Оливер Констебл, мельник и пекарь

том 1 (из 3)
***
I. ФРИАРТОНСКАЯ МЕЛЬНИЦА 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ ОЛИВЕРА КОНСТЕБЛЯ 3. ОБЪЯВЛЕНИЕ ОЛИВЕРА
 4. ОСТРЫЙ СПОР 86 5. ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА 112 6. ЛУИЗА И КЭТРИН ХИЛЛИАРД 136
7. КАК МИССИС ХИЛЛИАРД И КЭТРИН ОЦЕНИЛИ ПОСЛЕДНЕГО СВЯТОГО ДЖОРДЖА ФРАЙАРТОНА
8. ПРОКЛАМАЦИЯ ОЛИВЕРА НА МЕЛЬНИЦЕ И В ХЛЕБОПЕКАРНЕ 193
 IX. НОВЫЕ НАНИМАТЕЛИ ФЕРМЫ КОПЛИ- ГРЕЙНДЖ 227
***
ГЛАВА I.

 ФРИАРТОНСКАЯ МЕЛЬНИЦА.


 СТАРЫЕ мельницы, построенные для работы на гидроэнергии, — это, как правило, живописные объекты в ландшафте. Они всегда выигрывают за счет своего расположения. Конечно, они не могут похвастаться обширными видами, если стоят на низменностях, где есть перепад высот. Но вода — их конек, а там, где есть вода, обычно есть и лес. Мои читатели без труда дозвонятся
перед их мысленным взором встают приятные картины таких мельниц с их
спокойными плотинами и сверкающими водосливами, огромными
мельничными колесами и шумными молотильными барабанами, пыльными
мешками и такими же пыльными мельника;ми, которые так прославились
своими белыми халатами, что дали название одному из видов
пыльцевых растений. Мельница и вода, колесо и человек — все это
расположено в зеленом уголке, утопающем в листве, который резко контрастирует с
серыми голыми холмами, на которых ветряная мельница простирает свои гигантские
руки и машет хлопающими парусами. Старинные водяные мельницы увековечены в картинах и песнях
От тех времен, когда художник Констебл любил изображать на холсте
такую же мельницу в Саффолке, какую он знал в юности, до
более поздних времен, когда Теннисон написал свою идиллию «Дочь мельника».

Из всех мельниц, места для которых выбирались с учетом близости к воде,
хотя мельники — не предвосхищая возражений мистера Раскина — задолго
до наших дней с помощью техники научились справляться с сезонами
засухи, ни одна не была столь живописной в своем роде, приятной для
всех органов чувств, более домашней.
спокойный и сладкий, как гнездо дрозда или пучок первоцветов, чем
Фрайартон Милл в Холмшире. Это было так очевидно приятному глазу
и приобрело такую известность благодаря этому желанному
качество, которому было позволено оставаться там, где оно было построено
в примитивные спокойные времена, в двух шагах от парка
Копли-Грейндж, и на виду у всего поместья. На самом деле было
обнаружено, что, подобно тем счастливым случайностям, которые приводят к появлению
наклоняющихся башен и шепчущих галерей и которые невозможно повторить,
с какой-либо уверенностью в успехе, безразличие к эстетике, которое
заставило старого сквайра Копли-Грейнджа позволить мельнику своего времени
возведение мельницы рядом со своим сеньором было, как ни странно, вознаграждено
потомки или преемники сквайра получили в подарок
один из самых изысканных образцов того, что мы можем назвать ландшафтным совершенством — дом
лев, который, поскольку современные сквайры не были нуждающимися людьми и в дальнейшем
усвоили современную культуру красоты до кончиков пальцев, у них бы
не было недостатка во многих обширных акрах. Если бы правящий мельник и
Если бы владелец Фриартонской мельницы оказался настолько вандалом, что предложил бы ее снести — а он мог бы это сделать, поскольку она была куплена его предками вместе с некоторыми пастбищами, принадлежавшими первоначальному сюзерену, — он бы поверг в ужас всех своих вышестоящих по социальному положению соседей.

 Потеря Фриартонской мельницы во многом лишила бы живописный Копли-Грейндж всех его преимуществ, связанных с лесом и рекой. Ибо, к глубокому сожалению своих младших сыновей и дочерей, их предок при втором Георге взял на себя эту обязанность, не считаясь со вкусами и чувствами других.
Его праправнуки снесли жемчужину — беспорядочно нагроможденную,
неудобную, полуразрушенную усадьбу елизаветинской эпохи. И он
заменил ее удручающе массивной квадратной каменной глыбой, в
которой он и архитектор, по сути, мало что придумали, кроме
помпезного выражения своих представлений о просторе и комфорте.
То немногое, что выходило за рамки этих прозаических требований,
принесло сомнительные плоды в виде итальянского портика. Современники несчастного сквайра сочли его элегантным и классическим.
об этом размышляют его наследники. Еще через несколько лет его стоимость может снова вырасти.
Его могут ценить как свидетельство былого стиля, как отражение
тенденций того времени, как ключ к преобладанию коричневого
цвета в работах художников и к выбору сюжетов на картинах Ричарда
Уилсона, а также как указание на что-то еще столь же интересное.
Но в наши дни, с которыми, в конце концов, связано большинство представителей этого поколения, это считалось нелепой чепухой.


Живой представитель семьи из Копли-Грейндж сделал все, что мог, чтобы исправить роковую ошибку своего предка.  Он
По достижении совершеннолетия он унаследовал сбережения, накопленные за время его долгого пребывания в статусе несовершеннолетнего.
Он также был управляющим крупного фонда, который его благочестивый и
милосердный предшественник завещал на содержание ряда богаделен в Копли-Грейндж. По удивительному стечению обстоятельств, если не по явному вмешательству Провидения, как склонен был думать молодой сквайр,
это пожертвование было оспорено в судебном порядке и оставалось в подвешенном состоянии до тех пор,
пока юристы не содрали с него все, что можно, так что возрождение этого фонда стало символом на все времена.
Это выпало на долю человека из XIX века. Он улучшил ситуацию. Вместо того чтобы построить ряд обычных коттеджей из красного кирпича с небольшими двориками, которые могли бы стать уютным домом и местом для отдыха для двадцати старых работников Копли-Грейндж и их престарелых супругов, он пролил свет на вопиющее невежество разрушителя елизаветинской усадьбы, построив в непосредственной близости от Копли-Грейндж террасу из изящных домиков с фронтонами, многостворчатыми окнами и дымоходами, а также с садами, зарослями и лужайками.
Чтобы привести их в порядок, потребовалось несколько опытных садовников, специально отобранных для этой цели.
Наконец он построил крошечную часовню при богадельне в строгом соответствии с принципами средневековой архитектуры.
Резьба внутри и снаружи, витражи, фрески, латинские тексты, которые для прихожан могли быть греческими или древнееврейскими, перезвон колоколов — все это могло бы стать гордостью путеводителя по графству.

Другой вопрос, были ли несчастные старики, число которых теперь сократилось до восьми и вкус которых вряд ли можно было назвать изысканным,
Достигнув той стадии, на которой незадачливый предок сквайра совершил свою оплошность, он не чувствовал себя чужим, обиженным и устраивал
шуточные представления в своих новых покоях. Обстановка, включавшая в себя
бесконечные продуваемые сквозняками углы и неудобные, опасные лестницы, ведущие
вверх и вниз, приводила обитателей богадельни в замешательство и вызывала у них
чувство неловкости. Этих пенсионеров переселили из уродливых домов в дома, соответствующие их способностям, а значит, и их представлениям о комфорте. Стариков и старух, которые были слишком стары, чтобы учиться, выбирали в соответствии с правящей партией.
По воле и с удовольствием сквайра и его жены, а также с оглядкой на
седые бороды измученных трудом работников и гладкие серебристые косы их жен,
а также на то, что супруги не прочь вооружиться палками из терновника и
очками в серебряной оправе, а также на их в целом хорошее поведение и
то, что можно было бы счесть их пунктуальным и благопристойным
посещением ежедневных служб капеллана.

Вполне естественно, что получатели щедрых даров сквайра не были особо
благодарны за то, как их преподнесли. Они были слишком
практичная и не склонная к сантиментам, она не смогла отказать в приюте, который, в конце концов, был гораздо лучше богадельни. Но старая миссис Скад смело выразила тайные мысли шести из восьми женщин, заявив, что «хотела бы, чтобы леди Сквайр сама попробовала помыться и посмотрела, понравится ли ей это в мерзкой холодной общей прачечной, куда может прийти кто угодно».
Половинки и четвертинки, и кому нужна эта настырная, назойливая миссис Уэбб,
или хитрая Энн Соул, которая приходит и забирает поношенные рубашки их стариков и их собственные штопаные чулки, когда они уже...
Привыкла мыться в тепле и уюте, у себя в комнате, на собственном теплом
камине, где никто не мог подглядывать, без разрешения хозяйки дома? Ах!
В те времена она была хозяйкой в своем доме и не была обязана читать
молитвы по прихоти господ. Хотела бы она знать, что хорошего это
принесло бы ее бедной старой душе? Это «могло бы
поднять настроение» ее благодетелям, ведь им всегда везло, но навязанные
молитвы никогда не приносили им пользы, как они сами говорили.
Она поклялась на Библии.

 И старый мистер Фрай (все члены колонии, оказавшиеся в затруднительном положении, были
Мистер и миссис между собой, разве что в случае несчастной
старая дева, которая упустила свой след, как Энн подошва) смело определен
мнения о своих братьях, когда он протестовал он отдал бы все их
fandangles в кустарниках и траве, что не хорошо сэкономить на
визг птиц в воздухе, как ему не разрешили положить палец на,
для его старый грядка с капустой, где, как все знали, он Риз в
белая сердцем капуста в приходе, если не сказать для его свиней-ячмень,
где, когда он может делать работу дважды день, и было хорошо-к-делать—никогда
думая о том, что его ждет, — а некоторые из присутствующих могли бы засвидетельствовать, что он
кормил отборных свиней, на которых было приятно смотреть.

Таким образом, встал вопрос о том, в полной ли мере владелец Копли-Грейндж
осуществил намерение своего предшественника — всегда предполагая, что оно было
добрым, а не показным или эгоистичным, — как он был твердо убежден,
что так и сделал, несмотря на то, что злился из-за неблагодарности и
недовольства бедняков. Или же он служил самому себе и до самой смерти
предавался своему увлечению, вместо того чтобы любить ближнего.

Когда все было готово, богадельни Копли-Грейндж представляли собой всего лишь новодел.
Но у сквайра был слишком тонкий вкус, чтобы предпочесть новоделу настоящий
антиквариат — мельницу Фрайартон, которая, конечно, не принадлежала ему, но
находилась в двух шагах от его владений.  Поскольку он старался поддерживать
с мельником наилучшие отношения, сквайр льстил себе, что мельница в такой же
безопасности, как если бы находилась в его собственных руках. Он мог в любое время
проводить своих гостей по нему во время самых коротких прогулок.
Он так распорядился, чтобы перед ним открывался вид на старые терновники, что
Мельница представляла собой очаровательную виньетку, открывавшуюся из окон большой гостиной.

 На здании не было никаких надписей, и не сохранилось никаких архитектурных памятников, по которым можно было бы определить, когда была построена мельница Фрайартон.
 Народная традиция, которая всегда относит строительство мельницы к эпохе доброй королевы Бесс, как будто в английских анналах она была золотой, а не железной, ошибочно приписывает ей эту дату. Несомненно, он был настолько стар, что даже его грубоватые мельники гордились его возрастом и берегли его, как человек, который в шестьдесят, а то и в семьдесят лет не обращает внимания на свои годы и не обращает их в ничто.
Шестьдесят и десять лет — это возраст, когда человек может гордиться своими достижениями и бережно хранить их в памяти.
Начиная с восьмидесяти лет. Все вокруг мельницы, кроме железных механизмов,
которые были скрыты от глаз, было покрыто белой пудрой, серебристо-серым,
насыщенным коричневым, шалфейно-зеленым, оливково-зеленым, тускло-
малиновым и темно-оранжевым налетом от мха и лишайников. Ни одна
художественная школа не смогла бы так раскрасить цвета. Здание стояло
так же близко к воде, как старый венецианский дворец к каналу. В английском климате это место, должно быть, было невыносимым для любого мельника, который не был застрахован от болезней легких.
и ревматизма, от которых страдает английская плоть, не было бы, если бы вода, которая во время паводков омывала стены мельницы, не стекала в реку прямо под плотиной.
Течение всегда было быстрым, поэтому вода уносила с собой большую часть
испаряющихся веществ, никогда не застаивалась в заводях и даже в самые засушливые периоды не пересыхала на отдельных участках русла, не выделяя при этом вредных миазмов. Еще одной защитой для мельника
и его семьи был двухэтажный жилой дом с каменной крышей,
построенный под прямым углом к мельнице и занимавший всю ее ширину.
Его двор располагался на возвышенности, вдали от воды, и естественный дренаж отводил влагу из почвы. Фактические доказательства
устранили все подозрения в том, что Фрайартонская мельница,
как и особняк Копли-Грейндж, стоявший чуть поодаль от того, что
все еще называли «ручьем» или «ручьем Буллера», были заражены
какой-либо болезнью. На памяти самого старого жителя Фрайартона
(а он был в
Богадельни Копли-Грейндж), в целом более крепкие и долговечные, чем
Две семьи, на протяжении многих поколений жившие на мельнице и в усадьбе,
переехали в новое место.

 На фасаде мельницы, обращенном к воде, со второго
этажа открывалась деревянная галерея с причудливой резьбой, какие можно
встретить в Нюрнберге и некоторых старых немецких городах. Изначально она предназначалась для хранения мешков с кукурузой или мукой, которые поднимали или опускали с помощью крана на узкую дорогу — достаточно широкую, чтобы по ней могла проехать одна повозка с лошадьми, — которая проходила между мельницей и водой. Галерея имела
Для этой цели она уже не годилась, так как ее вытеснили другие, более совершенные приспособления, установленные по другую сторону мельницы.
А большая ива, которой позволили разрастись, еще больше
препятствовала движению по дороге, сужая ее до пешеходной
тропы, раскидывая корни и нависающие ветви над водой. Но
уважение, с которым относились ко всем признакам древности мельницы,
не только спасло галерею от разрушения, но и позволило сохранить
ее первоначальный облик, благодаря чему она до сих пор иногда используется.
склад для мешков с мукой. Чаще всего его использовали как смотровую площадку,
которую мог занять мельник, — место, где он мог покурить трубку и
полюбоваться водой у себя под ногами. Сюда могли приходить
благородные господа из Копли, чтобы побродить и поглазеть на
парк Копли-Грейндж, который отделялся от мельницы только ручьем
и низким забором.

Парк был совсем небольшим, но местность была холмистой, и на ней росли папоротники, старые терновники, орешник, ежевика, а также несколько величественных дубов и буков.
долины и динглы, которые, казалось, простирались далеко и широко.

В два сезона года вид из галереи Фрайартона
Мельница, которая не простиралась за пределы парка и имела возражения, если хотите
, быть запертой, ‘ручной и домашней’, образованная в то же время
отведите время для почти идеального участка леса, в то время как хорошо ‘выдержанный’
Георгианский дом с итальянским фасадом на переднем плане остановился
едва не став бельмом на глазу. В конце весны, когда нежная зелень
бука и дуба контрастировала с темной зеленью ели,
меня радовали белые цветы дикого дрока и грушевых деревьев;
когда узловатые кусты боярышника в тусклом свете раннего утра
или поздних сумерек стояли увенчанные, как ‘старцы’, или во славе
полдень склонился, как невесты под вуалью; когда гроздья красного мая и шипы
каштана с красными цветами — завезенного, чтобы конкурировать с местными
деревьями — придали полутропический блеск сладкой английской чистоте
окраска; когда газон внизу был кое-где бледно-золотым с
первоцветами или туманно-голубым с гиацинтами; когда черные дрозды и дроздихи
Они открыто и без стеснения пели своим подружкам на каждом брызге, и из укромных ложбинок доносились
кукушечье кукованье и воркование горлиц. Когда первый соловей наполнял ночь
напевными трелями и изливал свою страсть, пока она не поднималась
жидкой чистотой над монотонным шумом и журчанием воды, тогда
Копли-Грейндж-парк и Фрайартон-Милл были на втором месте по красоте. Осень подходила им даже больше, чем весна.
Ничто не могло сравниться с изысканной насыщенной сладостью и нежной
деликатессностью спелого коричневого каштана, выпадающего из скорлупы.
Трава цвета нильской воды в октябрьской прохладе;
когда пять пальцевидных листьев каштана и кленовый лист-лоза
пылали кукурузным цветом; когда дуб был красновато-коричневым,
бук и черешня — малиновыми, темнеющими до пурпурного или с алыми прожилками;
Береза, вяз, солома и нарциссы; когда папоротник был
ржаво-красным; когда тишину земли, отдыхающей от трудов своих,
нарушали лишь трель малиновки и отдаленный лай собаки, а между
землей и пятнистым небом висела пелена тумана.

Но и зимой, когда ручей Буллера был покрыт сосульками, и
‘ревущий и вздымающийся’ после того, как он преодолел свои замерзшие границы, и
трава была пожухлой, а ветви деревьев казались голыми и черными,
если только солнечный свет не попадал на те, что были поблизости, и не высвечивал
их пушистый серый окрас и голубой налет сливы, парящий над
ветками и буржуйками; или когда они были покрыты инеем или
покрытый снегом, выделяющийся мертвыми холодными массами на фоне
свинцово—серых облаков - парк, вид с галереи мельницы,
Ни один закаленный путешественник, способный стойко переносить онемение пальцев ног и покалывание в руках, не стал бы его презирать.

Во дворе перед мельницей росло собственное дерево, круглоголовка
густая шелковица, в то время как сам дом был покрыт несколькими
старомодными розовыми кустами, в том числе месячной розой, которая не
дождался июня, но в начале мая разослал свои фарфорово-розовые бутоны и
любезно продолжал поставлять большими партиями различные оттенки
пурпурных, слабо пахнущих роз, из месяца в месяц, до
Ноябрь, если бы зима не была суровой. Другие розы, noisette
и малиновый — приобретающий более тусклый фиолетовый оттенок, который, возможно, ближе всего к «синим розам» по степени выцветания, — цветут строго в июне и
Июль выдался жарким, и розы распустились одним махом, но они сполна
компенсировали свою непреклонность в этом отношении, когда
расцвели, осыпав двор и берега ручья щедрой россыпью
рассыпающихся лепестков, которые целыми днями лежали на
берегу, пестрые, как маргаритки, беспристрастно разделенные
на цвета Йорка и Ланкастера.
как и другие реки, которые становились желтыми от золота или красными от крови.
С одной стороны дома в течение целых двух недель, если лето не было дождливым,
радовали глаз роскошные алые розы без единого зеленого листика.
А что касается белых, как слоновая кость, роз-нуазетт, то полураспустившихся бутонов и цветов на ветке можно было насчитать до пятидесяти, и одна гроздь могла бы заполнить один из безумных, покачивающихся бокалов Констебля.

Когда-то самое старое из этих розовых деревьев, которое называли «шелковичным кустом», служило цветочным садом при мельнице.
Раньше вместо леса или скалистого перевала на сцене изображали ветку дерева или несколько камней.
Затем обитатели мельницы стали менее примитивными в своих представлениях и не так легко сдавались. Жена мельника
оградила свой двор нарциссами и гвоздиками,
анютиными глазками и подсолнухами, и так продолжалось до тех пор, пока двор не превратился в обнесенный стеной сад, в котором, помимо абрикосовых деревьев, раннего гороха и картофеля, были грядки с георгинами и шалфеем, а также ящики для выращивания герани и вербены.
за террасами и оранжереями Копли-Грейндж.

 Но какими бы прекрасными ни были Фрайартонская мельница и Копли-Грейндж,
их владельцы не избежали проклятия человечества, и мертвые
покоились одновременно и в мельнице, и в усадьбе. Старый Питер
Констебль выплатил свой последний долг и воссоединился со своими предками.
Его жизнь была полна дней и почестей, которые не может не принести честная, активная и полезная жизнь.
Жена сквайра унаследовала так мало сил, что умерла, изнемогая от необходимости поддерживать достоинство и утонченность
Она была замужем и родила троих детей, не достигнув и двадцати пяти лет.





ГЛАВА II.

 ВОЗВРАЩЕНИЕ ОЛИВЕРА КОНСТЕБЛА.


 ФАН КОНСТЕБЛ сидела в гостиной мельницы в ожидании возвращения брата с последнего семестра в Оксфорде. В мельничном амбаре может быть своя гостиная, а его сын может учиться в Оксфорде, и не в качестве слуги, как это было принято в старину, а по опыту современной Англии.


Старый Питер Констебл, унаследовавший от отца не только
Фрайартонская мельница и ее луга, а также главный хлебопекарный завод в городе Фрайартон принадлежали ему.
Он владел и другими мельницами и умер состоятельным человеком.
Он мог бы переехать в более престижный район и содержать заведение гораздо более высокого уровня, чем Фрайартонская мельница, не выходя при этом за рамки своих возможностей. Но он не стыдился ни своего происхождения, ни своего дела.
Он был непритязательным человеком и почти с такой же инстинктивной и безусловной любовью гордился своим старым домом, как его сосед-сквайр превозносил его в соответствии с последними веяниями моды.

Единственный сын мельника и пекаря в детстве выделялся среди сверстников.
Он учился в Фрайартонской гимназии, которая была довольно известна среди
других гимназий и заслужила хорошую репутацию благодаря тому, что выпускала
юношей, которые получали стипендии и со временем становились членами и наставниками
оксфордских колледжей. Школа стремилась поддерживать свою репутацию и, по
словам учителей, подталкивала перспективных учеников к получению ученых степеней.
Случай Оливера Констебла не стал исключением.
Казалось, он просто выполняет свою часть обязательств,
После того как он был старостой в Фрайартоне, он поступил в Оксфорд
и сразу же доказал правильность своего решения, получив стипендию,
хотя его отец был достаточно состоятельным человеком, чтобы не
возражать против того, чтобы полностью оплачивать обучение сына в
колледже.

Старый Питер Констебл по-прежнему не видел ничего предосудительного в том, чтобы содержать сына в Оксфорде.
В конце первого семестра между отцом и сыном произошел разговор, который может показаться невероятным, но на самом деле имел прецедент в жизни одного шотландского графа и его наследника. Мельник, как
Старый граф Элгин, весьма довольный успехами своего сына,
решил вознаградить его, отправив ему чек на такую сумму,
которую, по мнению старшего, он мог себе позволить, не считая доходов младшего,
и велел ему потратить деньги так, как ему заблагорассудится.
И молодой мельник, как и молодой граф, вернул чек с
благодарностью за проявленную доброту и сообщил, что деньги ему не нужны: у него и так достаточно средств на ведение войны.
Он предпочел бы, чтобы эта сумма была потрачена на
чтобы доставить особое удовольствие отцу, который был бережлив и воздержан в своих привычках, или сестре Фан, которая, будучи
девочкой — единственной дочерью в семье, оставшейся без матери, — нуждалась в особой заботе.

