпохи, готовые умереть за неё, говорят на разных языках и не могут остановить бойню, потому что каждый считает свой язык единственно верным.

Колчак закрыл глаза.

За окном красноармейцы, сбившись в кучу, курили самосад. Они не знали, что в вагоне происходит. Им было приказано ждать.

А между тем, в том пространстве, которое находилось вне времени, между Москвой и Иркутском, между прошлым и будущим, остался только этот вагон. И два сознания, столкнувшись, оставили в истории трещину, которая не заживет еще сто лет.

Итог был непредсказуем, потому что его не было. Победитель ушел в метель, чувствуя горечь поражения. Побежденный остался сидеть в бархатном кресле, чувствуя странное спокойствие победителя.

Они поменялись местами, сами того не заметив.

Ленин, шагая к своему броневику, вдруг остановился и вынул записную книжку. На чистой странице он написал: «Колчак — не враг. Враг — система, породившая и меня, и его. Систему мы сломали. А что взамен?»

Он посмотрел на эту фразу, зачеркнул её и написал сверху: «Тезисы о продовольственной диктатуре. Усилить реквизиции в Сибири. Окончательно добить белогвардейщину».

Зачеркнутое осталось. Оно было видно под чернилами. Как та правда, которую нельзя сказать вслух, но которая живет внутри.

Вагон с Колчаком ушел в историю. А Ленин ушел в Кремль, чтобы строить мир, который никогда не будет таким, как он его задумывал, потому что в фундамент этого мира была заложена не только классовая ненависть, но и та самая невысказанная, запрещенная тоска по цельной России, о которой говорил адмирал.

И через сто лет, когда их имена снова встанут рядом на страницах учебников — палач и мученик, вождь и враг, — потомки будут гадать: о чем же они говорили в тот последний час? И были ли у них шанс договориться?

Шанса не было. И в этом непредсказуемый итог. Потому что если бы они договорились, если бы Ленин согласился на амнистию, а Колчак пошел на службу, то исчезла бы та пружина, которая закрутила историю в тугой узел. Не было бы ни красного проекта, ни белого мифа. Была бы просто усталая, серая, но живая Россия. Но её не случилось.

Вместо неё случился вагон, стоящий на запасном пути, и два человека, которые могли понять друг друга, но не имели на это права.

Снег засыпал следы Ленина. Вагон номер такой-то, царский салон-вагон, так и остался стоять на ветке. В исторических документах нет ни слова о том, что в нем произошло. Но когда через много лет рабочие разбирали эту ветку, они нашли в щелях полированного стола засохшую чернильную кляксу, а на подлокотнике дивана — глубокую царапину, похожую на букву «К».

Больше ничего не нашли. Только тишину. Ту самую тишину, которая наступает, когда два урагана, столкнувшись, уничтожают друг друга, оставляя после себя штиль.

Но штиль этот был обманчив. Ветер уже дул с другой стороны. И у нового ветра было новое имя. А те двое остались на страницах истории, застыв в вечном споре, который так и не был завершен.