Оставалось только гадать, пойдет ли молодой мельник по стопам своего отца, который был необычайно сдержан, и станет ли он таким же патриотом, как и его отец.

Но, несмотря на гордость и уверенность Питера Констебла в своем сыне,
он не без сожаления согласился на то, чтобы в доме Констеблов остался только один мальчик.
Он отказался от старой дороги, которая, по мнению Питера, была самой безопасной и приятной в мире и по которой для юного Оливера шли его отец, дед и прадед. Констебли не принадлежали к знати, и их род не восходил к
прапрадеду, но в Фрайартонской мельнице и пекарне Фрайартона
они жили по меньшей мере в трех поколениях. Мельница и пекарня
процветали под управлением констеблей и славились на всю округу
своей чистой, хорошо перемолотой мукой и честностью.
Замесил тесто для хлеба, как и следовало ожидать от человека, не лишенного недостатков.
Посох жизни, сохранившийся почти в первозданном виде, стал благом для
общины, а община, в свою очередь, вознаградила своих верных слуг, став их постоянными покровителями.

 Конечно, мельница и пекарня перейдут к другим владельцам, если Оливер станет ученым и джентльменом, если только Фан не выйдет замуж за мельника и пекаря, что казалось маловероятным. В целом,
как ни здраво рассуждал Питер о том, что Оливер — гордость и даже
честь своего народа, мельник был бы рад, если бы его сын
Он остался в том же положении, что и прежде, и принял из его ослабевших рук управление старой мельницей, которая, по мнению ее владельца, была для него почти тем же, что «родители, дети и жена».

 События складывались иначе, а Питер Констебл был скромным, справедливым и даже великодушным человеком.  Он не стал бы противопоставлять свое мнение общему мнению тех, кто должен был знать лучше, — ученых мужей и священников из Фрайартонской гимназии. Старый Питер не позволил бы своим предубеждениям и предрассудкам помешать Оливеру подняться по карьерной лестнице, если бы тот этого захотел.
Хотя, по мнению Питера, такое восхождение было бы
Очень часто этот процесс был неудобным и не заслуживающим доверия. Он не стал бы заставлять юношу жертвовать честолюбием, которое, учитывая его способности, могло быть вполне естественным и уместным, ради сохранения старых традиций.

 Что касается Оливера, то он живо откликался на призывы своих первых учителей. Он с энтузиазмом относился к колледжам и университетскому образованию.
А юная Фан с еще большим энтузиазмом, чем ее брат, относилась к новым знакомствам и достижениям. Она поставила перед собой цель
С упорством и безрассудством, свойственными женщинам,
с того самого дня, как Оливер уехал в колледж, она готовилась стать
в недалеком будущем достойной сестрой и подходящей спутницей жизни
великого ученого — высокопоставленного церковного деятеля или
почетного судьи.

 Так же и Питер пытался подчиниться воле Провидения
и силе обстоятельств. На самом деле он был слишком стар, чтобы начинать
курс обучения и выглядеть достойно в роли отца одного из
магнатов, чьи лавры были завоеваны так быстро и легко — по мнению Фана.
воображение. Он прекрасно знал, что, хотя его мальчик по-прежнему был для него тем же, что и прежде, и вернулся домой после долгих каникул, к большому неудовольствию Фана, не забыв ни одной мелочи из прежней жизни и не испытывая отвращения к ним, хотя Оливер, как и всегда, был совершенно естественен и невозмутим и помогал отцу вести бухгалтерию и управлять большим бизнесом и многочисленными слугами, во всем полагаясь на молодого человека, со временем...
Из-за того, что у Оливера совсем другая профессия, отец и сын не общаются.

Уже сейчас, в разгар приверженности сына первым узам,
отец признал это со странной смесью отцовской гордости и
острые приступы боли, несмотря на его отцовское бескорыстие,
определенные последствия ухода Оливера из ремесла или торговли
и поглощенности учебой и общением с
класс, в отношении которого Питер, несмотря на свою проницательность, полностью
верил, что стремление к знаниям было обычным делом в жизни
членов, за исключением тех случаев, когда они немного развлекались физически в
будь то крикет, катание на лодках или какой-нибудь другой вид спорта. Оливер мог быть сколь угодно скромным и добродушным, но сам тон его голоса, осанка, движения рук — все это делало его все больше похожим на джентльмена, как и сквайра и его друзей. Мальчик ничего не мог с собой поделать; то, что он, как хорошая древесина, так быстро приобретал лоск, было ему только на руку. Но хотя он никогда бы не отвернулся от отца,
постепенно мужчины стали бы чужими и неловкими в общении друг с другом. Тем более, — храбро подумал Питер, — это еще не конец.
бескорыстно, чтобы ему было так же легко и просто, как Оливеру,
когда тот придет на смену ему, его отцу, как это удавалось старому мельнику.
Были вещи, с которыми он, Питер, справлялся лучше, чем его умный, образованный сын, и для Питера было своего рода компенсацией за собственные потери делать это для Оливера.

Питер выгодно продал мельницы, которые арендовал в дополнение к Фриартону, и вложил вырученные деньги в фонды,
где они не только не причиняли хлопот, но и приносили ощутимую пользу джентльмену и ученому, а также Фану. Питер договорился о продаже
Он хотел заняться хлебопечением, но не мог заставить себя избавиться от Фрайартонской мельницы, хотя знал, что всегда найдет покупателя в лице сквайра из Копли-Грейндж, который с радостью позволил бы Питеру остаться арендатором до конца его жизни. Но мельник
предполагал, что Оливер захочет сохранить мельницу за собой и сдать ее в аренду, а сам будет жить в доме, чтобы в случае чего иметь возможность вернуться на мельницу.

Смерть вмешалась и уладила все дела до того, как Питер успел
осуществить свои планы по обеспечению комфорта и благополучия сына.
Мельник мирно скончался, а Оливер, разделив с Фаном бдение у постели отца, приподнял его широкую юную грудь, на которой так часто в детстве восседал верхом, и с благоговением и нежностью принял последний прерывистый вздох.

 В те первые дни траура мало кто говорил о будущем Оливера, которое на момент смерти отца еще не было определено. Разумеется, Оливер вернулся в Оксфорд, чтобы закончить обучение и получить диплом, что он и сделал.
Он блистал, как и ожидалось, выиграв первый приз,
и сразу после этого вернулся во Фрайартон-Милл — впервые после смерти отца.
Фан ждала его, чтобы сделать все возможное, чтобы восполнить отсутствие
другого лица и голоса, осыпая брата безграничными поздравлениями.


Был июнь — одно из двух времен года, когда Фрайартон-Милл был ближе всего к Аркадии. Прошло достаточно времени, чтобы Фан-констебль
смогла смириться со смертью своего старого отца. Она смогла окликнуть его
Приезд брата сразу после его триумфа, со всеми вытекающими последствиями,
вызвал у нее чувство глубокого одобрения. Она стремилась оказать ему
всевозможные почести и выражала свое волнение в соответствии со своими
инстинктами и воспитанием.

 Во Фрайартоне было принято считать, что Фан
Констебл была не только неоправданно гордой и самонадеянной, но и
светски образованной молодой женщиной. Однако в этот раз Фан вела себя
достаточно просто. Она раздобыла кулинарную книгу и заставила старую экономку мельника приготовить ужин, который, по словам Салли Поуп, мог бы
Это были очередные поминки или свадебный пир, и Салли еще больше разозлилась, когда он велел ей подать их в столь поздний час. Тем временем Фэн со всеми своими вещами отправилась в гостиную, которая не была ее обычной комнатой для отдыха. Она заранее надела свое лучшее платье из тускло-черного шелка и крепа с пышным шлейфом и теперь сидела и с нетерпением ждала Оливера.

Эту гостиную открыла Фан, но она ни в малейшей степени не отражала ее характер. Это была совершенно
Бесцветная, бессмысленная комната, а Фан не была ни бесцветной, ни бессмысленной.
 Вкус Фан был настолько развит, что она дошла до холодного круга отрицания.
Она с отвращением отвергала скученные ряды неуместно расставленных столов и стульев,
безвкусную или кричащую вульгарность убранства в домах богатых торговцев и даже
снисходительных представителей свободных профессий из Фрайартона, с которыми ее список визитов начинался и заканчивался. Поэтому
не было и в помине смущения, вызванного более чем сомнительным богатством
чтобы отличить гостиную третьего или четвертого сорта от гостиной в
Фрайартон-Милл. Здесь не было чудовищных берлинских шерстяных или бисерных
«настольных книг» в алых и золотых переплетах, подавляюще
великолепных, как королевские лейб-гвардейцы, ужасных
образцов искусства, написанных акварелью или мелом, фарфоровых
вазочек для каминов, грубо раскрашенных во все цвета радуги и
считавшихся очень красивыми сосудами по мнению их
самодовольных владельцев, накрахмаленных спутанных
клубков белого хлопка, хрустевших при каждом прикосновении,
на спинках стульев и диванов или на
маленькие столики, которые без разрешения пристраивались к
воротникам пальто и рукавам платьев. Фан знала, что эти
атрибуты полуцивилизации никуда не годятся, но на этом ее
знания заканчивались, и это лишь подчеркивало ее невежество.

Она так боялась выдать свое невежество, что в своей гостиной
держалась так же строго, как если бы была пуританкой в
обществе: она почти ничего не покупала, кроме самых
необходимых столиков из розового дерева и плетеных кресел.
Самая простая форма, ковер и портьеры самых приглушенных оттенков и узоров,
простенькое домашнее пианино с кипой нот, разложенных не в восхищенном беспорядке,
а с нарочитой аккуратностью на заднем плане, — изящные вазы для цветов, в которых
поместились бы только самые изящные букеты. Единственная ошибка, которую
позволила себе Фан, заключалась в том, что она выбрала слишком бледные и холодные тона. Над простым камином из белого мрамора висело большое зеркало.
Оно отражало и усиливало с каменистой, топографической точностью
тусклый, скудный свет комнаты.

Контраст между интерьером и внешним миром, с которым комната должна была перекликаться,
между естественной простотой и изобилием, нежной красотой и весельем
в окрестностях Фрайартонской мельницы и искусственным обрядом
вечной холодности и аскетизма, в соответствии с которым была обставлена гостиная Фан,
был разительным.

«Эта гостиная Фан Констебл — еще одна версия ледниковой теории», —
говорила миссис Хиллиард, самая привилегированная и энергичная женщина во Фрайартоне, пожимая плечами и по-настоящему
Фан дрожала от холода. «Это рабство голодающей аристократии».

 Фан прекрасно осознавала, что в ее комнате чего-то не хватает, но предпочла бы, чтобы ее обвинили в недостатке чего-то, а не в излишней вычурности. Но она не понимала, что главным и непростительным недостатком было отсутствие каких бы то ни было следов человеческой радости или печали, каких бы то ни было проявлений человеческого характера и индивидуальных черт, которые могли бы оживить самую пустую комнату.
Это было ощущение тревоги и неуверенности, сомнений и нерешительности.
о новом порядке существования, который делал атмосферу этой комнаты не только холодной, но и отталкивающей. Миссис Хиллиард несла какую-то чушь, когда добавила, что в комнате Фэнка был последний из гостиных гарнитуров, рекламируемых «Мэйпл» или «Шульбред», — выхолощенный до смерти,
поскольку ни «Мэйпл», ни сам Моррис не смогли бы должным образом восполнить
роковую слабость этой комнаты.

 Но само присутствие Фэнка как-то обогащало ее. Фан в своем траурном наряде была
маленькой, с тонкими чертами лица, проницательными глазами, темноволосая,
неугомонная, с темпераментом, прямо противоположным вялому, женщина.
Ничто из легкомысленной, бездумной, бессердечной сентиментальности не добавилось бы к другим обидам. Как такое существо, как Фан, могло
провести хотя бы час в этой домашней пустыне, как она могла не оставить в ней какого-нибудь знака своей пылкой натуры, —
это свидетельствовало лишь о том, на какую сильную самодисциплину и целеустремленность была способна эта девушка.

В этот день Фан бездельничала, что случалось с ней редко, поскольку ее энергия, как и энергия маленьких демонов Майкла-волшебника, требовала постоянного применения.
И поскольку она была склонна относиться к этому как к
С нескрываемым презрением относясь ко всем этим девичьим причудам, которые когда-либо попадали в поле ее зрения, она, для своих лет, была весьма сведуща в ведении домашнего хозяйства и обладала практической житейской мудростью. Фан могла бы вести хозяйство, управлять им и присматривать за прислугой почти так же хорошо, как Салли Поуп, — собственно, она так и делала, когда Салли ей позволяла, — и это немалое свидетельство талантов Фан, ведь старая Салли Поуп была опытной и рачительной, хоть и самодовольной, экономкой и кухаркой. Ни одна девушка во Фрайартоне, ни одна из дочерей добропорядочного викария, не...
Каждая из них получила прекрасное образование, повидала свет, была по-своему умна и понимала, что должна максимально эффективно расходовать свое приданое на наряды и мелкие расходы.
Она могла тратить его более разумно во всех отношениях, чем Фан Констебл, которая, казалось, наслаждалась грубым изобилием. Ни одна девушка, ни одна матрона в приходе не были так готовы к репетициям в хоре, преподаванию в школе и решению организационных вопросов благотворительных клубов, как Фан Констебл, — факты
о чем прекрасно знала жена викария и хозяйка Копли-Грейндж, пока была жива.


Фан действовал скорее из общих благих побуждений и, возможно, в какой-то
степени неосознанно из соображений политики, чем из чистого
благородства. И все же в самые неожиданные моменты и при обстоятельствах, которые
были не настолько необычными, чтобы стать исключением из правил,
Фан Констебл внезапно поражала и покоряла своих соратников
вспышкой женской нежности, глубокой, задумчивой и самокритичной,
совершенно неотразимой для такой женщины.

Это было благодаря ее ранней силе воли и чему-то безупречному
в ее серьезности, даже когда игра, казалось, не стоила свеч,
в той же степени, что и из-за кошелька ее отца и доверчивого
вера в гениальность своего брата — с будущим почетом, который это могло оказать
отразиться на Фрайартоне, этот Веер был поднят над головами ее коллег
и поставлен в несколько затруднительное положение, за что его
излишне говорить, что ей пришлось вынести много оскорблений в ранге
общества, значительно превышающем то, что было первоначальной сферой деятельности владельцев
Фрайартон Милл.

Фан не могла работать накануне того, что, по ее твердому убеждению, должно было стать одним из самых важных событий в ее жизни. Оливер возвращался домой, увенчанный
единственными лаврами, которые он мог собрать. Фан всем сердцем
сочувствовала Оливеру, осознавая, что и сама способна на предприимчивость и усердие, хотя и не может похвастаться такими же победами, как он. Фан прекрасно знала, что в каком-то смысле она не была умной, а в том, что касалось книжной премудрости, была даже медлительной. Конечно, она упорно преодолевала препятствия
Это помешало ей стать достаточно образованной девушкой,
после того как отца уговорили отдать ее в хорошую школу как дома, так и за границей; и она изо всех сил старалась развивать свой ум и вкус, чтобы стать достойной спутницей для Оливера — такой, за которую ему не было бы стыдно, когда его повседневными собеседниками были образованные мужчины и утонченные женщины.


Однако правда заключалась в том, что Фан не была интеллектуалкой, как Кэтрин Хиллиард из «Медоуз» или Люси Хоутон, старшая дочь викария, которая, возможно, и делала вид, что изображает из себя «милую девушку-выпускницу».
 Никто не мог лучше нее понять, чего ей не хватает в этом отношении, чем
 Фан, который придавал чрезмерное значение ее достижениям.
она потерпела неудачу — которая чувствовала, что от нее только больше требуется, с наполовину патетической
кротостью и смирением посреди ее гордости и высокого духа,
поддерживать достоинство Оливера усердным упражнением способностей
Провидение дало ей это. Она верила, что подобает леди, она знала, что она
разумна, она чувствовала, что никто не может быть более глубоко привязан к Оливеру
и его интересам. Она была готова проявить себя превосходной хозяйкой
его заведения и распорядительницей его домашних расходов, пока он
нуждался в ней. Еще более убедительным доказательством ее преданности было то, что она...
готова оставить должность, о которой мечтала, ради осуществления своих желаний — чтобы Оливер удачно женился. Конечно, Оливер должен жениться и удачно, чтобы это способствовало его продвижению по социальной лестнице.
 Тогда ее услуги больше не будут нужны, и… что ж, возможно, она тоже выйдет замуж.

 Оливер возвращался домой, во Фрайартон-Милл, но вряд ли он там останется. Возможно, он уже составил свои планы — какими бы они ни были, Фан была готова подчиниться.
У нее не было желания оставаться на фабрике Фрайартон.
Напротив, она испытывала сильное желание избавиться от всего, что мешало ей и могло помешать ее брату. Она была женщиной с крепкими и верными семейными узами, но старалась по возможности не привязываться к местным жителям. Она умела ценить красоту — скорее форму, чем цвет, но не испытывала того восхищения, которое часто вызывал у нее Фрайартон Милл. Она скорее возмущалась его пылким выражением чувств по отношению к ней,
как некоторые шотландцы возмущаются энтузиазмом, с которым многие иностранцы
относятся к ним как к соотечественникам Роберта Бёрнса и сэра Вальтера Скотта.

Она была совсем не в восторге от того, как разразился скандал, и старалась не попадаться на глаза гостям из Копли-Грейндж, которые, несмотря на намеки сквайра, были слишком чопорны в своем высокомерии, чтобы понять, что Фан — не типичная дочь мельника, и вели себя с ней покровительственно, находясь в совершенно ошибочном заблуждении.

Такое беспричинное покровительство вызвало бы у Фана такое сильное негодование и возмущение, что оно
превзошло бы все, чего заслуживало оскорбление, и гнев стал бы нелепым в своей кульминации. Это был новый порядок
Дело было не в Оливере, а в его грядущем величии, в Оливере, который даровал это величие.
Все это любезно преподносилось в лице Фан, и Фан должна была злиться из-за этого.


Наконец Оливер вышел во двор, как обычно, с сумкой в руках, — «как будто ничего и не случилось», — воскликнула Фан про себя с легким оттенком досады, сбегая вниз, чтобы поприветствовать его на пороге.

Между братом и сестрой было мало общего, как и в их характерах.
Их отличали прямота и глубина взглядов.
Эти двое, в том, что касалось кровного родства, были одиноки в этом мире
и принадлежали только друг другу. Оливер, конечно, был худощав, как и Фан.
На худом лице молодого человека было немного усталое выражение,
свидетельствующее о том, что его нервная система тоже не покладая рук
трудилась над его здоровьем.
 Но он был крупным, а Фан — миниатюрной.
Волосы у него были каштановые, прямые и уже поредевшие. У нее были черные, волнистые и роскошные волосы. Его смуглая кожа имела красноватый оттенок,
который не могло скрыть даже полуночное бдение.
Он сжег его в свое время с юношеской безрассудной отвагой — и это сослужило ему хорошую службу.
Цвет лица у Фэни был бледный, как у многих брюнеток.

 Но самый большой контраст между Оливером и Фэни Констебл был в глазах, хотя и у брата, и у сестры они были карие.
 У Фэни глаза были орехового оттенка, а проницательность сочеталась в них с застенчивостью. Глаза Оливера были темнее, чем у его отца.
В них не было сдерживаемого огня, но было много задумчивой
рассеянности, граничащей с упрямством, как у быка.

Оливер Констебл был крепко сбит и должен был держаться так же
легко и с такой же естественной грацией при своем широкоплечем росте, как
Фан при своем невысоком. Но особая опрятность и изящество
личных вещей, которые составляли не только венец отличия
, но и господствующую страсть в Фанате, так что неряшливость и беспорядок вызвали
ее абсолютная боль полностью отсутствовала в случае с ее братом. Даже если бы он был не высоким, а низкорослым, его злейшие враги ни за что бы не назвали его Оливером.
«Дерзкая» или «самодовольная», как некоторые «дорогие друзья» Фан решили ее называть.
«Изящная» или «стройная».

Но хотя Оливер носил серый утренний костюм, который пришел на смену
«пурпуру» в сочетании с «тонким полотном» в одежде дайвсов и
герцогов, — костюм, который был одновременно совершенно непритязательным и совершенно уместным, — сын и наследник мельника страдал от врожденной, неизлечимой
небрежности, которая свойственна некоторым мужчинам всех сословий и
народов. Только у англичанина, принадлежащего к одному из высших
сословий, этот недостаток не сопровождается отталкивающей неопрятностью.
склонен обращать внимание на богемную небрежность иностранца.

Фанат был хронически огорчен этим недостатком небрежности в характере Оливера
идиосинкразия. Она сделала поиск анализ, чтобы установить его происхождение,
в ходе решительных попыток для преодоления слабости, но она
был больше не в состоянии достигнуть его корня, чем ей удалось
пожимая ее влияние на целый день. Дело было не в том, что Оливер был так плохо сложен,
что его сюртуки и брюки не сидели на нем как надо, ведь он был
действительно хорош собой, если бы мог отдать себе в этом отчет.
Дело было не в том, что манеры джентльмена давались ему с трудом,
и не в том, что он не уделял им должного внимания.
В этом смысле их отец,
который никогда не стремился стать лучше, чем был его отец,
проявлял себя как суровый педант — точно так же, как она, Фан,
не могла позволить себе ни одной лишней булавки, задолго до того,
как ее отдали в школу. И все же Оливер, который с юных лет пользовался всеми привилегиями, был, по собственному признанию Фан, более привередлив, чем она, во всем, что касалось мужских и женских достоинств.
разведение, в несущественном фотография беспомощный, безнадежный разлад
от макушки головы до подошвы ног; с переводом
шляпа или кепка на дрейфующих облаков каштановые волосы которого нет близких отсечения
парикмахерская может неделю держать на своем месте; его мятый воротник,
его рыхлят, витой галстук, его эксцентрические манжеты, один из которых будет
исчезли его пальто-рукава, а другая из-Ирод мода
висит не только над костяшками пальцев, но почти до самых кончиков его
пальцы. Последнее нарушение было связано с его ботинками, которые, пусть Оливер их и купил,
от принца, честного и искусного сапожника, в течение
недели или двух, в неподобающем виде, с загнутыми носами и
опущенными каблуками, с жестким соединением верха и подошвы,
 с непреодолимой тягой к грязи и пыли, как самая жалкая
обувка подмастерья.

Все это в молодом, красивом, образованном мужчине было бы непростительно,
если бы от этого можно было как-то избавиться, но Фан в своем отчаянии
глубоко осознавала, что выхода нет. Она могла бы позвать Оливера
учитывайте каждый час дня, как мать, которая является сторонницей дисциплины.
отчитывайте нерадивых гуляк из числа своих дочерей. Оливер взял бы ее
протест в хорошем настроении, но он не был бы бит
лучше для него. Она могла бы процитировать ему с едким сарказмом
старый вызывающий комплимент самой дикости _abandon_ в
woman's dress——

 "Волосы свободно ниспадают, платье такое же свободное".;
 Простота больше захватывает меня, —’

и спросить, не считает ли он, что это применимо и к мужскому туалету?

Оливер рассмеялся бы и виновато прикрыл рот рукой.
Он пригладил растрепанные усы, а затем провел рукой по волосам,
которые торчали во все стороны, как у Рике. Он со слишком
спокойным осуждением посмотрел на платок, один конец которого
выглядывал из кармана. Но хотя волосы и платок были приведены в
порядок, к концу дня они снова пришли бы в плачевное состояние.

Оливер был неуклюж в своих движениях, что было довольно заметно в хорошо сложенном мужчине, который уделял достаточно внимания физическим упражнениям и освоил благородное искусство самообороны.

 Фан утешал себя тем, что Оливер хоть и был полной противоположностью щенка, но...
даже увы! Адонис все равно оставался джентльменом даже в своих самых экстравагантных выходках.
Когда он был настроен решительно, его страсть и решительность брали верх над смесью безразличия и нервозности, и тогда движения его тела вторили движениям души, приобретая некое необузданное достоинство и силу.




 ГЛАВА III.

 ОБЪЯВЛЕНИЕ ОЛИВЕРА.


Брат и сестра встретились со словами «Вот и я, Фан» и «Так ты вернулся домой, Оливер» — типично английскими фразами брата и сестры.
Сестры, как бы сильно они ни были привязаны друг к другу и как бы много им ни нужно было сказать друг другу в определенных обстоятельствах, редко ограничиваются такими словами, как «здравствуйте» и «до свидания», даже при встрече после нескольких месяцев разлуки. Бурные речи и щедрые ласки — не для истинных представителей англосаксонской расы.

Оливер, писавший сестре, когда его имя было в списке лауреатов,
настолько забыл о своем происхождении, что позволил себе написать короткое
сожалеющее предложение: «Он был бы рад, что я не промахнулся»
Но даже на бумаге он не стал уточнять, в чем именно дело.
И теперь Оливер никак не показывал, что помнит о том, что впервые
приехал домой и не получил приветствия от отца. Ведь старик был еще
жив, хотя и лежал на смертном одре, с нетерпением ожидая сына, когда
Оливер откликнулся на зов, который в последний раз привел его в Фрайартон-Милл. Это вовсе не означало, что Оливер забыл прошлое.
Но он так и не проронил ни слова, пока шел за Фан в ее комнату.

 «Ты теперь здесь сидишь, Фан?» — с легким удивлением спросил он сестру.
и с непроизвольным разочарованием в голосе. Но, еще не договорив, он
начал мысленно упрекать себя за этот вопрос — так по-мужски
неуклюже он прозвучал, да еще и в первый же момент после приезда.
Конечно, бедняга Фан по-прежнему считал, что старая гостиная слишком
полна печальных воспоминаний, чтобы входить в нее без подготовки. Как он мог, даже в своем воображении, обречь девушку на то, чтобы она сидела в одиночестве там, где раньше собирался весь семейный круг, с тоскливым ощущением пустоты, которую никогда не заполнить, в одном углу, на одном стуле, который всегда будет перед ней?
Не возражаете? В тот момент не имело значения, в какой комнате они находились, и только
глупый, бездумный человек мог бы обратить внимание на перемены,
тем самым неосторожно бередя рану.

 Оливер поспешил перевести разговор на другую тему, не дожидаясь ответа на свой вопрос, и тем самым смирился с новым порядком в доме.
Тем не менее на протяжении всей поездки на поезде его мысли то и дело
возвращались к знакомой комнате с низким потолком. Привязанность к местным жителям, которой не было у Фана, в характере Оливера переросла в страсть. Он
Он видел, не пытаясь вглядеться, большой отцовский стул и массивный письменный стол, напротив которых раньше стояли маленький столик Фана и его рабочая корзинка. Он созерцал лениво и наполовину рассеянно, как будто был на месте происшествия
высокий деревянный камин, выкрашенный в серый цвет и имеющий
рельефные, к сожалению, только оштукатуренные, гроздья пшеничных колосьев — как
если камин был спроектирован специально для мельника и
очага пекаря - угловые шкафы, странный невзрачный предмет
мебели из старого красного дерева, который не был ни буфетом, ни тумбочкой,
ни в шкафу, но с самыми удобными полками и вместительными ящиками, какие только можно себе представить. В это время года пурпурно-красные розы в таком изобилии распускались у окон старой гостиной, что, если бы поднялся сильный ветер, когда розы были бы в полном цвету, их лепестки — как Оливер уже видел раньше — разлетелись бы и усыпали бы выцветший ворсистый ковер, толстый, как листья в Валомброзе.
В окнах были сиденья, на которых Оливер часто устраивался, вытягивал свои длинные ноги и закидывал руки за голову.
мучительно для глаз зрителя, но самое приятное для тела исполнителя.
Оливер с детства любил использовать эти низкие подоконники в качестве удобных ступенек, ведущих на сцену.
Это избавляло его от необходимости открывать и закрывать двери. Он
был склонен сидеть, наполовину высунувшись из окна и свесив ноги на
землю. Когда в июне он занял свой пост, то почувствовал себя
древним греком, увенчанным розами, и, поскольку это был его единственный
шанс добиться такого признания, он стоически терпел различные нападки.
и царапины от колючих стеблей, и философски относился к тому, что
на воротник его сюртука падали опавшие листья роз — а может,
уховертки и божьи коровки.

 Оливер очень любил старую гостиную и совершенно не
любил гостиную Фан. В то же время он был совсем не похож на
сквайра из Копли-Грейндж. У Оливера были свои взгляды на эстетику, как и на все остальное, но узор на обоях или цвет ковра не доставляли ему мучений. Он не всегда призывал к спокойствию, уюту и гармонии. Его резиденция
Обучение в Оксфорде, несомненно, развило его вкус, хотя он и не подозревал об этом.
Но это обучение не пробудило в нем особой страсти — помимо
внутренней красоты или приятных ассоциаций — к старому дубу,
синему фарфору, венецианскому стеклу или вышивке в стиле королевы
Анны, если только последняя не была простым садовым цветком,
носящим то же название. Теперь, как ему уже не раз приходило в голову, если бы Фан была в одной из мужских комнат, да еще и имела бы собственные покои, то к этому времени она бы уже не устояла перед очарованием.
Область приглушенных и мягких оттенков, блеклых цветов и едва различимых узоров, перемежающихся смелыми вкраплениями.
Она бы сидела в окружении мистических панелей, причудливых индийских и японских циновок, величественных стульев в стиле эпохи короля Якова I, роскошных павлиньих перьев и подсолнухов.
Однако именно Оливер, а не Фан, как они оба понимали, был человеком с богатым воображением и тонкой душевной организацией. Если не считать ее выдающейся склонности к порядку, то именно он, а не она,
тонко чувствовал окружающую обстановку. И прежде всего именно он был
нежно предан своей первой любви в домашних богах, как и в неодушевленной
природе.

За ужином Оливер и Фан Констебл говорили о сотне разных пустяков, которые
интересуют членов одной семьи, встретившихся после нескольких месяцев
разлуки, разделявшей их не более чем расстоянием. Оливер не упустил
возможности заметить, _; propos_ самого ужина, что Салли Поуп не
утратила своего мастерства и что он вполне может отдать должное ее
жареным морским губкам и котлетам из баранины, хотя и ужинал в
Паддингтоне. Он не собирался испытывать терпение Салли или заставлять Фэна ждать. Он собирался зайти к ней на чай.

— Я не против ужинать поздно, даже наоборот, мне это очень нравится, — решительно заявила Фан.
— И с тех пор, как… как не стало бедного отца, — ей с трудом давались эти слова, хотя она и не собиралась плакать.
Она была не из тех женщин, которые выражают свои самые сокровенные чувства слезами, — нам не нужно думать о его вкусах и привычках. Вам не нужно ужинать рано после того, как вы так долго привыкли ужинать поздно в столовой.

«Время обеда в зале не считается поздним»
В наши дни, — небрежно сказал Оливер, — уже слишком поздно.
— Для меня, — добавил он с большим интересом, — уже слишком поздно.  Я не такой, как ты, Фан.
Терпеть не могу ужинать поздно.  Я придерживаюсь правила обедать в час дня, потому что аппетит,
здравый смысл, свидетельства наших предков и практика наших соседей на континенте — все сходятся в том, что это правильное время.  Я знаю, что ты собираешься сказать: что полдень — самое подходящее время. Что ж, я не против того, чтобы
предвосхищать события. Обед в полдень — едва ли не единственный средневековый обычай,
восстановление которого, к счастью, не вызывает у меня сомнений».

— Я не собирался предлагать обедать в полдень, — решительно возразил Фан.  — Это было бы крайне неудобно, если бы все не вставали на рассвете.

 — А почему бы и нет? — невинно спросил Оливер.

 — Действительно, почему бы и нет?  — живо и нетерпеливо возразил Фан.  — Достаточно того, что они этого не делают, и мало кто хотел бы быть исключением. Можешь и сам попробовать, если хочешь; не то чтобы я хотел сказать, что ты плохо встаешь по утрам.


— Я нечасто вижу, как летом встает солнце, — сокрушенно признался Оливер, вырезая главную деталь для Салли.  Он вырезал
Плохо — хуже, чем вырезал его отец, — из-за чего Фан, который был экспертом в этом деле, заёрзал и снова восхитился. Но сам Оливер ничуть не расстроился из-за того, что не преуспел в сервировке стола.

 «Если в Швейцарии так приятно любоваться восходом солнца, — продолжил Оливер, — то и здесь он не может быть совсем недостойным нашего внимания, как, похоже, подразумевают наши действия».

«Но если вы встаете с рассветом, то должны быть готовы лечь спать с солнцем, — сказал Фан. — Когда все ваши соседи бодры и полны жизни».

 «Вот в чем загвоздка», — признал Оливер, покачивая головой.
руководитель, со своей towselled соломы, - но там должны быть некоторые
компенсации.’

‘Я не думаю, что вы, мужчины, мудрые, как ты, взять последствий в
достаточно рассмотрение,’ вентилятор dogmatised.

‘ Мое дорогое дитя, не потчуй нас ироничной лестью, хотя я признаю, что
наша мудрость запоздала, так что нам приходится обращаться к вам, женщинам,
чтобы вы применили ее на практике. Был еще Грейторекс, один из наших наставников,
который составлял мне компанию, когда я сокрушался из-за того, что ужин в зале не был полноценным ужином,
и из-за того, что день заканчивался слишком быстро, как будто мы были обречены на
Поужинаем вместе. Вы скажете, что лекарство было в руках у Грейторекса,
как и у меня, но он так и не нашел его, пока не женился на милой молодой
девушке, которая снизошла до того, чтобы разработать для него теорию.
Теперь он ужинает в то время, когда должен был обедать, но обычно забывал
об этом или путал время. Он спасся от того, чтобы стать жалким мучеником
из-за недоедания и несварения желудка, и теперь может работать. У него есть вечерняя прогулка,
книга и музыка, которую играет его жена, сидя у камина зимой,
когда другие мужчины собираются за столом, и он может присоединиться к ним, чтобы немного развлечься, когда пожелает».

— Да, небольшое разнообразие, когда он захочет, а захочет он, без сомнения, довольно часто, — это все, что нужно, — сухо заметил Фэн.
 — Но я думал, Оливер, что мужчинам нельзя работать после обеда?

 — А что, нельзя?  — с такой же сухостью спросил Оливер.  — Что?  После часа отдыха, который полагается рабочему человеку? Да они делают это каждый день.
Они живут, когда съедают достаточно и называют это обедом. Если они
едят меньше, то подвергают риску свое здоровье, ведь вечером их
ждет соблазн наесться до отвала».

 «Но работа головой, Оливер, работа головой», — возразил Фан.

— Это во многом похоже на другую работу, — упрямо настаивал Оливер. — Дело не в том, что мешает работе. Неужели вы такой наивный, что думаете, будто работа — это единственное, чем заняты большинство мужчин в Оксфорде или, если уж на то пошло, большинство тех, кто ужинает поздно вечером? С таким же успехом вы могли бы помолиться и на этом закончить. Благослови тебя Господь, Фан, жаль, что ты не видел,
как в город прибывают эти плавучие дома, или не наблюдал за тем,
как мужчины в лодках собираются каждый час, кроме обеденного.
Правда, многие студенты читают на воде, но только на уроках
Учебные занятия, скорее всего, будут состоять из «Полей» или «Жизни Белла», или самого быстрого и низкопробного романа».

 «Но ты же читаешь, Оливер», — почти с негодованием возразила Фан, потому что у нее было не так много заветных мечтаний, чтобы позволить кому-то так хладнокровно разрушить одно из них.

 «О да, я читаю», — заявил он как нечто само собой разумеющееся. «Всегда найдутся
люди, которые любят позевать, люди, для которых чтение — это и работа, и удовольствие, при любых обстоятельствах. И, по моему опыту, могу сказать, что среди читающих людей есть и такие, как я».
Грейторекс. Как же я завидовал Грейторексу, когда он возвращался домой, чтобы спокойно съесть свой полезный ранний ужин — назовите его, если хотите, ужином из трав, — наедине с женой в своей маленькой столовой.
Он возвращался к веселому, уютному чайному столику миссис Грейторекс, гулял с ней, читал, отдыхал, курил, пел и болтал.
ужинал со своей семьей и, возможно, пригласил такого одинокого нищего, как я,
который не слишком увлекался бурными возлияниями, разделить с ним трапезу, как христианин и джентльмен.


Но «пир разума и души», сам дух
На пиру для этого не хватило бы места, Оливер? Для Фан было характерно то, что она никогда не сокращала имя брата.

 «Океаны места», как говорил бессмертный Трэддлс.  Где есть желание, там найдется и способ, Фанникин.  Кроме того, ты говоришь о редкой приправе, которую нечасто можно найти на любом ужине, «поздно или рано», как сказал бы Сэнди Кармайкл. Теперь вы хозяйка в доме.
Позвольте, ваша светлость, отнести кларет, клубнику и печенье на мельничную галерею? Час настал, как и сто лет назад
Поэты воспевали его в тысячах стихотворных форм, как и сезон,
когда можно вдоволь насладиться прелестями природы, в том числе жуками и
бабочками, — но последних я бы с удовольствием пристрелил, если бы вы были
против. Не дайте нам потерять еще один вечер, и, Фан, какой же это
вечер! Солнце не то чтобы светит на нас, оно садится ради нас, как
приветливый королевский старец, в зените своего июньского великолепия. Пойдем, Фан.

 Она бы предпочла пойти в гостиную, но, надо отдать ей должное, всегда уступала Оливеру в мелочах.  Она пошла с ним.
без видимого сопротивления, лишь тщетно пытаясь заставить его
передать вино и фрукты горничной, которую Фан превратила в умелую и расторопную прислугу.

 «Нет, нет! — настаивал Оливер. — Ты идешь впереди, а я за тобой.
Представь себя дамой прошлого века, Фан, а за тобой по пятам следует ухмыляющийся чернокожий мальчик, с вожделением поглядывающий на самую спелую клубнику на блюде».

Затем ей пришлось с нетерпением ждать, пока он в шутку обменяется комплиментами с Салли Поуп, которая пригладила свои растрепанные перья и надела
Она переоделась в дневное платье и была готова перехватить молодого хозяина, когда он вернется, и поговорить с ним.
 Если бы она этого не сделала, Оливер, несомненно, до конца вечера отправился бы в комнату Салли.


«С возвращением, мастер Оливер, вы так радовали старушку», — поприветствовала его Салли.


«Конечно, Салли, разве я не хорошею с каждым днем?»
Что касается тебя, то ты выглядишь на дюжину лет моложе, чем прошлым летом.
Ты подашь на развод и заявишься ко мне за...
Свадебный подарок я вручу до того, как успею придумать, что это будет.

 — Ну же, мастер Оливер, не надо этих мальчишеских выходок — я уже достаточно стара, чтобы быть вашей бабушкой, — возразила Салли, с удовольствием повторяя заезженную шутку.


Фэн с пониманием отнеслась к претензиям Салли, если только они не мешали планам самой девушки. Она была очень добра к старушке,
и Салли, как и все остальные, кто общался с Фэн, относилась к своей юной хозяйке с уважением и почтением. Несмотря на это
достойное восхищения чувство, Салли смотрела на жизнь сквозь призму
Считала своим долгом и привилегией свидетельствовать против вопиющего греха и безумия новомодных выскочек и противостоять им изо всех сил. Сопротивление было тщетным; мисс Фэн взяла верх над старой экономкой, и Салли втайне, хоть и неохотно, восхищалась способностями девушки к управлению.

Но старая служанка испытывала к мастеру Оливеру совсем другую гордость —
нежность, которая одновременно и защищала его, и была для него опорой.
В этот момент она удерживала его силой, хотя и по его собственному желанию, к
недовольству его сестры.

Вентилятор не мог понять, доступность Оливера слугам, и его
легкость, с ними. Она была подумать, он не знал и сохранить его
собственное место, где они были обеспокоены. С другой стороны, этот вывод
не совпадал с некоторыми из ее независимых наблюдений. Вентилятор
за искренность и щедрость наблюдения, несмотря на ее важное значение
узость и концентрации ума, который заставил ее часто Примечание
эффекты, которые озадачили ее укоренившихся убеждений. Фан узнал из местных сплетен, что там есть что-то вроде этого
Отношение Оливера к своим слугам в романе «Мистер Эйот из Копли-Грейндж» — это отношение мистера Эйотта из Копли-Грейндж к своим доверенным лицам, престарелым егерям и няням. Она не могла быть до конца уверена, что простота и радушие не входят в число тех секретов хорошего тона, которые ей никак не удавалось постичь.
 Разумеется, ни один слуга не злоупотреблял откровенностью и добродушием Оливера.

 Брат и сестра стояли в полумраке самой старой комнаты на мельнице, в этот час пустой. Оливер снова сделал бы паузу,
чтобы прокомментировать, что за механизмы виднеются в полумраке и что это за магазин
Едва можно было различить очертания зерна. Но Фан, которая с детства не обращала внимания на такие детали, пресекла его намерение на корню и потащила его дальше. «Ты же хотела подышать свежим воздухом, дорогая. Не оставайся в этом затхлом месте, где я всегда боюсь крыс». Затем они вышли в галерею.

Оливер вытащил стопку новых мешков, чтобы Фан могла на них сидеть,
и превратил полный мешок в подставку для подноса, который он принес с собой.
Сам он устроился на старых резных перилах, ссутулившись, втянув голову в плечи и прижав к груди.
Он выпятил свой бородатый подбородок, поджал губы с усами и заморгал
карими глазами, отчего стал похож на карлика или горбуна с гротескно
уродливым лицом, которое вполне могло бы сойти за горгулью, — так мог бы
выглядеть крепкий, статный англичанин.

У ног пары протекал ручей, над которым свисали длинные
плакучие ветви большой ивы. Они покачивались и опускались в
воду, и их сине-зеленые листья белели, желтели и окрашивались
в оливковый цвет. Перед ними простирался волнистый луг.
Парк Копли-Грейндж с его пышной листвой прекрасных деревьев все еще
радует яркой зеленью июня, прежде чем под июльским зноем она станет тусклой, тяжелой и
однообразной, а красные и белые гроздья терновника будут соперничать с красными и белыми шишками каштанов.
Солнце, словно огненный шар, опускалось за горизонт на золотисто-багряном западе,
где все великолепие неба еще не померкло, оставляя на востоке
то, что еще мгновение назад было тусклой нежной голубизной летнего дня,
на контрасте холодным в своей чистоте.

 Ни один соловей еще не запел и не пролил свой страстный
Оливер прислушался, но целый хор дроздов и черных дроздов говорил и
отвечал ему в свое удовольствие. Время от времени непрерывное журчание
воды прерывалось всплеском форели или водяной крысы.

 Оливер некоторое
время молча смотрел и слушал, повернувшись лицом к закатному солнцу. Затем он вдруг, словно невольно,
снял кепку, и в сиянии, окутавшем его голову,
заиграли каштановые и золотистые пряди его каштановых волос.

 Он глубоко вздохнул — с каким-то всхлипом.
наслаждение, в котором из-за его глубины чувствовалась нотка грусти,
из-за поверхностности и быстротечности всех человеческих
удовольствий, а затем конфиденциально сообщил, что людям не
стоит хвастаться, но он считал, что Фрайартон-Милл по-своему
 превосходит Англию, превосходит всю Европу по красоте.

— Да, здесь красиво, — тихо сказала Фан, невольно переводя взгляд на колонны и аркады злополучного итальянского фасада Копли-Грейндж, виднеющегося в конце аллеи прямо напротив мельницы. — Я знаю, что судьи возражают против этого дома, а мистер Айотт его терпеть не может.
Это так. Если бы у него было достаточно денег, он бы снес его и начал отстраивать заново.
Завтра. Они, без сомнения, знают, что для меня лучше, и я готов услышать, что это дурной тон, но дом всегда казался мне величественным и
импозантным.

 — Я не имел в виду дом, — сказал Оливер, — но не понимаю, почему бы ему не позволить себе что-то вроде английского классицизма, хотя, конечно, его итальянский классицизм здесь ни к чему. Это не лишено ассоциаций — напоминает о Джордже Лорде Литтелтоне и «Жизнеописаниях поэтов»
Сэмюэля Джонсона.

 «Не мне, — сказала честная Фан, — но мне интересно», — настаивала она, не отступая.
— поддержала она его идею, желая, не меняя резко тему разговора,
с грубой прямотой задать вопрос в лоб, чтобы подвести разговор к
главному, по поводу чего, как ей стало казаться, Оливер тянул время,
стараясь не заострять на этом внимание: «Удивительно, что после
Оксфорда вы так мало критикуете Копли-Грейндж и так сильно
влюблены во Фрайартон-Милл».

 Оксфорд был для Фан Римом или Иерусалимом. Она не раз бывала в Оксфорде на Неделе памяти.
И хотя это было не самое подходящее время для того, чтобы
оценивать академические достижения, этого было достаточно
ей хотелось увидеть брата дома, в окружении знатных мужчин и утонченных женщин.
Фан втайне надеялась, что Оливер, а вместе с ним и она, отправятся в Оксфорд.
Несмотря на то, что он ей говорил, его университетский город все еще казался ей столицей великой английской империи литературы — не богемной империи, а такой достойной, благопристойной, ученой империи, которую любила душа Фан и к которой она стремилась.
У Оливера было право по рождению и титул, на которые он мог претендовать, как и Фан.
 Нигде больше, как ей казалось, они не могли бы притворяться, что...
в такое хорошее общество, наконец-то избавившись от последствий своего сомнительного происхождения.


«Всему свое время, — легкомысленно заметил Оливер. — Я тоже люблю свой
«Университи» — каждый камень моего колледжа. Я считаю, что Кембридж —
единственное место, которое можно поставить в один ряд с Оксфордом». Мне плевать на притязания Саламанки, Падуи, Парижа,
Гейдельберга, Цюриха или Эдинбурга по сравнению с претензиями Оксфорда
и Кембриджа. Я так же беззаветно горжусь своим «университетом», как
могут гордиться оксфордцы и выпускники колледжа Джона Булля. Но, в конце
концов, моя связь с ним, хоть я и
Я никогда этого не забуду, но это была лишь мимолетная случайность по сравнению с моей многолетней связью с этим местом.


 Надежды Фан немного угасли. Слова Оливера, как бы он ни ценил
«Университи», не указывали на то, что он собирается вернуться туда и
поселиться там. «Боюсь, вам будет тяжело покидать Фрайартон-Милл», —
предположила Фан, все еще пытаясь добиться своего, как это иногда
делают самые искренние женщины.

— Но я не собираюсь его бросать, — спокойно и уверенно сказал Оливер,
уставившись в воду, словно опровергая слова, которые поэт вложил в его уста:

 «Люди приходят и уходят,
 Но я остаюсь навсегда».

 «По крайней мере, пока я могу это контролировать, — быстро поправил себя Оливер. —
Пока мне не придется совершить тот исход, который уготован каждому из нас».


«Мой дорогой мальчик, о чем ты думаешь?» — с удивлением и недоумением спросил Фан. «Отец не смог сделать так, чтобы ты
был независим в выборе профессии. Ты, конечно, можешь стать одним из учителей
городской гимназии. Но, ох! Оливер, я уверена, что это было бы большой ошибкой. Фримантлы и Райты...» — и она назвала имена.
Семьи двух старых покровителей Оливера из числа господ были добры к нему, но даже они, хоть и готовы признать ваши заслуги, не забывают, что вы сын торговца.

 — Мы будем только рады, если они об этом вспомнят, — сказал Оливер, возможно, с большей горячностью, чем того требовала ситуация.  — Что?  Отрицать нашего отца, Фан, который не сделал ничего такого, чего стоило бы стыдиться?  А ведь мало кто из сыновей торговцев может сказать то же самое. Теперь моя очередь удивляться. Мое происхождение — последнее, о чем я хотел бы, чтобы мои коллеги забыли, если я хочу стать мастером в
Фрайартон, чего я не имею ни малейшего желания делать».

 «Ты же понимаешь, что я имела в виду совсем не это, — возразила Фан, побледнев от упрека и волнения. — Я любила отца и уважала его всем сердцем, Оливер, ты же знаешь.  И я не оскорбляю его память, когда говорю, что, хоть я и горжусь тем, что он обладал качествами, намного превосходящими качества обычного торговца, мне жаль, что ему пришлось заняться торговлей и заниматься ею всю жизнь».

«Не знаю, кого ты называешь обычным торговцем, — сказал Оливер, — но, хотя я прекрасно понимаю, что ты была лучшей из дочерей, Фан, я...»
Я бы ни на секунду не усомнился в этом, но, по правде говоря, должен
обвинить вас в непоследовательности. Мой отец, который, как вы говорите,
всю жизнь занимался торговлей, придерживался иного мнения, нежели вы.
Должен сказать, что считать торговлю чем-то унизительным — довольно странный
способ воздать почести человеку, который с удовольствием был мельником и
пекарем во Фрайартоне, хотя вы этого и не подразумевали.

«Отец был стариком, принадлежавшим к другому поколению, —
 оправдывалась Фан.

 — Я не сомневаюсь, что в прошлом поколении было столько же дураков, сколько и в
— В настоящем, — не слишком вежливо проворчал Оливер, но его дух уже начинал разгораться.

 — Он добился успеха в жизни, — продолжил Фан, не обращая внимания на его ворчание.  — Благодаря ему мы начали с того, с чего не начали бы сами.  Он хотел, чтобы ты поступил в Оксфорд и стал ученым и джентльменом.

 — Да, благослови его Господь! — коротко ответил Оливер.

‘ В конце концов, я не могу понять, о чем мы спорим, ’ взяла себя в руки Фан.
со слабой улыбкой она взяла себя в руки. ‘По сравнению с тем, что, по вашему мнению, я недооцениваю
торговлю — но это в прошлом, насколько это касается нас. И я обещаю
Я с уважением отнесусь к любой профессии, которую ты выберешь, Оливер.

 «Я не собираюсь выбирать какую-то конкретную профессию», — сказал Оливер, все еще немного угрюмый.
По своей природе он был человеком, жаждущим сочувствия от тех, кто ему дорог, хотя и не зависел от него. Он знал, что Фан не одобрит его решение, поэтому инстинктивно отложил разговор с ней до последнего момента.

— Значит, ты уезжаешь за границу? — спросила Фан, и ее сердце упало еще сильнее, чем при первом разочаровании.


Неужели Оливер, ее единственный брат, — это все, что у нее есть?
Родственник, намеренно решивший отдалиться от нее? Он
утверждал, что не придает большого значения своим достоинствам, но
не хотел ли он, чтобы они — как и в случае со многими людьми,
сделавшими себе имя, — стали причиной разрыва между ним и
единственным человеком, который олицетворял его род и его
юность? Кто из них двоих был непоследователен?

Оливер проникся подозрениями Фан — они были в целом несправедливы, но она была слишком жестока по отношению к себе, чтобы он мог возмутиться тем, как она его выставляет.

 «Дорогая Фан, разве ты не слышала, что я сказал, что собираюсь жить и умереть в
«Фрайартон-Милл?» — он ограничился тем, что выразился прямо.

 «Но что ты здесь делаешь?» — спросила Фан полузаинтригованным, полурезким голосом.
 Она почувствовала некоторое облегчение, но в глубине души ее терзало ужасное подозрение, которое грозило не просто омрачить ее вновь обретенное спокойствие, но и полностью его разрушить, как это сделала мысль о том, что брат ее бросил. Оливер в свои лучшие годы всегда был несколько непонятен для Фан, которую не трогали вещи, которые так сильно волновали ее саму.
на нее влияли обстоятельства, которые ее не касались. Они всегда были
нежными братом и сестрой, но в некоторых вопросах никогда не были
едины во мнениях с самого детства. В этот момент сомнений и тревоги
она почувствовала, что не может с уверенностью предсказать, что
Оливер может сделать или не сделать в переломный момент своей жизни.

— Конечно, стану мельником и пекарем, как все главы семейств, о которых я когда-либо слышал, — сказал Оливер, изо всех сил стараясь выглядеть и говорить так, будто не замечает, что шокирует сестру. Но
Дело в том, что он был взволнован, принимая решение, и
продемонстрировал степень своего волнения, отказавшись от
привычных для него телодвижений. Он выпрямился и
посмотрел прямо на  Фана, просто засунув руки в карманы, и
начал излагать свои намерения. «Я просею самую чистую муку,
испеку самый свежий хлеб и приложу руку к пирогу из капитала и труда —
вот подходящая для вас метафора. Хлеб — это посох жизни, а вопрос о
капитале и труде — один из самых сложных».
Что касается насущных вопросов, я полагаю, что связанные с ними обязанности и интересы будут актуальны и в мое время.




 ГЛАВА IV.

 ОСТРЫЙ СПОР.


 — Ты никогда этого не сделаешь, — ахнула Фан, тоже вскакивая на ноги.

 — Нет, сделаю, — ответил Оливер, опасно балансируя на древних резных перилах.  — Я говорю то, что думаю, и сделаю то, что задумал.

— Что? Растратить впустую все свои таланты и образование?

 — Я бы не сказал, что они растрачены впустую. «Кто лучше, тот и делает лучше». Если у меня и есть какой-то талант, то...

«Ты же знаешь, что да; какой смысл в притворном смирении?» — набросился на него бедняга Фан.

 «Ну, допустим, я не болван, даже если бы я был гением, что было бы большим заблуждением...
Стоп, я закурю трубку, пока мы спокойно обсуждаем этот вопрос».

 Он восстановил самообладание и повеселел, как только открыл правду сестре, но это не делало правду менее горькой.
раздражало Фана.

 «Ганс Сакс, — снова заговорил Оливер с непринужденной обстоятельностью, — был одновременно миннезингером и сапожником, и я не знаю, кто из них пел лучше».
или из-за этого стали хуже. Вы с удовольствием послушаете
оперу Вагнера, но не примете во внимание мораль текста,
вы, самые нелогичные из фанатов. Ганс Сакс жил в цветущие
времена Нюрнберга, в Средние века, если хотите. Вы можете
подумать, что мир слишком постарел для простоты и стремления
превзойти свой класс, в котором ты родился.

— Что такое более высокая цель? — резко и недоверчиво перебил его Фан.


 — Подняться до более высокого сословия и вместе с ним возвыситься — это гораздо более верный и надежный путь, пусть и более долгий, — ответил Оливер без колебаний.
иносказание, обозначающее продуманное и неопровержимое утверждение.
Но если вы считаете, что Ганс Сакс — слишком далекий прецедент,
то вот вам Жасмен, французский цирюльник и поэт, живший совсем недавно.
И я слышал об одном очень достойном человеке, который к тому же не просто поэт,
но и работал как мужчина, день за днем спускаясь с киркой и лампой в кромешную тьму
шотландской угольной шахты. Говорю тебе, дитя моё, это представление о том, что способности и образование не украсят ни одно честное занятие и положение в обществе, —
Это суть снобизма и вульгарности. Оно запятнало все сословия в этой стране.
Оно играет злую шутку со многими людьми, которые в противном случае могли бы
пользоваться уважением и почтением, быть полезными гражданами и достойными членами общества.
Оно приводит к тому, что определенный набор талантов и утонченных вкусов становится проклятием, а не благословением для рабочего, даже для клерка или продавца. Я считаю, — сказал Оливер со сдержанной страстью, — что в основе большей части беспринципной расточительности, мошеннических спекуляций, преступлений и нищеты лежит...
— сказал Оливер со сдержанной страстью, — что в основе большей части беспринципной расточительности, мошеннических спекуляций, преступлений и нищеты лежит...
едят вне дома — не говоря уже о процветании — целостности нации.

‘ Значит, вы хотите ввести индуистские касты или русское крепостное право в
Англии? Фан была немного сбита с толку и несвязна в своих примерах,
что было на нее не похоже, поскольку у нее была ясная голова, насколько она могла видеть,
но она была почти вне себя. ‘Вы бы запретили любому человеку
использовать дары, данные ему Богом, и подняться до их уровня на
социальной лестнице’.

«Я бы не стал этого делать. Я бы хотел, чтобы каждый сам был себе законом и поступал в соответствии со своими представлениями о том, как надо поступать, — делал бы все возможное, чтобы возвыситься».
стандарт. Я не стану спорить с кем-либо, если он откажется от пошива одежды — скажем,
и займется живописью, — при условии, что у него есть веская причина для такого
решения, и он считает, что это абсолютно необходимо для реализации
своего таланта. Я лишь хочу сказать, что это происходит тысячу раз на дню,
когда в этом нет ни оправдания, ни необходимости. Давно пора, чтобы кто-то
выступил против предательства и глупости.

— А ты — тот, кто знает лучше всех! — саркастически заметил Фан.

 Между ними всегда царила полная свобода мнений и высказываний.
брат и сестра в порыве теплых чувств друг к другу. Оливер
не был из тех, кто ведет себя как турки со своими женщинами. Фан не
привыкла к тому, чтобы с ней обращались как с глупенькой, и не была
такой женщиной, которая с готовностью смирилась бы с таким
обращением, будь то со стороны отца, брата, мужа или сына.

  «О,
Оливер, как ты можешь быть таким самодовольным и своенравным?» —
возмущенно спросила она. — Я думал, ты слишком умен, чтобы быть таким скромным.
Я начинаю думать, что учеба свела тебя с ума!

 Оливер пожал плечами.

 — Неудачная, вырвавшаяся случайно цитата, моя дорогая, но, в конце концов, я осмелюсь сказать...
Я не претендую на то, что все это относится ко мне. Но я не единственный, кто придерживается таких взглядов.
Слава богу, в наше время они становятся все более популярными. Послушай,
 Фан, надеюсь, дело не только в отсутствии амбиций, лени и склонности к низменной жизни — если ты, конечно, можешь применить этот термин к торговому сословию, к которому принадлежал наш отец. Это вопрос совести, который начинают обсуждать люди, независимо от того, могут ли они поступать в соответствии с ним. Вы много думаете об Оксфорде. Если бы вы там были, то нашли бы немало начитанных людей.
Они упрекали меня в том, что я не получил образования, сожалели, что я не освоил ремесло, и
отстаивали достоинство труда в его самой примитивной форме».

 «Юноши берутся за любое рукоделие из принципа», —
сказала Фан с присущим девушкам узким догматизмом и пренебрежением.

— И все же, если вас это утешит, — продолжал Оливер со смехом,
не таким добродушным, как обычно, — в Оксфорде и во всем мире гораздо больше негодяев и дураков, чем реформаторов — какими бы идиотами вы их ни считали.
Есть люди, которые, как Тито, не только режут так аккуратно, как только могут, но и...
благодетели, будь они бакалейщиками или торговцами льняными тканями,
превзошли бы Тито в хвастовстве своими заслугами. Есть немало молодых англичан, готовых при первой же возможности отвернуться от железа или хлопка, с помощью которых их отцы, по их мнению, успешно справлялись со своими обязанностями (в то время как торговля железом и хлопком как никогда нуждалась в новом свете и руководстве), — и все ради того, чтобы молодая Англия в этом направлении чахла, приходила в упадок, голодала или воровала, как офицеры.
Кому больше всего подходят мирные времена, так это безвестным адвокатам или некомпетентным священникам.

 — Но вы не безвестный адвокат и не некомпетентный священник, — сказал Фан.

 Оливер покачал головой.  — Я не могу выступать на публике, я могу говорить только со своими близкими.

Это было правдой: Оливер не был прирожденным оратором.
Его нервозность и неловкость мешали ему, а некоторая тяжеловесность в стремительном потоке его мыслей была еще более серьезным препятствием.

 Иногда, когда он был «настроен серьезно», как он сам говорил, он мог
Он преодолевал оба недостатка. Тогда он говорил кратко и ясно,
возвышаясь на голову и плечи над своими собратьями, и величественно
протягивал руку. Но, как правило, в любом большом собрании, от
дискуссионного клуба до чего-то большего, молодого человека охватывала
странная застенчивость и неловкость, из-за чего он выглядел скованным
и неуклюжим великаном.

«Из меня вышел бы плохой адвокат и еще худший судья, — сказал Оливер. — Во мне нет ничего от хорошего юриста — ни беспристрастности, ни критической проницательности, ни здравого смысла, которые должны быть присущи
Справедливость. Мои собственные идеи, а не авторитеты и прецеденты,
будут управлять мной. Вам достаточно надеть парик и мантию, чтобы стать
более здравомыслящим и осторожным судьей, хотя я не стану льстить вам,
маленькая женщина, и не буду утверждать, что вы стали бы второй Порцией.

 — Но священник — это совсем другое дело, — слабо возразила Фан.

 В нетерпении он тряхнул всем телом, а не только головой. «Неужели вы думаете, что я стал бы священником, если бы у меня не было самых благородных мотивов и самых чистых помыслов?» — спросил он с еще большим негодованием, чем прежде.  «Я бы предпочел...»
разбивать камни на дороге. Я мог бы сохранить самоуважение как
честный человек, пока дробил кремни, но я бы презирал себя как
нечестивого обманщика и лжеца, если бы продавал духовные камни за
хлеб — и все потому, что служение в церкви было призванием джентльмена,
и благодаря удаче, дальновидности, энергии и тщательно взращиваемому
интересу я мог бы стать достопочтенным епископом. Интересно, мог ли сын мельника и пекаря стать епископом — в колониях? — с присущим ему добродушием предположил Оливер.

 — Оливер, — торжественно произнесла Фан, — я не могу поверить, что ты это всерьёз. Я
Кажется, я не могу поверить своим ушам. После того как отец отказался от твоих услуг,
после того как ты выполнил все условия, получил не одну стипендию
и окончил университет с отличием, что, по мнению всех, кто хоть что-то в этом понимает, было вполне достижимо, и после того, как ты добавил, что это было бы для тебя большой честью и открыло бы тебе путь в любую профессию, ты в конце концов все это бросаешь,
как будто ты просто занял чужое место и все это время тратил деньги впустую! Для вас сделали бы так хорошо—я
говорят намного лучше Миллер,’ (вентилятор не могла заставить себя произнести слово
бейкер,) ‘если бы ты никогда не учился в Оксфорде, если бы ты оставил Грамматику
В школу, когда тебе было четырнадцать или, самое позднее, пятнадцать, и ты отслужил свой срок.
ученичество, как у других парней, которые собирались стать торговцами, а потом.
отец мог бы рассчитывать на твою помощь в старости. ’

- Что-то в этом, - ответил Оливер, понизив тон, с
боль, которая напоминание всколыхнули в нем ощутимы в его голосе. «Я
никогда не перестану сожалеть о том, что с самого начала не видел всего в том свете, в каком вижу сейчас. Я бы многое отдал, чтобы принять решение».
раньше — чтобы успеть рассказать отцу. Но ничто не убедит меня в том, что он
был бы против моего решения.

 — Он мог бы сказать, что ты не годишься ни на роль мельника, ни на роль кого бы то ни было еще, — возразил Фан.

«Если бы он так поступил, это было бы следствием старомодных предрассудков.
И если бы я смог доказать ему, что он не прав, он бы с радостью признал это первым, — сказал Оливер, сдерживая гнев. — С какой стати человек не может быть таким же хорошим мельником — или, если уж на то пошло, угольщиком, — если он немного знает латынь и греческий?»
и может читать Горация и Вергилия, Софокла и Платона в оригинале, если захочет, когда закончит работу?

 Фан был в отчаянии. Никто, кроме нее самой, не мог бы сказать, как тяжело она переживала крах всех воздушных замков, которые строила с самого детства.
Последние полчаса она сидела или стояла на знакомой галерее мельницы, глядя, как и много раз до этого, на прекрасный домашний пейзаж в летних сумерках.
О своих чувствах она говорила лишь изменившимся цветом лица и крепко сжатыми руками. Все это было совершенно неправильно.
Оливер был безумен, чего и следовало ожидать от французского коммуниста, но чего никто не мог себе представить, так это того, что он найдет благодатную почву в Оксфорде.

 Фан была готова к совершенно иному исходу.  Она была готова на все ради Оливера — Оливера ее мечты.  Если бы его призвали занять трон, она бы из кожи вон лезла, чтобы оказаться хотя бы на самой низкой ступеньке. Она была
одной из тех женщин, которые очень амбициознытерприз в их составе. Но
если регалии Оливера, в конце концов, состояли из мельничного колеса и
пекарской печи, которые были шипами в теле Фана, когда были
будучи связанной узами брака со своим отцом и дедом, у нее не хватило смелости
последовать за своим братом в этом приключении.

‘ О! Оливер, если бы ты только подумал обо всем этом еще раз! - взмолилась я.
Фан, со слезами на глазах, которые она не могла пролить из гордости и стойкости,
прищурила свои яркие темные глаза, когда над лесом Копли-Грейндж взошла вечерняя звезда и осветила их обоих. «Тебя долго не было
Ты был вдали от дома по большей части все эти годы, с тех пор как
стал чуть старше мальчика. Ты забыл, каковы на самом деле условия
жизни торговца, насколько она безнадежно заурядна и вульгарна — в
некоторых отношениях даже хуже, чем жизнь поденщика.
 В тяжком
труде и нищете, которые мужественно переносятся, может быть
какое-то достоинство, но я бы не хотел оказаться на их месте, — сказал
Фан, в скобках; но даже пока она говорила, Оливер понял, что
его практичная младшая сестра — женщина, которая в тех обстоятельствах, о которых она говорила, могла бы найти работу
себя до смерти и не подала никакого знака, умирая с элементами истинной трагедии
пафос в уважающем себя молчании и смирении
своего скромного конца. ‘Но я не вижу, как может быть достоинство в
обычной покупке и продаже, в низких торгах и хакстерстве, и часто
мошенничестве’.

‘Ты несешь полную чушь, Фэн", - сказал Оливер, наполовину забавляясь,
наполовину сердясь. «В торговле нет ничего постыдного, как и в ремесле.
Вы могли бы это знать. В любом честном труде, который человек выполняет в поте лица своего, есть достоинство. Безделье — это...»
Как бы то ни было, это явная деградация и позор для общества.
Мы, безусловно, далеко опередили древние народы, которые поручали все полезные дела своим рабам. Когда мы отправляемся в путь с благородной целью — цивилизовать дикарей, — разве мы не проходим сначала сами себя — те из нас, кто провел юность в колледжах, — обучаясь плотницкому и строительному делу, кулинарии и шитью?

«Возможно, так принято у дикарей, — с изящным отличием заметил Фан, — но у нас дома мы, по крайней мере на практике, не зашли так далеко.
Старая теория по-прежнему актуальна».

«Мой дорогой Фан, разве ты никогда не слышал, что мы — нация лавочников?
 Как ты мог не слышать? В каком углу ты прятался?


Не смейся, — страстно воскликнул Фан, — я этого не вынесу. И
ты должен знать, что когда англичане из высших сословий становятся лавочниками, они делают это с размахом, как венецианские купцы-патриции».

— Или Тир и Сидон, — предположил Оливер, — и мы знаем, чем они закончились. Но не ограничивайтесь сравнениями.

 — Торговля или что-то в этом роде, — растерянно пробормотал Фан, — где
Интересы, затрагивающие множество людей, простираются далеко и широко, и там, где до главного торговца едва доходят мелкие детали, все совсем не так, как в малом бизнесе, с его мелочностью и неприглядностью.

 «Не называйте ничего обыденным и грязным, чего требуют люди», — пробормотал Оливер, а затем не удержался и снова начал подшучивать.

— Теперь я тебя раскусила, Фан. Ты пытаешься провести границу между оптовой и розничной торговлей, сравнивая продажу железного прута и канцелярской скрепки. Какая же ты обманщица!

 Она не стала защищаться от обвинения, которое было особенно несправедливым и неприятным для нее.

«Я понимаю, что в современном обществе царит огромное количество лжи.
 Несомненно, она была во все времена, но в наше, на мой взгляд, ее особенно много», — прокомментировал Оливер с напускной невозмутимостью.
Он лениво покачивал ногой, и сама медлительность этого движения — монотонного, как движение маятника, — раздражала. Затем он остановил маятник, но заставил его быстро раскачиваться, что было еще более мучительно, пока Фан, не выдержав пытки, не закричала, словно дикая кошка.

— Если ты сейчас же не перестанешь дергать ногой, Оливер, я… я, кажется, прыгну в воду. Тебя надо было пороть в детстве, пока ты не научился стоять и сидеть смирно.

 — Но, как видите, меня не пороли, и я думаю, что научить меня было бы практически невозможно, — сказал Оливер, тут же замолчав и виновато глядя на меня. Он бы и мухи не обидел, если бы мог этого избежать, хотя и был вынужден задеть Фана за живое. К счастью для него, он не смог докопаться до сути ее предрассудков.
Он понимал, какую боль причиняет ей. Но он изо всех сил старался не задеть ее.
Она была очень ранимой и раздражалась из-за его настойчивости. Он вернулся к общим рассуждениям о надувательстве. «Я не стану говорить о том, какое странное благоволение в наши дни оказывают пивоварам.
Хотя я не сторонник полного воздержания и могу с чистой совестью
выпить стаканчик пива, мне кажется, что с точки зрения морали пекарь
должен считаться более искусным ремесленником, чем пивовар.
Позвольте мне также упомянуть о странном факте, что
Сквайр, герцог или принц, увлекающийся сельским хозяйством, может обрабатывать свою землю, выращивать кукурузу и откармливать быков, не подвергаясь при этом одиозному клейму ложного благородства — о, Фан! Но общество считает, что
когда ту же самую кукурузу перемалывают в муку и замешивают из нее
хлеб, а тот же самый скот забивают и разделывают на говядину —
процессы, крайне важные для благополучия миллионов людей, —
те, кто берет на себя ответственность за эти процессы и клянется
довести их до конца, по справедливости должны лишиться всего
социального статуса и опуститься на самое дно.
до уровня вульгарности, низшего, чем жестокость самого тупого, невежественного, оборванного, грязного хама! (Конечно, вы понимаете, что я иллюстрирую свою мысль крайним проявлением образа рабочего.)
Итак, я утверждаю, что если бы у нас, помимо крупного землевладельца и этого исключительного в своем положении торговца, был бы еще и крупный пивовар, крупный пекарь, мясник…

— Торговец рыбой и овощами, — насмешливо вставил Фан.

 — А почему бы и нет? Оливер невозмутимо принял дополнение.  — Люди, которые должны снабжать мир превосходным хлебом, сытным мясом, свежей рыбой...
разумные цены, понимаете? ради процветания их ремесла и на благо человечества — не только ради того, чтобы пекарь и его коллеги по цеху поскорее разбогатели и расширили свой бизнес, выучили сыновей и выдали дочерей замуж за представителей других профессий, чтобы те помогли им подняться на более высокий социальный уровень, — они заслужили бы звание общественных благодетелей. Я не удивлюсь, — заявил Оливер, снова впадая в игривое настроение, — если однажды мне воздвигнут статую за то, что я был в авангарде благотворительного движения. Скорее всего, так и будет.
Там и посмотрим. Осмелюсь предположить, что это произойдет не раньше, чем я стану «старым констеблем» для третьего или четвертого поколения. Но если мир окажется чуть более благодарным, чем обычно, а ты младше меня на несколько лет, то, Фанникин, если ты доживешь до девяноста девяти, ты сможешь увидеть, как тебе воздают по заслугам. Это будет великолепно! Ты будешь мной гордиться?

«О, не надо», — простонал Фан. И Оливер раскаялся в своей давней привычке
с помощью легкого юмора разряжать самые мрачные настроения.
Затем Фан собрался с духом и сказал: «Если статуя похожа на человека, то...»
Это будет похоже на то, как Гораций Коклес «остановился на одном колене» или сделал что-то столь же неуклюжее и нелепое».

 «Не обращай внимания», — сказал Оливер, который был не слишком тщеславен и в простоте душевной был рад, что Фан не так сильно обижена и может в свою очередь его прогнать.  Но Фан просто
выплеснула свою досаду в иронии. Она затачивала свое оружие в недолгой тишине,
которая предшествовала новой атаке на позицию ее брата.

 «Любой обычный человек может быть таким торговцем, как ты описываешь».

 «Значит, обычный человек еще не скоро появится», — резко перебил он ее.

Она не обратила внимания на то, что ее перебили. «Выдающийся человек поднимается до своего естественного уровня только тогда, когда отказывается от какого-то обыденного занятия в пользу другого, более соответствующего его способностям. С таким же успехом вы можете притворяться, что Бог создал всех людей равными во всех отношениях, и что разделение общества на классы — это грех и несправедливость, как и утверждение, что ваши таланты и образование можно с пользой применить в ремесле».

 «Нет. Я говорю, что каждое новое общественное движение требует выдающихся людей в качестве своих первопроходцев. Признаюсь, мне немного стыдно за то, что я...
В данном случае я, конечно, не выдающийся человек, но могу служить до тех пор, пока не появится кто-то получше.

 «Это не та торговля, какой она должна быть, а та, какая она есть, и вам
следует принять это во внимание, прежде чем вы откажетесь от всех своих с таким трудом завоеванных преимуществ.  Высокопарные рассуждения могут быть хороши в теории, но не в реальной жизни», — сказала Фан, едва осознавая, что проповедует в высшей степени нехристианскую доктрину. Она видела только, что Оливер яростно протестует. — О хитростях торговли ходят легенды.

 — Бесславные легенды, — коротко согласился Оливер.  — Но если бы я думал...
Если бы они были универсальными, я бы повесился. Вы намекаете, что наш отец не был честным человеком?


— Я никогда не говорил ни слова против честности отца, — горячо возразил Фан.
— Я считаю, что он был настолько честен, насколько это возможно для человека. Но он занялся торговлей, чтобы заработать на жизнь, а не для того, чтобы возродить общество, как вы осмелились предположить. Я знаю, что вы в первую очередь погубите себя.

«Тогда я этого не знаю и, более того, не собираюсь этого делать. Это
обычная отговорка; ни один мыслитель, не погруженный в тонкости своего дела, не может избежать суда по делу о банкротстве. И мы видим, к чему это приводит».
Бернс и другие мыслители — поэты, политики и прочие — в своих сферах деятельности —
служили своевременным предостережением. Я говорю вам, что ни
мысли, ни культура человека, если только они не сопровождаются каким-либо
радикальным психическим расстройством или фатальной склонностью к
самопотворству, не лишают его права управлять своими мирскими делами.
Обратное доказывалось снова и снова, но обывательскому миру, а вы — его
представитель, не хочется в это верить. Однако я не поэт, не астроном и не геолог. В отличие от лэрда из Кокпена, я не забиваю себе голову
дела государства. Даже моя стипендия весьма скромна.
 Более того, я приложу все усилия, чтобы не разориться,
даже если для этого мне придется опровергнуть мнение моих самодовольных друзей, которые ведут дела, руководствуясь так называемыми деловыми принципами: каждый сам за себя, и чем больше денег, тем лучше, — как будто не существует более разумных и возвышенных законов политической экономии, чем те, к которым прикасались некоторые из самих политэкономов. Но если я и погублю себя в попытке возродить общество, как вы, Фан, выразились, то...
возвышенно — моя простая решимость держаться за старую мастерскую и делать с ней все, что в моих силах, — может ли она привести к краху?

 Затем, вопреки своему заявлению о том, что в его намерениях нет ничего выдающегося, он начал с подавленным энтузиазмом повторять:

 «Может ли человек умереть лучше,
 чем, столкнувшись с устрашающими трудностями?»

 Она не дала ему закончить куплет. Она прервала его, прибегнув к старому, но бесполезному заклинанию: «О, Оливер, подумай еще раз».




 ГЛАВА V.

 ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА.


 «ПОДУМАЙ дважды, прежде чем делать, — в последний раз убеждала его Фан.
время. Я говорю вам, что вы смотрите на прошлое сквозь призму времени, смягченную расстоянием,
и, полагаю, окутанную ореолом юношеских ассоциаций и приятных воспоминаний. Я никогда не покидал Фрайартон-Милл на такой долгий срок,
чтобы забыть все его недостатки и помнить только о преимуществах. Как вам понравится торчать на мельнице и, что еще хуже, в пекарне и магазине?
Вас будут сторониться ваши же люди, которые первыми заметят, что вы не
приспособлены к их ремеслу, и воспользуются вашим невежеством.
Вас будут третировать профсоюзы.
Я прихожу к выводу, что пекари выйдут на «забастовку», если они еще этого не сделали, — как и другие рабочие.  Как вы будете терпеть, что фермеры и торговцы зерном относятся к вам свысока,
что вам приходится подчиняться прихотям и наглости ваших клиентов?


— Честное слово, я тоже не понимаю, почему я должен терпеть, если выполняю свой долг. И я бы предпочел торчать на мельнице или в пекарне, чем в городских покоях,
затянутых паутиной и заставленных пустыми жестяными коробками с вычурными названиями,
или в ризнице, где мне нечего было делать, или на плацу, где я никогда не научился бы маршировать гусиным шагом, или
в конюшнях или псарнях».

 «Я обязан высказаться, — торжественно произнес Фан, демонстрируя свой незаурядный ораторский талант.
— Вас так долго не было, и вы многое забыли или неправильно понимаете.
Если вы будете упорствовать в своем заблуждении, последствия будут ужасны. Все лучшие люди Фрайартона —
Фримантлы, Райты и прочая публика, которая приняла нас, потому что
ожидала, что ты станешь одним из них и оправдаешь их ожидания, —
снова отвернутся от нас. И кто их за это осудит? Когда они
обнаружат, что у тебя нет амбиций, что ты предпочитаешь низкопробное общество, — вот тогда-то и начнется.
они. Мы, конечно, отступим к Полли, Даддам и
остальным торговцам, таким же, как мы, - с горечью сказала Фан. ‘Мы
сознательно выбираем их ранг как наш, и как мы можем ожидать, что
члены другого ранга будут продолжать унижаться перед нами или соглашаться,
ради нас, на что-либо столь неприятное, как привычное смешение
с людьми, стоящими намного ниже их по рождению и воспитанию? Разве ты не помнишь, каким ужасным был чай у Даддов или ужин у Полли?
Как ты ненавидел их, когда был мальчишкой и почти ничего не знал?
и увиливал от работы, когда отец разрешал тебе?

 Оливер слегка поморщился, но тут же взял себя в руки. «Я был невыносимым юным глупцом, задавался, как однажды сказал мне старина Дадд.
Он проницательный и умный старик, хоть и занимается льняными тканями.
Можно легко прислушаться к советам человека, который намного ниже тебя по положению».

«Неужели вам пришлись по душе его грубые фамильярные шутки и
всепроникающий запах джина с тоником? — спросила Фан с презрительным
недоверием. — Если так, то, возможно, вы сможете по достоинству оценить
ювелирные украшения молодого Дадда и его жену, миссис Дадд, с ее
напускной «глупостью», как у Юрайи Хипа,
чтобы скрыть свою хитрость и злобу. И, возможно, вы по достоинству оценили
смех и притворство девочек Полли, а также самоуверенность и откровенную наглость их матери.
Несомненно, вы восхищаетесь их невежественностью и поглощенностью самыми мелкими сплетнями, их жалким подражанием недостаткам вышестоящих и грубым пренебрежением к их достоинствам. Разве ты не знаешь, что по мнению Дэдда и Полли, жизнь стоит того, чтобы жить?
Зарабатывать деньги, чтобы есть, пить и валяться в постели, держать охотничьих собак и посещать скачки
и предлагать и принимать ставки, устраивать вечеринки, “ухажеров” и флирт
к удовольствию сердец девушек? Являются ли жадность, лень, напыщенность
и безрассудство—безвкусное притворство и грубое великолепие - такими
достойными восхищения качествами мужчин и женщин и их окружения? Я заявляю:
Даддс и Полли - самые непочтительные и непочтительно себя ведущие люди, которых я знаю.
Ох, Оливер, это просто ужасно, что вся твоя ученость и образование, полученные в колледже, свелись к тому, что ты обрекаешь себя и меня вместе с тобой на тесный контакт и безнадежное общение с такими людьми, когда у нас нет...
Не стоит ждать облегчения, кроме как от собственного угасания. Мы будем угасать и стареть, как наши соседи, и, осмелюсь сказать, быстро, и тогда, возможно, мы поймем, что никогда не были готовы к чему-то лучшему. Но как же мы — по крайней мере, один из нас — должны страдать в процессе угасания, прежде чем оно завершится!

 Фан была совершенно искренна в своем ужасе и отчаянии, какими бы абсурдными они ни казались.
Она испытывала естественное отвращение к вульгарному, грубому потаканию своим желаниям,
которое она описывала, и страстное стремление к противоположному —
истинной утонченности, простоте, самоограничению и самоотверженности.
с его внешней выразительностью, утончённым очарованием чистой и изящной
гармонии. Об амбициях Фан можно было сказать, что они были
не из грубых материалов. Они не были ни чувственными, ни низменными.
 Фан вполне могла бы довольствоваться ролью бедной леди среди
дам и джентльменов. Она бы сполна насладилась своей скромной бедностью, потому что в полной мере осознавала, что самоуважение — это самоотречение, а уважение к правам и нуждам соседей — неотъемлемая часть чести.
Она была энергичной, трудолюбивой и
должным образом проявленная полезность. В Фан были черты настоящей леди — богатой или
бедной. И если она, не говоря обольщаться, это была
жаль, что ее призвание должны быть испорчены.

Но Оливер нанес ей суровый упрек.

‘Это плохо, - сказал он, с негодованием, с трубой из его
рот. «В вашей тираде против класса, к которому вы принадлежите, есть лишь одна крупица истины: его представители подражают порокам более высокого класса. Как вы сами сказали, вы не можете не знать, что жадность и ее противоположность — бессмысленная расточительность, лень,
Легкомыслие и, что еще хуже, распущенность можно встретить — пусть и прикрытые тонким слоем лоска — в еще большем изобилии среди герцогов и герцогинь, а то и среди королей и королев, чем среди торговцев. А вы ничего не сказали об особых достоинствах торговцев. Вы упомянули самоуверенность миссис
Полли. Я согласен, это оскорбительно, но вам наверняка рассказывали, что эта женщина сделала для своей семьи. Когда ее муж
оказался никчемным бездельником, который, предоставленный самому себе,
пошел бы по миру с протянутой рукой и довел бы своих детей до приюта,
Разве не его «миссис» пришла на фронт и встала рядом со своим хозяином, как
несокрушимая скала и троянский конь? Она уберегла его и от гибели, и от позора.
Она поддерживала бакалейный бизнес Полли своим трудолюбием и
материнским умом, и теперь ее муж — не более чем заурядный
незначительный человек, а ее дети выросли в достатке и
независимыми. Ее нельзя винить, если они не смогут добиться успеха в жизни. Я часто слышал, как мой отец и старина Флойд хвалили эту женщину за ее труды. Что касается
Миссис Дадд, я не утверждаю, что ее кротость — искренняя, но она не лишена материнского чувства и доброты. Вы забыли,
как она оставила своего ребенка, приехала сюда и ухаживала за вами, пока вы болели скарлатиной, потому что сомневалась в опыте и способностях Салли Поуп справиться с болезнью? Как вам не стыдно! Фан, короткая память здесь непростительна.

— Я не забыла, — капризно сказала Фан. — Если бы забыла, то не стала бы
продолжать общение с теми, с кем согласилась поддерживать отношения.


— Несомненно, это отличная награда за ее труды и риск, которому она подверглась.
Вызывайте ее — и ведите себя прилично, исполняя свой долг, как я полагаю, — раз в три месяца, — сказал Оливер, все еще кипя от злости.
Я с вами не согласен. Но хотя я не так уверен в том, что свет моего лица и назидательность, которую я излучаю, когда уделяю вам полчаса своего времени, не стоят того, чтобы их тратить, у меня все же есть свое мнение на этот счет. Но, честное слово, Фан, в данный момент я сомневаюсь, стоит ли мне
претендовать на то, чтобы сравнивать положительные качества этих уважаемых людей,
исходя из чувства собственной недостойности и представления об их положительных качествах.
Недостатки и их сопоставление с предполагаемым превосходством моего интеллекта и образования.
Можно ли ставить мозги и культуру, о которых так много говорят педанты и выскочки, в один ряд с верностью честных мужчин и женщин своему чувству справедливости? Но если это сомнительное превосходство существует, то разве я не обязан,
руководствуясь истинным общественным духом и добрым чувством,
продемонстрировать это превосходство, стремясь сделать то, о чем я уже говорил, — поднять уровень своего класса и направить его к более высоким целям и чистым удовольствиям?
Разве это не более благородная цель, чем довольствоваться тем, что я возвышаюсь над своим классом, — отказаться от него, чтобы пресмыкаться перед материализмом, если не погрязнуть в трясине? Знаете ли вы, что, по словам Кингсли, учителей и проповедников для богатых и бедных хватает, но где же тот, кто отправился бы с миссией к низшим слоям среднего класса и мелким торговцам, чтобы избавить их от особой формы животности и распущенности, от «их непочтительности и неуважения к долгу», как вы выразились? Верите ли вы в Библию, Фан,
или считаете, что подобные предписания по сохранению старинных достопримечательностей не имеют силы?
и не забывать о друзьях наших и наших отцов — это устаревшие
препосылки, годящиеся разве что для азиатов?

 — Ты умен, Оливер, — холодно сказал Фан.  — Я не могу соперничать с тобой в цитировании, которое ты неверно истолковываешь.

 — Дьявол велик в текстах — нет, ты не это имел в виду, — сказал Оливер, пытаясь вернуть дружеский тон в наш спор. Он докурил трубку и выбил из нее пепел. Какое-то время
они молчали, а потом он заметил, что, пока они разговаривали,
поднялась луна. Она заливала все вокруг своим светом
Луна, хоть и светит так часто, никогда не производит привычного впечатления, но всегда создает эффект, совершенно отличный от обычного света.
Она преображает и небо, и землю, и все вокруг, превращая их в более торжественное и величественное небо, более печальный и прекрасный мир, чем тот, что мы видим в лучах солнца.


Под лучами луны летняя зелень деревьев в Копли-Грейндж стала сумрачной. Они сгрудились вместе и отбрасывали глубокие тени на траву, а в ручье то тут, то там поблескивала вода.
на контрасте они казались серебряными. В небе над головой Плеяды задавались вопросом:
кто же окажется под их чарующим влиянием? Могучий охотник Орион был на
прогулке. Полярная звезда сверкала своим особым сиянием.

 «Какими маленькими кажутся эти лампы, масло в которых не иссякало с момента сотворения мира, по сравнению с тем, что приходится терпеть бедным нищим и солдатам! — вдруг сказал Оливер. «Нельзя сказать, что они презирают человечество, которому
дарили свет на протяжении веков. Я не уверен, что Фрайартон-Милл не
кажется более живописным при лунном свете, чем при дневном».
дневной свет. Если все что ты сказал было правдой, вентилятор, что компенсации
красота этого места все еще могут быть! Я бросаю вам вызов, чтобы сказать, что в одном
отношении, и это во всех отношениях, кроме первостепенной важности, линии не
попали к нам в приятные места.

Но она не желала успокаиваться. Природа никогда не была для нее тем, чем
она была для него; в этот момент совершенство открывшейся перед ней сцены
причинило ей новую боль, словно насмешка, добавленная к удару. «Из-за тебя я возненавижу это место, — с упреком воскликнула она. — Из-за тебя я пожалею, что вообще увидела этот дом, который был отцовским и в котором я жила».
Большую часть своей жизни.

 Ему было жаль, что она страдает, но в то же время он был разочарован и уязвлен тем, что она совершенно не сочувствует ему.
— У тебя остался один выход, — сказал он с некоторой жесткостью, которой раньше не было в его голосе.
— Ты можешь уйти и оставить меня и мельницу.  Мой отец оставил тебе достаточно средств, чтобы ты могла жить так, как хочешь, а я сделаю все, что в моих силах...

Она перебила его, повернувшись к нему со страстным протестом. «Думаешь, я могла бы это сделать? Думаешь, я оставила бы тебя одного?
наказание, хотя, возможно, ты сам его понесешь? За кого ты меня принимаешь
? Ты меня не знаешь, Оливер.’

‘ Очень может быть, поскольку я не верю, что вы сами знаете, ’ сказал
Оливер, пожав плечами. ‘ Но все равно я обязан вам за ваше
великодушие. Он был действительно тронут ее женской любовью и постоянством,
хотя был слишком сильно спровоцирован, чтобы показать это.

— Есть один вопрос, который я вправе вам задать, — более спокойно сказал Фан.
— Вы признаете, что не всегда стремились стать торговцем. Я знаю, что, когда вы только поступили в Оксфорд, у вас были совсем другие планы. Что вас изменило?

Он замешкался и на мгновение замолчал. Он не отрицал ее права
задать этот вопрос, но не знал, как на него ответить. Во многих
вещах, связанных с его словами и поступками, он был по натуре
искренним и открытым человеком, но наряду с общей искренностью
у него были свои секреты. У него были священные тайны, связанные
с убеждениями, чувствами и принципами. Он не мог так же легко, как его самый близкий друг,
вывернуть свою душу наизнанку, когда дело касалось этих вопросов,
как не мог сознательно практиковать самообман и лицемерие в обществе.
Он стеснялся даже самого себя, когда имел дело с глубинами своего духа
. И все же он должен был кое-что объяснить Фан, которая была счастливой
доверительницей ранних снов, которые развеялись, как утренний
туман, и которая теперь стояла там в таком отчуждении от него.

‘О! приводились всевозможные аргументы и делали свое дело, ’ сказал он наконец.
наконец, немного неопределенно. ‘Некоторое знакомство с учебой породило обычное
презрение, осмелюсь сказать. Я был всего лишь ее камердинером, и она перестала быть для меня героиней.
Я стал намного старше и мудрее — будем надеяться
Начну с того, что... ну, в общем, было одно дело, которое произвело на меня в то время сильное впечатление.
Я могу рассказать вам о нем. В Оксфорд поступает множество сыновей торговцев, но вместе со мной был еще один сын пекаря. Он или его друзья совершили большую ошибку, каким-то образом добившись его зачисления, возможно, под чужим именем, в один из самых аристократических колледжей. Не думаю, что его семья преследовала какие-то благородные цели, отправляя его в колледж.
По крайней мере, сам он был тщеславным и слабым человеком, который считал, что...
В основном он стремился обзавестись знакомыми, которых называл друзьями, из круга, намного превосходившего его собственный. Я не сомневаюсь, что после окончания Оксфорда он собирался полностью отказаться от пекарского дела и надеялся с помощью своих однокурсников войти в высшее общество. Ради этого он был готов быть услужливым и полезным, бедный простак, для своих временных товарищей. Он помогал им и покрывал их расходы на денежные операции,
организовывал их развлечения и брал на себя большую часть их проблем.


Это стало главным делом его студенческой жизни.
Обеспечение высокого положения для себя — не самый героический конец,
а, Фан? Но, надо отдать ему должное, у него не было ни малейшего
стремления к изучению чего бы то ни было — классики, истории,
философии или филологии, — в отличие от девятнадцати из двадцати
его покровителей, которые развивались в более благоприятных
обстоятельствах, или от всех подмастерьев его отца, вынужденных
жить в неблагоприятных условиях. Но
он не сделал ничего плохого, кроме того, что оказался не в то время не в том месте,
что само по себе не является чем-то из ряда вон выходящим или чудовищным.
Несмотря на это, он был подлым маленьким прихвостнем. Но вина была не только на нем.
Он был добродушным и мягкосердечным, и хотя он был бездельником, я никогда не слышал, чтобы он был порочным.
Впоследствии говорили, что в родном городе его любили, что он был хорошим сыном и братом.


Позорное занятие его отца держалось в строжайшем секрете и не всплывало какое-то время. Но когда это произошло,
масштаб преступления — хотя можно сказать, что большинство людей
лично в долгу перед пекарями, которые знают свое дело, — стал очевиден.
Низкопробное притворство и скрытность оказались непосильным бременем для той
незначительной популярности, которой добился Том Нивз. Товарищи, с которыми он учился,
не могли смириться с «вопиющей наглостью» его вторжения в их студенческую жизнь.
Однако я не удивлюсь, если окажется, что они восхищались  Теккереем — «он, знаете ли, не такой мерзавец, как Диккенс» — и кое-что знали о Джордже Осборне и «Фигах». Они решили, что Нивз заслуживает наказания, и набросились на него, чтобы воздать ему по заслугам и, самое главное, избавиться от него, как иногда поступают офицеры элитного полка.
чтобы заставить жалкого младшего офицера, который не из их круга и, следовательно, не подходит для их компании, пойти на обмен или продажу. Разумеется, в обоих случаях все делается так, чтобы не привлечь внимание вышестоящего офицера или старосты и не вынудить их вмешаться.
Против общего врага используется только то, что считается законным оружием.
Послушай, Фан, я не утверждаю, что Нивз был безупречен.
Я прекрасно понимаю, что молодые люди, возглавившие атаку на него,
действовали скорее бездумно, чем из презрения.
злоба. Некоторые из них тут же прекратили с ним общение, что было в их
полном праве. Но большинство решило подшучивать над ним до тех пор,
пока он не перестанет это терпеть. Они осыпали его бесконечными
намеками на его происхождение и розыгрышами, связанными с профессией
его отца. Они серьезно интересовались его мнением о булочках к обеду.
 Они прятали буханки хлеба у него в мантии. Когда он пересекал внутренний двор, они сыпали на него из окон своих комнат столько же муки, сколько
когда-либо сыпалось с тележки уличного торговца в день Дерби или в Риме.
Балкон во время карнавала. Несомненно, остроумие этих джентльменов не отличалось изысканностью или оригинальностью, но то, чего им не хватало в блеске, они с лихвой компенсировали энергией — энергией мальчишеской компании, студентов, — дразня и мучая свою жертву. Конечно, если бы
у Нивза были ум и характер, он бы не стал возражать,
а то и ответил бы обидчикам тем же — если бы не поднялся до того,
чтобы отплатить добром за зло, — и, возможно, привел бы их в более
разумное состояние. Но, к сожалению, ума у него не хватило.
И в том, и в другом случае бедный Нивз, к сожалению, не обладал ни тем, ни другим. Как я уже говорил, он показал себя глупым и слабым человеком, смертельно стыдившимся честного ремесла своего отца. Поэтому нападавшие били его в самое уязвимое место и держали в своих руках. Какое-то время он сопротивлялся нападкам, делал вид, что ничего не замечает, потом немного погрозил кулаками, а потом сдался. Подумать только, что комариные укусы могли свести с ума человека с душой! Так и случилось; поэтому его тело нашли плавающим в
Однажды прекрасным утром Айсис спустилась к лодкам, стоявшим на берегу, недалеко от того места, где
когда-то, после того как его лодка столкнулась с другой, он устроил что-то вроде
пикника и хвастался, что его поддерживали самые знатные «шишки» из его колледжа —
буйный младший сын герцога и развязный молодой виконт. В телеграмме,
сообщившей старику Нивзу о случившемся, была некоторая путаница. Семья цеплялась за надежду,
что, хотя и произошел несчастный случай, и их Том пострадал,
он все еще может быть жив. Поэтому мать поспешила на место происшествия вместе с отцом.

«Я случайно увидел их после того, как им сообщили самое худшее и они
собрались домой, чтобы предупредить остальных детей о том, что
их ждет. Старик не подавал виду, что ему больно, но мать...
Говорю тебе, Фан, любое жюри присяжных в королевстве справедливо
осудило бы виновных в этом злодеянии даже за непредумышленное
убийство, хотя один из них — не буду говорить, что он был зачинщиком, —
так тяжело переживал случившееся, что его пришлось увезти из Оксфорда,
чтобы спасти его рассудок... и по сей день, когда...
Вспоминается лицо той женщины, и я думаю, как и тогда, что предпочел бы быть жалким простаком в гробу, чем этими мужчинами в расцвете сил, с их молодостью и всем тем, что они считали своим по праву рождения. Клянусь небесами, Фан, — с жаром, который нарастал по мере того, как он рассказывал свою историю, возразил Оливер, — то, что сделали эти парни, было
далеким от рыцарской учтивости, которая когда-то считалась признаком благородного происхождения. Это был самый отвратительный пример
недостойного поведения, с которым я когда-либо сталкивался.

 Фан был напуган чудовищной нелепостью и трагизмом этой истории.
Эта история и то, с каким волнением Оливер ее рассказывал, тронули Фан до глубины души.
Она никогда не видела, чтобы он так сильно переживал из-за потери отца.
Он побледнел в лунном свете от ярости и сжал зубы, выражая свое
неодобрение и отвращение. «Это было очень жестоко, очень бесчеловечно», — сказала Фан, содрогнувшись. Она подобралась поближе к брату
и обхватила его руку обеими руками, прижимаясь к нему. «С тобой так никогда не
обращались, милый?» — спросила она, тяжело дыша, словно пытаясь
успокоить себя.

— Не они, — сказал он с неловким смешком, отчасти стыдясь своего
возбуждения. — Мой колледж был не таким престижным, и я уверен, что
был сделан из более прочного материала. Если бы эти люди укололи меня колесом от телеги или скалкой, я бы ответил: «Да, это мои руки, и я не вижу, почему о них нельзя сказать то же, что и о паре диких лесных людей, о голове мавра, о пиратском корабле или о кинжале убийцы». Суть в том, что если в Оксфорде я утратил некоторые из своих идеалов, то нашел им замену. Будем благодарны судьбе.
Пойдем, Фан, роса уже высохла, но я и так задержал тебя допоздна, а у тебя на голове только этот жалкий платок.




 ГЛАВА VI.

 ЛУИЗА И КЭТРИН ХИЛЛИАРД.


 «То, что ты устроился здесь торговцем, Оливер, станет хорошей историей для миссис Хиллиард и Кэтрин», — язвительно заметила Фан Констебл за завтраком на следующее утро. Ибо Фан ни в коем случае не стал
навсегда обращенным, хотя и был тронут разговором, состоявшимся накануне вечером.

 Оливер энергично встряхнулся, но этот жест был таким привычным, что...
с ним, не обязательно подразумевая какую-то особую глубину чувств,
вызванных этим наблюдением; однако, когда он заговорил в ответ, его
лицо покраснело.

 «Что подумают об этом миссис Хиллиард и Кэтрин? Что
это может быть для них?» В то же время миссис Хиллиард не придает большого значения социальным различиям.
Вы должны отдать ей должное за это, Фан, — сказал он, глядя прямо через стол на сестру.
Он произнес эти слова с таким нажимом, что стало ясно: по его мнению, Фан не склонна выносить справедливые суждения о миссис Хиллиард.
обеспокоен. ‘ Что касается Кэтрин, ’ добавил он после минутной паузы, ‘ я
полагаю, что она, как обычно, слишком витает в облаках, чтобы обращать внимание на
то, что происходит на обычной земле. Он произнес эти слова с ноги на
беспечность, но в действительности он говорил с усилием, с трудом.

«О, Луизе Хиллиард, может, и нравится заявлять, что она равнодушна к общественному мнению и независима от него, что она, короче говоря, привилегированная, безответственная особа. Но вы сильно ошибаетесь, если думаете, что вам удастся ускользнуть от ее язвительных замечаний и дерзкого смеха.
»И вы на собственном опыте убедитесь, что, когда дело касается чего-то незначительного, она постарается соответствовать мировым стандартам.

 «Я не хочу вставать между доброй душой и ее шутками, — сказал  Оливер. — И я уверен, Фан, что тебе не стоит спорить с тем, что касается
общепринятых норм».

 «Я с этим не спорю», — решительно заявила Фан. «Я считаю, что какими бы ни были социальные нормы в прошлом, в наше время все здравомыслящие люди должны в основном им следовать.
Я, естественно, возражаю против того, чтобы вы настаивали на обратном».
Они предаются безумным мечтам».

«Я признаю свою вину», — сказал Оливер.

«Что касается Кэтрин Хиллиард, — продолжила Фан, — она не настолько вита;ет в облаках, как вы говорите, чтобы не спускаться на землю и не говорить очень едкие и саркастичные вещи. Луиза вполне довольна собой и своим положением, но я думаю, что Кэтрин  Хиллиард — недовольная девушка».

— Уровень «низкого содержания», — пробормотал Оливер, угощая старого, полуслепого и полуглухого английского терьера своего отца по кличке Нед сардиной.


Фан не уловила ни цитаты, ни характерного жеста: она была
поспешные выводы. «Кэтрин Хиллиард настолько недовольна собой и всем, что ее окружает, что, как мне кажется, она научится радоваться любым переменам, пока однажды не дойдет до того, что продаст себя и свои чувства. Тогда, без сомнения, после заключения сделки она оглянется и решит, что эта выгода не стоит и десятой доли того, что она за нее заплатила».

— Ты не имеешь права так говорить, Фан, — сердито сказал Оливер. — Конечно, я не берусь гадать, как Кэтрин Хиллиард распорядится
сама по себе, — продолжил он уже более спокойно, — но она всегда казалась мне
своего рода весталкой девятнадцатого века, «христианской жрицей
природы» и таких наук и искусств, которые ей по душе. Это не
тот тип людей, которые продают себя.

  — Прошу прощения, Оливер, — Фан возразила брату со смешанным чувством
достоинства и упрямства.

— И прошу прощения, Фан, — Оливер довольно успешно передразнил манеру своей сестры.

 — Ну вот, — быстро сказал он, — раз уж ты всегда готова несправедливо обозвать Хиллиардов, лучше оставим эту тему.

Фан не стала возражать против обвинений в несправедливости и настаивать на продолжении разговора. Возможно, ее немного мучила совесть. Она была совершенно искренна в своей природной прямоте и понимала, что Луиза Хиллиард — ее _b;te noire_. Фан не стеснялась говорить себе: «Терпеть не могу Луизу Хиллиард».

Это был один из примеров естественной антипатии и сравнительно беспричинной неприязни, которые, как и противоположные им примеры инстинктивной предвзятости и едва ли обоснованной привязанности, были свойственны пылкому и сосредоточенному характеру Фан Констебл. Она не была
Фанатка не была ни несправедливой, ни недисциплинированной, но была верна до мозга костей;
но она была полна «симпатий и антипатий». В Фане не было ничего вялого или непостоянного,
из-за чего она сильно теряла в непринуждённости и спокойствии. Если бы ее спросили, что послужило причиной ссоры с миссис Хиллиард, дальней родственницей и первой покровительницей Фэн, та не смогла бы назвать ничего, кроме самых незначительных причин, за которые ей самой было бы стыдно. Однако ее неприязнь к этой женщине граничила с озлобленностью. Иногда
Чувства, которые Фан испытывала в глубине души, казались ей нехристианскими, и, будучи глубоко верующей христианкой, она пыталась смягчить свою неприязнь, торжественно уверяя себя в том, что было правдой: она ни за что на свете не причинила бы вреда Луизе Хиллиард. Лишь по чистой случайности Кэтрин Хиллиард разделила неприязнь Фан к кузине Кэтрин. У этих двух молодых женщин не было ничего общего, но и не было серьезных поводов для вражды. Если бы не крайняя неприязнь Фан-констебля к миссис Хиллиард,
Фан отнесся бы к Кэтрин Хиллиард с простым безразличием.

 Миссис Хиллиард и ее кузина жили вместе, в основном на доходы миссис
 Хиллиард, в «Медоуз», самой большой и, как это ни парадоксально, самой уютной и, безусловно, самой красивой из вилл, появившихся на окраинах Фрайартона. На самом деле «Медоуз» был скорее небольшим загородным домом,
чем виллой. Его владелица, если только она не была
весьма неприятной особой, могла вращаться в высшем обществе.
Круги, которые, подобно годичным кольцам на стволе дерева, делили горожан на различные сословия, были и в «Медоуз».
Более того, «Медоуз» позволял его владелице балансировать на грани, которую она нередко переступала, и общаться с семьями графства.


Миссис Хиллиард была неприятна только своей беспечностью и ярко выраженным богемным образом жизни. Ей было все равно, кто ее подберет, а кто бросит, и это имело эффект, обратный тому, чего могли ожидать некоторые. Она была живой, приятной, внешне утонченной, хорошо сложенной и привлекательной вдовой.
Тридцатипятилетняя женщина, которая слишком дорожила своей свободой, чтобы
задумываться о новом замужестве, но при этом вела приятный дом и
принимала у себя друзей, была избавлена от приливов и отливов
светской суеты. Она пользовалась заслуженной популярностью и
могла делать все, что ей заблагорассудится, и составлять список
посетителей по своему усмотрению.

По сути, дом миссис Хиллиард был тем, чем часто является дом приходского священника в
сельской местности, — своего рода нейтральной территорией и местом встреч представителей
разных классов — или, скорее, сословий — в общине.
Фан мрачно размышляла о том, что хозяйка дома снизошла до того, чтобы принимать обычных торговцев и общаться с ними на равных.
Однако миссис Хиллиард открыла двери своего дома брату и сестре, когда они были еще совсем юными, и, в свою очередь, навещала их на фабрике Фрайартон. И она пришла не совсем такой, какими были Фримантлы и Райты, сановники из
гимназии, потому что семья, владевшая мельницей, в том, что касалось
Оливера, находилась в переходном состоянии и вот-вот должна была
перебраться в более благополучные края. Но миссис Хиллиард,
Несмотря на то, что Фан была женщиной благородного происхождения, удачно вышедшей замуж, дочерью сельского священника и вдовой коммодора, она состояла в дальнем родстве с Констеблами по материнской линии. Миссис Констебл, как Фан никогда не забывала, была дочерью священника, не диссидента, а обычного приходского священника англиканской церкви. Но, в конце концов, даже в англиканской церкви есть разные священники. Бедный
священник, отец миссис Констебл, жил и умер совсем не так, как зажиточные сельские жители.
декан, которому миссис Хиллиард была предана.
Священник, во-первых, женился на дочери йомена, который, в свою
очередь, не мог похвастаться тем достатком, который обычно сопутствует
жизни в большом фермерском доме. Таким образом, дети викария воспитывались в достатке и уюте, пока их не отправили в мир зарабатывать себе на жизнь и пробивать свой путь в качестве клерков и гувернанток.
Одна из этих гувернанток, с ее ограниченным образованием и еще более скромным заработком — не то что
Заработок хорошей кухарки оказался вполне приемлемым, и она не
захотела променять свою тревожную зависимость и изнурительный труд на
безмятежную независимость и значимость в своей сфере, которую обрела
хозяйка Фриартонской мельницы. Как ни странно, кровное родство двух
женщин не помешало миссис Хиллиард поселиться во Фриартоне, когда ей и
ее деловому партнеру предложили «Медоуз» — и как выгодное вложение
свободных денег, и как подходящий дом, в котором она могла бы жить.

 Что еще более странно, миссис Хиллиард была слишком уверена в своем положении.
и слишком гордая, чтобы терпеть осуждение, ни на минуту не забывала о связи между собой и констеблями из Фрайартон-Милл.
Напротив, она открыто заявляла об этом с явным хладнокровием всякий раз, когда у нее была такая возможность, вызывая доверие и уважение у слушателей. Ибо если миссис Хиллиард могла позволить себе не придавать значения, более того,
выставлять напоказ свое дальнее родство с семьей провинциального мельника и
пекаря, то ее знакомые могли быть уверены, что она имеет гораздо больше прав на их расположение, будучи в более близком родстве с
семьи в домах каноников в соборных дворах, в правительственных домах за границей, в уютных домиках рядом с Гайд-парком или в Кенсингтоне. Но
на самом деле эксцентричность была скорее следствием своеобразного характера
женщины, чем отдаленностью отношений, на которые она делала ставку в
отношениях с констеблями.

Миссис Хиллиард была готова протянуть руку констеблю.
Это было одним из проступков Фан, и она не могла с этим смириться.
Она не смогла простить констеблю. Это была не просто
извращенность и неблагодарность со стороны Фан. Это был результат
замечание о том, что миссис Хиллиард смеялась, даже не пытаясь это скрыть, над серьёзными претензиями Фан, и что старшая женщина была так же далека от серьёзности, как и младшая.

«Медоуз» представлял собой просторный белый дом, радостный в своей белизне и в то же время утопающий в тени и укрытый старыми пышными кустарниками.
Среди них португальские лавры, ирландские тисы и падубы были настоящими гигантами, а сирень, кустовые розы и жасмин в сезон цветения образовывали пирамиды, груды и заросли цветов.
Все парадные комнаты располагались на первом этаже. В гостиной
длинные французские окна, выходящие на юг, открывались на лужайку с
кустами рододендронов и терновником, а сквозь арку из роз виднелся
цветник.

Гостиная в «Медоуз» была самой солнечной и жизнерадостной комнатой в
доме, главной отличительной чертой которого была решительная, порой слегка
перебивающая все остальное, атмосфера радушия и веселья. Миссис Хиллиард
называла ее «Omnium Gatherum» — вопиющим примером эклектики, где
Это касалось ее комнат. Мебель и занятия, которыми она там предавалась,
относились к периоду ее собственного пребывания в Медоузе, и знатоки сочли бы их бесполезными. Но, как утверждала миссис
 Хиллиард, она прожила достаточно долго, чтобы увидеть несколько
стилей оформления интерьеров и женских рукоделий, и ее гостиная свидетельствовала о том, с какой широтой взглядов она «поддавалась» каждому из них по очереди.
Единственным недостатком было то, что она никак не могла решиться полностью распрощаться со старой любовью, чтобы начать новую. Поэтому она
Она пожертвовала великой целью последней выставки высокого искусства — единством — ради своей беспринципной мягкотелости и отсутствия твердости в достижении цели.
Она сохранила холодную белизну и помпезный блеск верхней части стен, а также чрезмерную яркость красок и пестроту ковров, пытаясь сочетать их с грязно-оранжевыми панелями и салатово-зелеными портьерами, как и выцветшую роскошь берлинской шерстяной ткани с полосами яркой вышивки, разделенными полосами имперского пурпура и изумрудно-зеленого бархата, или с большими группами королевских лилий.
Цветы Шебы, как и пышные цветочные композиции фламандских художников,
находятся в тесном соседстве с приглушенными, утонченными условностями
и нарочито бледными, растянутыми во времени эффектами
художественного рукоделия XIX века. С художественной точки зрения это был крайне нежелательный компромисс,
но каким-то образом он не только избежал полного провала, но и обрёл
собственное очарование в глазах обывателя благодаря своей
некоторой сглаженности, уравновешенности — такой, какую иногда
можно встретить в грандиозном здании, которое начиналось как
Он начинался как феодальный замок, затем стал старинной английской усадьбой,
превратился в особняк в георгианском стиле, а в конце концов стал
многогранным домом для целой расы. Таким образом, время, словно
прохладными пальцами, смягчило и уравновесило грубоватую
вычурность берлинской шерстяной ткани, и она тоже приобрела
что-то от изысканно мягкой гармонии старинного гобелена.
Так считала Кэтрин Хиллиард, а у нее был прекрасный
вкус в отношении цвета. Стулья и столы, книги, картины и фарфор в комнате были такими же неуместными, но при этом гармонировали друг с другом.
Манера поведения представляла собой некий этап и отголосок человеческой жизни и со временем стала неотъемлемой ее частью.


То же самое едва ли можно было сказать о Кэтрин Хиллиард и ее окружении.
Она безучастно стояла у одного из длинных окон, глядя на удлиняющиеся тени,
падающие на сиреневые цветы рододендронов, и ждала, когда ее кузина придет на
послеобеденный чай. Возможно, именно потому, что Кэтрин принадлежала всему времени, она не принадлежала в полной мере этой комнате, в которой, однако, было окно, у которого она стояла, с круглым столиком, стопкой книг, шкатулкой для писем и
Блокнот для промокательной бумаги, рабочая корзинка и нанкинский кувшин с букетом из фиолетовых, розовых и белых цветков горошка составляли святилище и личную собственность Кэтрин.

 Кэтрин Хиллиард была юной кузиной-сиротой Луизы Хиллиард.
Когда она окончила школу, у нее почти не было денег, и хозяйка «Лугов» пригласила ее пожить у нее. Кэтрин приняла приглашение с условием, что в соответствии со своими более скромными средствами она будет вносить свою долю в совместное хозяйство.
 «Кэтрин слишком горда для молодой девушки», — сказала миссис Хиллиард.
объяснил всем, кто имел право знать подробности этого соглашения,
что я не осмелился предложить ей переехать ко мне и вести хозяйство на двоих.
Но она могла бы догадаться, что ее общество мне на пользу, хотя она
не в восторге от моих обыденных привычек и живет в своем собственном
интеллектуальном мире. Единственное, о чем я сожалею в связи с
Кэтрин, так это о том, что она немного не от мира сего. Но хотя миссис
Хиллард исповедовала и отчасти убеждала себя в обратном.
На самом деле она не возражала ни против того, что Кэтрин вносит свой вклад в общие расходы, ни против того, что она ведет себя в обществе иначе. Рука миссис
Хиллиард не была настолько открыта, чтобы не иметь своих сезонов и поводов для закрытия.
Она не хотела рисковать, пусть и незначительным, появлением соперницы на своей ниве.

 В целом сложившаяся ситуация, которая сохранялась с тех пор, как
Кэтрин Хиллиард было восемнадцать, и до настоящего времени, когда ей шел двадцать третий год, она прекрасно справлялась со своими обязанностями. Миссис Хиллиард была
напротив, очень снисходительна и даже терпима.
в том, что касалось непохожих на ее собственные вкусов и привычек Кэтрин.
Что касается Кэтрин, то она не была настолько невежественной и оторванной от
реальности из-за недостатка знаний о человеческой природе и
погруженности в собственные занятия, чтобы не понимать, насколько
холодным и одиноким местом стал бы для нее мир, если бы миссис
Хиллиард не вспомнила об их родстве и не взяла девочку под свою
дружескую опеку, не поселила ее в доме родственницы. Кэтрин лелеяла
в тишине и уединении чувства благодарности и привязанности к ней
Кэтрин была очень привязана к своей кузине Луизе и находилась под ее влиянием в гораздо большей степени, чем можно было предположить. Но между Кэтрин и обычным человеком была одна загвоздка — то, что шахтеры называют  «пробоем».
Последствия этого были настолько очевидны, что Фан Констебл, которая не была в доверительных отношениях с другой девушкой, могла их предвидеть, хотя и не знала, в чем их причина. Не имея близких связей, не имея четких, позитивных обязанностей, кроме
обязанности соблюдать десять заповедей и вести, как она понимала,
христианский образ жизни, Кэтрин Хиллиард была предоставлена самой себе.
и замкнулась в себе, что, если не считать это наказанием, призванным показать ей, насколько она недостойна любых достижений, которые действительно ценит, было едва ли не худшим испытанием, которое она могла пережить. Она была как растение,
лишенное благотворного воздействия солнца, дождя, ветра и легкого мороза,
в то время как одна часть его клеточной ткани подвергалась чрезмерной стимуляции и
искусственному выращиванию. Хотя Кэтрин жила в доме, где всегда было многолюдно,
Она была в прекрасных отношениях с хозяйкой дома и ее окружением.
Но сама девушка всегда оставалась чужестранкой в том, что служило ей домом. Она была лишь вхожой, но не своей.
Мир Кэтрин был в значительной степени внутренним миром фантазии и чувств.
Его сцены создавались благодаря ярким образам, которые она рисовала в своем воображении, — образам мест и событий, описанных в ее книгах.
Его персонажи были идеальными, призрачными и бесплотными — прекрасными призраками и героическими бесплотными существами, без сомнения, но лишенными материальности и теплоты.
даже в провоцирующих противоречиях, в жалких неудачах, в жестокой борьбе плоти и крови было что-то благотворное.
В мире Кэтрин, несмотря на все его благородство и очарование,
было что-то бескровное и фантастическое. Она болезненно
ощущала его пустоту, и не просто зияющую дыру, а резкий
разрыв между ним и реальным миром. Она чувствовала, что становится все более
привередливой, капризной и — как она боялась — ужасно эгоистичной. Она
часто хандрила и предавалась размышлениям. Она инстинктивно боялась, что
Она не знала, что с ней происходит, из-за того, что она засматривалась на звезды и преклонялась перед героями.
 Она понимала, что сторонится обычного повседневного мира и вульгарных и низменных интересов — часто интересов обычных людей, у которых есть свои повседневные дела.  Но она совершенно не знала, как отказаться от своих привычек или примириться с обществом, в котором оказалась. Она была беспомощна в оковах, которые сама на себя наложила,
но при этом часто испытывала к себе большее отвращение и усталость,
чем к любому другому человеку. Но Кэтрин
Это был один из главных способов борьбы с болезненностью, хотя она прибегала к нему, как и к другим занятиям, то без особого энтузиазма, то с переменным рвением, не до конца осознавая, какую защиту он ей дает от последствий постоянного напряжения уже и без того перегруженных способностей.

Екатерина очень любила животных, и у нее была возможность
выражать свою любовь, поскольку она была не просто хозяйкой
полудюжины собственных питомцев, но и их покровительницей.
Она была хозяйкой всего животного мира, обитавшего на Лужайке.
Кроме того, она была главным садовником. Миссис Хиллиард ловко
воспользовалась тем, что один тиран-цветовод в порыве гнева
бросил свое выгодное место, чтобы навсегда избавиться от своего
наемного притеснителя. Она передала Кэтрин всю полноту власти
над младшим садовником и мальчиком, которых она хорошо приучила
к послушанию.
Единственное условие, которое миссис Хиллиард поставила своей кузине, заключалось в том, что та не должна потакать своей страсти к цветам из «Шекспира».
на клумбах и неухоженная пышная растительность в кустарниковых насаждениях,
из-за которой исчезли все отборные пеларгонии и георгины с идеально
острыми листьями, которые раньше приносили миссис Хиллиард награды на цветочных выставках;
Кроме того, Кэтрин не должна была допускать, чтобы ее подчиненные довели территорию поместья до живописного беспорядка, характерного для садов французских или итальянских загородных домов, тем самым разрушив сложившуюся репутацию Лугов как образцового поместья, радующего глаз английского садовника.

 Кэтрин, которая и без того была перегружена работой, не занималась упорядочиванием территории.
Но, несмотря на то, что у нее было предостаточно свободного времени,
она, к счастью, могла, по-своему, по-дилетантски, наслаждаться этим
двойным преимуществом. Она оставила Данте в самом печальном
месте Ада, на Юнгфрау, когда Черный Рыцарь наконец настиг ее,
Мэри Бартон — на корабле, уплывающем прочь, а Джанет — в агонии
раскаяния, чтобы укрыться в своем собственном уголке живого мира. Она могла полчаса играть с Пеппер и Крабом
или с самым маленьким котенком. Она наблюдала за восемью ласточками, чьи большие
Кэтрин всегда казалось, что присутствие грачей в черном оперении придает солидности стайке мелких птиц, точно так же, как их глубокое карканье придает торжественности легкой музыке оркестра в кустах весенним ясным утром или тихим вечером в начале лета. Кэтрин упорно отстаивала невиновность грачей,
несмотря на уважительные возражения скромного садовника,
который утверждал, что птицы питаются не только червями и
личинками, как она утверждала. И в конце концов,
Нападения грачей были ничто по сравнению с ужасными обвинениями, выдвинутыми против пары скромных голубков из Кушата, которые были для Кэтрин как зеница ока.
Она была бесконечно благодарна им за то, что они по собственной воле прилетели и свили гнездо на старой шотландской ели, а также за их нежное воркование. Кэтрин отвергла идею заменить диких голубей парой их одомашненных сородичей, которых можно было бы держать в аккуратной голубятне и кормить зерном и крошками.
Они не отлынивают от работы и не улетают далеко за пропитанием, а
действуют с мародерскими инстинктами самых закоренелых воров, и, увы!
несмотря на их гладкое, переливающееся оперение и связанные с ним
нежные чувства, они — самые прожорливые из пернатых, способные
опустошить целые ряды только что посеянного гороха и «заросли» молодой
капусты.

Что для Кэтрин значили горох и цветная капуста по сравнению с ее голубками?
Но миссис Хиллиард, хоть и находила повод посмеяться над выходками голубей и растерянностью Кэтрин, не была так настроена.
равнодушна к тому, что ее овощи испорчены. Екатерина была очень
обязан Оливер констебль рассказывать ей, хотя она была в
измерить разочарование в том, как информация была введена, что
Голубков были самые отъявленные трусы в дополнение к тому, что наиболее
позорных воров, самых прозрачных Шам—наименее жизни, как
пугало—достаточно, чтобы держать разбойников в страхе.

Кэтрин знала все птичьи гнезда в пределах своих владений так же хорошо, как и мальчишки Фрайартоны, которых она не могла удержать от лазанья по кустам в сезон гнездования птиц и которых она терпеть не могла.
Нелогичная неприязнь — по меньшей мере достаточная, чтобы показать, что у нее никогда не было брата. Она внезапно набрасывалась на этих мальчишек из своего зеленого убежища из веток и обрушивала на них поток страстных упреков. Мальчишки непонимающе смотрели на это явление, но если и испытывали непривычную робость, то она быстро сменялась осознанием полного несоответствия причины и следствия. В ответ раздалось бы ироничное хихиканье или гогот
(ведь братья Фрайартон отнюдь не были образцами хороших манер), и
Шумное, беспечное отступление, за которым последует возвращение, ставшее вдвойне неизбежным из-за опрометчивого вызова, брошенного Кэтрин.

 Кэтрин тоже отступила, быстро придя в себя после вспышки гнева. Но трудно было сохранять терпение с этими юными дикарями, которых
нельзя было прогнать, как нельзя сдержать морские волны.
За один праздничный день они бы в два счета разрушили все эти
изысканные домики из мха и листьев, оставив бедных, любящих,
беспомощных строителей в отчаянии бродить вокруг своих
разрушенных жилищ и разграбленных сокровищ — синих, зеленых,
черных и
красные пятнистые и крапчатые яйца или, что еще ценнее, пушистые,
желтоклювые, неуклюжие, растерянные птенцы. Гнезда были прекрасны и священны для Екатерины, и она с большим удовольствием
каждое утро обходила их все, соблюдая все меры предосторожности,
чтобы не потревожить семьи и не помешать хозяевам выполнять свои
обязанности.

Кэтрин была почти так же счастлива и гораздо меньше подвержена тревогам, как и ее
лилии, которых она выращивала бесчисленное множество. Ее ниспадающие
«любовные лилии» были похожи на тяжелые и поникшие воинские плюмажи.
красные пятна крови; золотые щиты с темными дисками и жесткими стеблями, как у гренадеров, ее подсолнухов; розовое совершенство и пряный аромат ее гвоздик. Она склонялась над каждым цветком и касалась его долгим, нежным прикосновением, словно они были живыми существами, способными принять дружескую ласку и ответить на нее. Она не хотела сокращать их недолгое цветение и никогда не срывала их бездумно. Она любила, чтобы они всегда были рядом, и поэтому брала понемногу из их изобилия.
Кэтрин Хиллиард не стеснялась выставлять себя напоказ, как и гостиную в Медоузе, но никогда не делала этого бездумно и безрассудно.

 Кэтрин Хиллиард была среднего роста, но из-за стройной фигуры казалась выше.  Ее волосы были того сомнительного оттенка, который враги называли рыжим, друзья — каштановым, а восторженные поклонники — золотистым.  На самом деле они переливались всеми этими оттенками в зависимости от того, как свет падал на ее простые косы и локоны. У нее была светлая и бледная кожа — слишком восковая, несмотря на то, что она ухаживала за птицами и занималась садоводством.  Ее нос, рот и подбородок были изящно и мягко очерчены.  Но результат ее
По ее внешнему виду можно было судить о ее характере и обстоятельствах жизни.
 В ее облике сквозила апатия, у которой не было жизненно важной цели, которую она могла бы преодолеть.
Это грозило свести на нет последние остатки того, что должно было стать здоровой надеждой и радостью ее лет.
Ее губы чувственно и жалобно подрагивали. Выражение ее глаз постоянно менялось: от нерешительной мечтательности к судорожному воодушевлению, от кратковременного воодушевления к нетерпимому презрению, от мгновенного презрения к болезненной подавленности. Красота лица Кэтрин Хиллиард, как и
Поразительная красота незнакомки заключалась главным образом в темно-синих глазах.
 При этом она не была красавицей в строгом смысле этого слова, но обладала особым шармом, который действовал на всех, кто был способен его оценить.  Ей нравились платья из тонкой ткани, которые в зависимости от погоды парили вокруг нее или облепляли ее, как летние облака, в сухой полуденный зной или в легкой влажной дымке. Но она
предпочитала, чтобы цвет ее платьев был мягким и темным, как облака
после заката, — скорее инстинктивно, чем намеренно.
из-за изрядной бледности ее лица. Она оставила у себя свою кузину Луизу
удивляясь, где Кэтрин могла найти столько туманно-пурпурных, вересковых оттенков
коричневых и холодных сланцевых тонов, а также темно-синих с проволочной текстурой
. В этот момент на Кэтрин было прозрачное платье темно-сливового цвета.





 ГЛАВА VII.

 КАК МИССИС ХИЛЛИАРД И КЭТРИН Дж.УМЕР ПОСЛЕДНИЙ СВЯТОЙ ДЖОРДЖ ИЗ ФРИАРТОНА.


 Наконец в комнату быстро вошла миссис Хиллиард, все еще в шляпе.
Она не могла ходить иначе, как быстро, хотя и пыталась. И даже будь она герцогиней, ее пышная и яркая красота, слегка преувеличенная, все равно напоминала бы о доярке.
Но поскольку миссис Хиллиард прекрасно знала об этой связи и вместо того, чтобы пытаться искоренить ее всеми законными и незаконными способами, смело посмотрела ей в лицо и открыто признала ее, ей это удалось.
Преодолевая это, не притворяясь тем, кем она не была, она оставалась
собой во всех своих проявлениях. Она выглядела так же, как и всегда, —
настоящей леди, несмотря на чрезмерную полноту, склонность к румянцу,
пышную, упругую фигуру и быструю походку — полную противоположность
вялости Екатерины, которая больше подошла бы ей в юности и имела
мало общего с рассудительностью, не говоря уже о величественности и
достоинстве зрелых лет.

Единственная чувствительность, которую проявляла миссис Хиллиард в личных вопросах
Дело в том, что, хотя она, по всей видимости, смирилась со смертью мужа, за которого вышла замуж после краткого ухаживания и которого почти не видела за всю их недолгую семейную жизнь, она продолжала носить траур, хотя прошло уже двенадцать лет с тех пор, как она перестала быть женой. В то же время она не могла смириться с эксцентричными вкусами своей кузины.
Кэтрин могла бы выглядеть так же изящно в белом или в самых нежных оттенках розового, голубого или цвета примулы. Для девушки это зависимость
Трезвость во всем, что касалось ее самой, была непонятна Луизе Хиллиард,
если только не считать это притворством, если не лицемерием, со стороны
девушки. Но хотя миссис Хиллиард не слишком доверяла большинству
людей, молодых и старых, она все же верила в странную детскую
простоту Кэтрин.

— Я заставила тебя долго ждать, моя дорогая? — спросила миссис Хиллиард,
неторопливо опускаясь в свое низкое кресло и развязывая шляпку.
Она бесцеремонно сдвинула ее на затылок, чтобы освежить пышные каштановые волосы.
Ее движение привлекло внимание к тому, что было заметно
отличительной чертой ее круглого лица был большой белый лоб — круглый,
как и все лицо, и достаточно большой, чтобы по размеру
сойти за лоб мудреца, но такой плоский и гладкий, что,
глядя на него, невольно сомневаешься в том, что миссис
Хиллиард была женщиной недюжинного ума.

— Не так уж и долго, — ответила Кэтрин своей медлительной, рассеянной манерой речи, растягивая слова.
— А если бы и так, то, сама знаешь, это ничего бы не значило, — равнодушно добавила она.

— Это всегда имеет значение, если кто-то мешает другому человеку чувствовать себя комфортно, — легкомысленно заметила миссис Хиллиард. — Только ты слишком молода, чтобы понять ценность этого драгоценного английского слова, и я приношу свои извинения в рамках дневного бюджета, Кэтрин.


В их непринужденном общении миссис Хиллиард никогда не сокращала имя своей кузины и не играла с ним в ласковые или озорные игры. И дело было вовсе не в том, что миссис Хиллиард была хоть в чем-то похожа на
этих высокопоставленных особ — Фана Констебля или викария Уэйкфилда, которые любили
придираться и могли бы благородно отомстить
Несомненно, они позволяли себе вольности в обращении с каждой из них по очереди, называя их «Фэном» и «доктором Прим».

 Миссис Хиллиард утверждала, что Кэтрин — такая же «Кэтрин», как и ее тезка из Сиены, поэтому пожилая женщина не могла позволить себе называть младшую «Кейт» или «Китти», хотя сама миссис Хиллиард никогда не называла своих близких иначе, как «Лу» или «Луи», разве что в юности ее иногда называли «Том».

Миссис Хиллиард имела обыкновение без стеснения и с веселым пренебрежением отзываться о презрении, которое она вызывала у вышестоящих лиц.
образованные люди, считавшие себя выше сплетен, с завистью
наблюдали за тем, с каким усердием Кэтрин собирала и смаковала
фрайартонские новости. Кэтрин нечасто ценила по достоинству
беспорядочные груды новостей, которые вываливали у ее ног, чтобы
она могла выбирать из них то, что ей по душе, не особо утруждая
себя. Но она с завистью взирала на веселое сердце собирателя и
раздатчика новостей и считала себя скучной. Нельзя сказать, что Кэтрин была скучной
девушкой, с которой не о чем было поговорить. Она была довольно язвительной, но при этом сдержанной.
Так описывал ее Фан Констебл. Но при всей своей язвительности она обладала
бескомпромиссностью и великодушием, склонностью быстро признавать свою неправоту после того, как выскажет свое мнение.
Это заставляло ее подчиненных уважать и жалеть ее, а также защищать от посягательств других, даже если они сами пользовались ее добротой.

— Вы не спросите, что за важное событие произошло, — сказала миссис Хиллиард, едва дождавшись, пока служанка выйдет из комнаты.

 — Я сейчас узнаю, — спокойно ответила Кэтрин.

— Тогда ты получишь его _au naturel_, без начинки и гарнира, в наказание за то, что такая лентяйка, как ты, даже не проявила ни малейшего любопытства, чтобы подсластить мою пилюлю.

 — Слишком много поваров портят капусту, — сказала Кэтрин.  — Я лишь растрачу свои скромные кулинарные таланты, соревнуясь с тобой.

 — Я не собираюсь наказывать себя, чтобы и дальше держать тебя в неведении. Я льщу себе, думая, что, хоть ты и закоренелый книжный червь, ты испытываешь мучительное
предвкушение, что бы ты ни притворялся. Что до меня, то я
так и рвется произвести фурор. Оливер Констебл собирается заняться мельницей и пекарней — что вы об этом думаете? Какая антикульминация по сравнению с благородной серьезностью Фана!

 — Заняться мельницей и пекарней? — рассеянно повторила Кэтрин.

 — Дорогая Кэтрин, вы становитесь такой же педантичной, как...
Англичанка, и такая же глупая, как и все ваши умники, — возразила миссис Хиллиард с живым нетерпением. — Не говорите мне, что «ввязаться в это» — это сленг. Очень скоро, если вы не будете осторожны, вас примут за учительницу. Вы будете такой же бестолковой, как старшеклассник.
говорить на языке обыденной жизни или воспринимать простые
утверждения. Оливер Констебл вернулся из Оксфорда, чтобы стать
мельником и пекарем, как до него был его отец Питер Констебл.
Вы понимаете, о чем я?

 — Да, — сказала Кэтрин с легкой улыбкой. — Что ты возражаешь,
Луиза?

 — Я? У меня нет никаких возражений. Он может быть швейцаром или фонарщиком — кстати, это две гораздо более романтичные профессии, чем та, которую он выбрал для меня. Я ему очень признателен за то, что он сделал так, что случилось нечто неожиданное, потому что, хоть это и происходит всегда, по словам лорда
Тем не менее, как ни крути, это заставляет нас говорить, а говорить — или, лучше сказать, нести чушь — это мое призвание.


«Вам не кажется, что это утомительно?» — спросила Кэтрин с какой-то странной _наивностью_.

«Для меня или для других людей?» — поинтересовалась миссис Хиллиард, не выказав никаких эмоций, кроме блеска в глазах. — Могу вас заверить, что это меня не утомляет, — и она
взяла еще кусочек сахара пухлыми французскими пальчиками.

 —
Полагаю, Оливер Констебл больше заботится о деньгах, чем об успехе в
так называемой научной профессии и социальном положении. Вот и все, —
сказала Кэтрин.
слегка вздыхаю от того, насколько ничтожна жертва и каков результат.
«Я не уверена, что он не прав со своей точки зрения, если только он не
пожертвует собой (Луизой?) ради великой науки или ради путешествия
на Северный или Южный полюс. Видите ли, теперь людям не во что
верить и нечего искать. Оливер Констебл не гений, способный написать бессмертную книгу или
нарисовать картину, которая никогда не будет забыта. Я не знаю,
что он мог бы сделать что-то лучше, чем честно зарабатывать фунты
чтобы преумножать и получать мирские удовольствия, подсчитывая свою прибыль в конце года».

 «Любовь моя, и это от тебя, от кого бы то ни было, такая мамона-поклонническая речь!»

 «Но мы, похоже, не можем удержаться от поклонения Маммоне», — возразил он.
Кэтрин устало возражает: «Хоть мы и говорим, и, возможно, подразумеваем, что поклоняемся другому богу, я вовсе не уверена, что миссис Гранди — более респектабельное божество, чем Маммона».

 «Вы не можете обвинить меня в том, что я поклоняюсь ее идолу.  Но разве вам не жаль сестру Фан?  Что она требовала от Оливера?  Чтобы он
стать лордом-канцлером или архиепископом Кентерберийским, в то время как ей следовало бы быть сестрой Джок-Лэрда? Какое унижение — быть обреченной оставаться
сестрой, а не дочерью зажиточного мельника и пекаря!

 — Нет, мне не жаль, — сказала Кэтрин с большим воодушевлением, чем когда-либо.
В ее тоне прозвучали нотки кратковременного негодования. «Если она не могла желать для своего брата ничего лучшего, кроме того, чтобы он стал адвокатом или приходским священником, — а вы знаете, что о его восхождении на столь высокий пост, как судья или декан, и думать не приходилось, — то я не питаю к ней ни капли сочувствия».
жалко запасные к разочарованию вентилятор полиции’.

‘У вас очень мало жалости, чтобы избавить ни для кого из книжки, это
как мне кажется, - сказала миссис Хиллиард, с веселым отсутствие беспокойства.
‘ Ваша маленькая слабость в том, что вы чрезвычайно жестокосердны. Я — нет.
по крайней мере, никто не может отказать мне в добродушии. Мне искренне жаль, что Фан лишилась мечты всей своей жизни. Если бы она только поверила мне и не вела себя так нелепо из-за своей непоколебимой решимости стать леди... Конечно, решимость
побеждает самого себя. Она не является и никогда не станет леди—условно,
хотя она достаточно хорошо в ее неправильной, если она будет расслабить ее
резолюция, которую она не сделает так, что я должен смеяться или умереть, - закончил
Миссис Хиллиард, не глядя, как умирает.

‘У меня была совсем другая идея Оливера констебль, однако,
сказала Кэтрин, добровольно возвращаются в основной поток
разговор, но не говорит, как если бы этот или любой другой озадачены идеей
очень важно. — Я никогда не считала его корыстолюбивым…

 — Подождите немного, — перебила миссис Хиллиард с неугасающим воодушевлением.
«Мой герой не меркантилен. Он самый бескорыстный и самоотверженный из смертных, хотя для Фана он «sair saunt». Он вернулся к нам как самопровозглашенный защитник мельников и пекарей. Он должен стать защитником ремесленников — последней версией святого Георгия из Фрайартона».

«Но кто причиняет вред мелярам или зачем пекарям адвокат? — озадаченно спросила Кэтрин. — Я думала, что здешние ремесленники особенно преуспевают — гораздо больше, чем представители любого другого сословия. Я уверена, что они не лишены чувства собственного достоинства».
достоинства и способность выдвигать их на первый план».

 «Я полностью с вами согласен. Но я полагаю, что в каком-то смысле их процветание — это их погибель, и то, что мы верим им на слово, доказывает, что мы — пара напыщенных аристократов. Но это факт: я никогда не захожу в лавку Полли или Дэдда, не испытывая отчетливого ощущения, что миссис Полли, а также старый и молодой Дэдды думают про себя: «Не стоит смотреть на нас свысока, мы ничуть не хуже вас. У нас тоже есть цыплята и ягнята, которых мы выращиваем ранней весной».
на таких же столах, как у вас. Мы могли бы выкупить их в любой день» (и, осмелюсь
сказать, они могли бы это сделать, если бы «Медоуз» захотели продать). «Мы знаем свое место и ведем себя вежливо в ответ на ваше расположение, но не пытайтесь воротить от нас нос» — как будто мой нос мог бы сделать что-то, кроме как вздернуться вверх, — перед ее величеством королевой на троне в Палате лордов. Кэтрин, ты же понимаешь, что он не в форме? — воскликнула миссис Хиллиард,
в скобках добавив, что она еще сильнее наклонила непокорный член средним пальцем,
что выглядело очень комично. — Не вздумай топтать нас.
«Не наступай на ноги», — говорила Сэйри Гэмп, — «Бетси Приг поклянется на Библии», — это последнее, на что она пошла бы ради
удовольствия».

 Кэтрин не смогла сдержать смех.  «Когда я попросила миссис Полли не подпускать ее мальчика к кустам — к птичьим гнездам, — вмешалась девочка, — миссис  Полли повела себя довольно грубо». — Вы и сами должны за ним присматривать, мисс, — резко сказала она мне. — Он здесь мой слуга, но за пределами магазина он мне не подчиняется. Простите, но я не собираюсь присматривать за миссис Хиллиард. Пусть сами
праздным людям садоводов как в ее оплатить видеть этого мне хватает
связано с моим бизнесом. Дамы, вы бы первый год жалуются и
покинуть магазин, если были проигнорированы”’.

‘ В этом что-то есть, ’ искренне сказала миссис Хиллиард. - Поверьте, Я
были мысли сдаться Полли, потому что, по словам Кука,
Миссис Полли не будет вносить изменения в свои ошибки в линии каперсами
и гвоздики. Я подумывал провести эксперимент в новом магазине рядом с
железнодорожным вокзалом, но боялся, что в целом там мне
будут хуже обслуживать. Миссис Полли, надо отдать ей должное, знает
Она знает свое дело, как правило, держит товар в хорошем состоянии и презирает тех, кто просит за него абсурдно высокую цену. Что касается ее тона в духе «британцы никогда не будут рабами», то он граничит с агрессивностью, но в то же время является полной противоположностью раболепия и перекликается с высоко ценимой патриотической песней. Я полагаю, Оливер Констебл назвал бы это проявлением благородного независимого духа.

— Но что имеет в виду Оливер Констебл? — повторила Кэтрин, глядя на него, как она иногда делала, с выражением безнадежного недоумения, несмотря на всю свою сообразительность.

 — Он хочет возродить низшие слои среднего класса — сделать так, чтобы все
Дамы и господа, вопреки своему желанию. Юный Дадд должен
выучить греческий и носить в кармане сюртука не «Вердант Грин» и «Миссис
Браун из Маргейта», а Платона, и погружаться в античную философию
в перерывах между работой с ножницами или рулеткой, отрезанием
ярда кружева и подсчетом количества ткани, необходимого для
нынешней моды на оборки. Миссис Полли и ее девочки будут посещать вечерние курсы для получения высшего образования женщинами.
Мы с вами обменяемся мнениями о высшем образовании или о недавно
открыл спутник Нептуна, когда наши маленькие умы были заняты цветением
изюма и риса из Каролины».

 «Но, кажется, вы говорили, что он должен отождествлять себя с мельника;ми и пекаря;ми?»

 «Это само собой разумеется, гусыня моя.  Благотворительность начинается дома».

 «Но они всё равно останутся мельника;ми и пекаря;ми», — настаивала Кэтрин.

 «Надеюсь, что так». Пусть делает с ними что хочет, я надеюсь, он не заберет у нас муку и хлеб, иначе нам придется несладко.
Хотя железная дорога могла бы доставлять нам припасы издалека, нам все равно будет не хватать булочек на завтрак и ужин. Даже их бы не хватило.
Не слишком ли высока цена за радикализм молодого фанатика — так ведь это называется, Кэтрин?


— Не могу сказать, — медленно проговорила Кэтрин, — но, конечно, сама идея бесполезна для мельников, пекарей и простых торговцев.


Девушка не была бессердечной, как ее называли.  Любое проявление
высокомерия, которое она демонстрировала, было скорее приобретенной
манерой мышления и речи, чем искренним убеждением. Она не была дурой, но питала смутное
предчувствие, что христианский и патриотический долг — это
сделать что-то для отверженных и обездоленных, что отряд солдат или
Команда моряков нуждалась в заботе со стороны своих капитанов, в то время как она придерживалась мнения, что мельники и пекари, как и торговцы в целом,
даже если их и уличали в чрезмерном потакании своим желаниям, и что грубый материализм, который является смертельным врагом возвышенной жизни — всей духовности, — вполне может позаботиться о себе сам.

 «Будет ли миссия Оливера Констебла успешной?» — размышляла Кэтрин с легким праздным любопытством. «Согласятся ли эти грубые люди на то, чтобы их облагородили?»


«Я бы не стала этого делать, — решительно заявила миссис Хиллиард. — Если бы я была одной из них
Что касается их, то я бы не хотела, чтобы меня тыкали в них пальцем и просвещали. В конце концов, у меня есть сильное подозрение, что я сама одна из них, только с налётом лоска,
который появился в силу обстоятельств, — заявила миссис Хиллиард без тени раскаяния, с явным удовольствием от того, что ей вменили вину.


Кэтрин не стала возражать, но и не поддержала это утверждение.

«Вы не говорите высокопарно, как одна из мисс Полли, и не убегаете, как некоторые другие, когда приходят в магазин в утреннем неглиже и пугаются при виде входа».
клиента, принадлежащего к высшему классу. Вы не неряшливы,
умны и великолепны по очереди. Вы не хихикаете над каждым словом и не думаете, что
остроумно грубить мужчинам, подкрепляя свою грубость выразительным
“Есть!”, как я слышал, Мисс Polleys делать, когда я зашел в их
магазин с некоторым комиссий Reddock на базарный день. Вы не проводите вечера, прогуливаясь взад-вперед по улице или нанося бесконечные визиты своим приятелям.

 — Но при всем при этом я очень прозаичная, заурядная особа, — скромно возразила миссис
 Хиллиард.  — Вы же понимаете, что я не питаю симпатии к возвышенному.
Я не склонна к героизму или высокопарности — мой характер слишком приземленный.
Все остальное — случайность. Вы забываете, что я вдвое старше самой младшей мисс Полли — я почти ее ровесница, — не говоря уже о заботах, которые мне пришлось пережить. У меня нет необходимости выходить из дома после ужина или закрытия магазина, как это бывает, потому что весь день в моем распоряжении, и, согласитесь, я с пользой провожу время после обеда. Я считаю, что я — лучший гость во Фрайартоне. Оливер Констебл
должен включить меня в свою миссию или организовать отдельную миссию для меня
особая выгода. Это несправедливо по отношению к моим потребностям, это дерзко по отношению к
торговцам игнорировать меня в их благотворительных усилиях. Но, возможно,
он предпочел бы перевоспитать тебя, изъяв из твоих книг
и превратив в общественное животное с должным вниманием к твоему
благополучию ближнего; говоря это, миссис Хиллиард быстро взглянула на
Кэтрин, но взгляд ее не произвел никакого эффекта, как холостой выстрел.

— Не думаю, что он станет связываться с кем-то из нас, — сдержанно сказала Кэтрин.  — Мы не торгуем, так что ему до нас не добраться.
Будет ли он и дальше приходить сюда?  Я имею в виду, не забудет ли он о тебе.
Вычеркнете его из своего списка гостей или нет?

 — О боже, нет, по крайней мере, пока.  Я не привередлива в том, что касается
обид, которые могут встать между мной и моей знатностью, и мои друзья
знают о моих богемных наклонностях.  Мои знакомые заранее
осознают, на какой риск идут, поддерживая меня. Кроме того, констебли,
как все знают, — мои кровные родственники, и мне не позволяет гордость
отказаться от них, даже если бы они занялись грабежом на большой дороге,
вместо того чтобы молоть зерно и печь хлеб, как они делали до сих пор.
— Вот и все, — сказала Луиза Хиллиард, подняв голову с поистине аристократическим изяществом, несмотря на короткую шею.
 — Тогда, — продолжила она своим обычным тоном, — я упущу возможность увидеть, как Фан застывает, словно каменная статуя, и в то же время распаляется добела перед тем, как проглотить горькую пилюлю. И когда
все будет сказано, Оливер Констебл не сможет избавиться от довольно важных
фактов: что он получил университетское образование и сколотил
значительное состояние, хотя и был достаточно эксцентричен, чтобы
месить тесто своими руками или носить на голове корзину с буханками, как святая Елизавета.
— поспешно закончила миссис Хиллиард, сделав большую уступку общественному мнению, чем подразумевала предыдущая фраза.


В следующий момент она рассмеялась над воображаемой картиной. — Кажется, я его вижу, — воскликнула она с нескрываемым злорадством. — Как будто он и без того недостаточно выставляет себя напоказ — Адонис, который должен изображать Калибана. Какая трата такой красоты!

 — Я с вами не согласна, — искренне возразила Кэтрин.
поразительный и более необузданный, чем у Фан Констебля. ‘Во-первых, он
не Адонис, хотя и довольно красивый мужчина. Во-вторых, я
должен был бы ненавидеть красивую внешность, на которую не могли повлиять характер
и настроение. Они были бы немногим лучше, чем у парикмахера.
В качестве контраста я мог легко понять очарование подвижности.
уродство Мирабо. Адонис, которого в любой момент может заменить Калибан, — неплохая идея для того, чтобы подчеркнуть ускользающую красоту Адониса. Но Оливер Констебл — не Адонис.

— Что ж, будь по-твоему, — сказала миссис Хиллиард, пожимая плечами.
— Но я считаю, что настоящая красота должна быть выше всех превратностей.
Оливер Констебл слишком много на себя берет. Я не говорю, что он лицемерит намеренно, но полагаю, что его задела связь с торговлей, и теперь он собирается
нагло выставлять это напоказ и навязывать людям, заставляя
своих собратьев признать, что в конечном счете нет ничего лучше торговли. Вполне вероятно, что он не прочь заработать еще денег.
Заботы о зарабатывании денег. Что может быть естественнее того, что он унаследовал
торговый дух и стал еще более предприимчивым в бизнесе, чем его
отец? Только ему не стоит прикрываться филантропией.

Миссис Хиллиард осуждала энтузиазм с таким рвением, словно была великим дипломатом, и с недоверием относилась ко всем профессиям, в которых не было изрядной доли неприкрытого корыстолюбия и цинизма.
В своем жизнерадостном пессимизме она считала обратное хорошей шуткой.

 «Игра не стоит свеч», — сказала Кэтрин, опустив отяжелевшие веки.

«Все гораздо хуже. Безделушка Оливера Констебла не просто
приведет к краху, как и другие безделушки, но и выведет молодого
человека из равновесия. Она лишит его того хорошего начала в жизни,
которое у него могло бы быть и благодаря которому он мог бы чего-то
добиться, если бы обладал хотя бы десятой долей тех способностей,
которые ему щедро приписывают». Хотя я сначала посмеялась,
и хотя я до сих пор не могу удержаться от улыбки, когда думаю о том,
как, по моему мнению, проявится гнев Фана, я, как пожилая женщина и
дальняя родственница семьи, прошу у него прощения. Я еще не совсем утратила милосердие.
Вот и все, — сказала миссис Хиллиард с большей серьезностью и искренним сочувствием.


Кэтрин продолжала смотреть так, словно не видела причин ни для радости, ни для печали, словно она была безучастна к эмоциям реального мира, не связанного с ней и ее книгами.  Вера и надежда Кэтрин на человечество достигли низшей точки.

На Лугах цели Оливера Констебла не встретили бы ничего, кроме насмешек с одной стороны и неверия — с другой.




 ГЛАВА VIII.

 ПРОКЛАМАЦИЯ ОЛИВЕРА НА МЕЛЬНИЦЕ И В ХЛЕБОПЕКАРНЕ.


СТАРЫЙ Питер Констебл был хорошим хозяином во многих смыслах этого слова.
Он был лучшим хозяином в том смысле, что они с его слугами понимали друг друга,
в отличие от его сына, который, похоже, не оправдал надежд. Питер долго держал своих людей на службе,
но так уж вышло, что к тому времени, когда смерть и другие бедствия
вывели из строя седовласых работников, люди на мельнице были сравнительно
молодыми. Старшина, которого недавно повысили, был не старше самого Оливера и
все еще сохранял достоинство, которое ему приходилось поддерживать
в своей робкой манере, пока его труба еще играла.
издал неуверенный звук. Таким образом, заявление нового хозяина,
хотя и вызвало немалое любопытство, не вызвало никаких возражений,
даже в узком кругу.

 Оливер с большим трудом произнес свою короткую речь в паузе,
прозвучавшей на фоне усыпляющего гула механизмов и не менее усыпляющего плеска
воды, которая из-за быстрого вращения мельничного колеса напоминала
пенящееся молоко. В разгар мучительного самокопания и смятения, которые одолевали его и нарушали четкую последовательность его лучших мыслей и идей, Оливер дал понять, что
Он должен был остаться на мельнице и взять на себя управление вместо отца.
Ему удалось убедить людей в том, что он ожидает от них верной службы, а сам он сделает все возможное, чтобы их тесное сотрудничество приносило взаимную выгоду. Он надеялся, что каждый из них, как и он сам, видит разницу между хозяином и слугой только в интересах и будет готов поддержать его в стремлении выполнять свой долг.
Поэтому, как бы он ни был щедр к ним в плане жалованья, у него должна быть веская причина, о которой он должен прямо сказать им или попросить их сами догадаться.
Как нельзя испечь пирог без теста, то есть перемолоть зерно без достаточного количества воды,
механической энергии, разумного количества времени и компетентного руководства,
так и он надеялся, что они будут готовы внести свой вклад в обеспечение
необходимого количества рабочей силы и не станут прибегать к уловкам,
чтобы выдать плохую, небрежно выполненную, наполовину готовую работу за
хорошую и качественную. Такие уловки подрывают репутацию труда в целом
и грозят стать проклятием и погибелью для честности и процветания
Англии, где интересы работодателей и наемных работников пересекаются.
Оливер откровенно сказал им, что ради них — не в меньшей степени, чем ради себя самого, — он не согласится на халтуру или любую другую известную ленивую и нечестную замену честной работе, даже если речь идет о самых лучших и опытных мастерах.

В свою очередь, его работники имели право требовать от него не только
своевременной выплаты заработной платы, но и разумного отношения к их
положению, сочувствия к их усилиям, снисходительности к их промахам,
как и он должен был требовать от них терпимости к своим ошибкам.
 Хотя он счел целесообразным начать с предупреждения о
То, чего он не мог и не должен был допускать в их отношениях, он также
говорил им о том, чего они не должны были от него ожидать: бессердечного
равнодушия к их благополучию и беспринципной игры с плотью и кровью ради
того, чтобы поддерживать спекулятивную игру, а не честную торговлю. Он был
готов доверить им добросовестное выполнение их обязанностей, пока они не
проявят себя. В ответ он просил их доверять сыну его отца, пока они не
познают его лучше как своего хозяина.

Если Оливеру Констеблу и было тяжело произносить такую речь, то...
Для его приятелей это было настоящим испытанием, и они справились с ним только благодаря своего рода умственному и физическому напряжению.
Молодым людям на мельнице тоже было непросто слушать. Они не могли собраться с мыслями, чтобы уловить хотя бы половину слов, не говоря уже об их смысле. Они ухмылялись и переглядывались, и каждый следил за тем, как ведет себя его сосед, а не за тем, что говорит Оливер. Тем не менее они не могли не раскритиковать то, что можно было бы назвать ораторским стилем Оливера. «Учеба в школе и колледже не научила его говорить»
Или врежет кулаком в нужное место, как старый Сэм Снаффлс, методист.
Он рычит, как медведь, и размахивает руками так, что
парню приходится пригибаться, чтобы не попасть под удар. Старый Сэм бьет молодого хозяина, старый Сэм бьет, бьет и бьет, — размышлял один из мальчишек с классовым высокомерием и приятной надменностью. Другой многообещающий юноша, выросший в портовом городе,
провел уместную аналогию между оратором и тяжело нагруженным судном,
идущим против ветра, с трудом лавирующим и меняющим курс. «Если бы я
только был рядом с ним, я бы...»
Готов поспорить на что угодно, я бы услышал, как скрипят его доски, — мысленно продолжил сравнение изобретательный юноша.


Но Тед Грин, управляющий фабрикой, так и не услышал ничего, кроме новости о том, что «компания» не будет простаивать и не перейдет в другие руки, что могло бы поставить под угрозу его недавнее продвижение по карьерной лестнице.

На протяжении всего оставшегося текста он размышлял над смыслом вступительного замечания. Он хотел бы вернуться домой к жене и повторить ей эти слова. Желания были бесполезны.
В данном случае они даже не могли снять с Теда ответственность за то, что он выступал от имени подчиненных, отвечая на обращение.
Разумеется, Тед отвечал только на то, что слышал и что укладывалось у него в голове.
Тем не менее, поскольку информация, которую он воспринял, была приятной, можно было ожидать, что в его частичном ответе будет хотя бы доля теплоты. Но Тед был не только глуп, но и флегматичен.
Это был крупный, грузный молодой человек со светлой кожей,
которая из-за обилия веснушек казалась почти бледной.
Нанесение муки на кожу могло бы посрамить даже самое тщательное припудривание, предшествовавшее еще более тщательному гримированию прекрасных дам прошлого века. Тед прислонился к дверному косяку с той безнадежной неспособностью стоять прямо, которую чаще всего демонстрируют моряки на твердой земле. — Вы, сэр, — сказал Тед резко и лаконично, с идиотской расплывчатостью и, судя по всему, полнейшей невозмутимостью.

Оливеру пришлось нахмуриться и хорошенько подумать, прежде чем он
понял, что эти два слова лаконично отвечают на единственный вопрос:
что ему делать на мельнице, — и при этом они совершенно не связаны между собой.
не имеет отношения к тому, что, по его мнению, составляло суть речи, которую он с большим трудом выловил из глубин временного хаоса в своем сознании.
Казалось, что Тед и его приятели отнеслись к этому с циничным презрением и
удосужились лишь тем, чтобы обдумать ту часть информации, которая, по их
мнению, была практичной.

— Что ж, я так понимаю, что, раз речь не идет о расставании, я и мои товарищи не возражаем против нынешних условий — по крайней мере, пока, — продолжил Тед и закончил с натянутой и настороженной, но безошибочно различимой снисходительностью.
в тот момент, когда решение, по его мнению, перешло к мужчинам.
 «Пока нет, сэр», — в один голос подтвердили молодые мельники мнение своего предводителя.
Их голоса звучали глухо и невнятно из-за витавшей в воздухе пыли.

 Оливер едва не вышел из себя. В то же время он ощущал легкое отвращение и, как следствие, разочарование, что, по его мнению, доказывало, что он неисправимый сангвиник и торопыга, с какими глупыми чертами характера ему следовало бы смириться.
Он был достаточно хорошо знаком с ними, чтобы преодолеть их сопротивление и бросить вызов их реакционному влиянию.


Но он не мог не надеяться на то, что в пекарне его встретят с бо;льшим
поощрением, пусть даже в виде возмущения по поводу некоторых его умозаключений и упорного отстаивания прав пекаря, в том числе права проверять качество своей работы и относиться к своему хозяину как к естественному врагу, руководствуясь классовыми предрассудками. Все это было бы прекрасно, если бы не
превосходный комфорт и общая приятность жизни мельника
перед пекарем. У первого было преимущество в том, что его труд был более
живописным, как и труд поденщика на полях, по сравнению с ремесленником,
особенно с мелким торговцем. Однако если рассматривать эти две
профессии в совокупности, то нельзя сказать, какая из них более
интеллектуальная.

Среди скромных пастушьих холмов встречались достойные исключения — пахари-поэты и юные пастухи, которые дожили до того, чтобы стать — подобно Давиду, царю Израиля, — предводителями людей.  Но исключения лишь подтверждали правило.

 В том же ряду стоят пекари с землистыми лицами,
Их лица были бледными от того, что большую часть жизни они провели в
атмосфере пекарни. Даже те, кто, следуя древней традиции главного пекаря
фараона, носил на голове корзины, полные «всякого рода печеных
мясных изделий» или более увесистых буханок, и ходил по улицам
Фрайартона, были не по годам развитыми и умными. И пекари
значительно превосходили в интеллектуальном развитии мужественных молодых
мужиков-мельников, чья работа заключалась в основном в перетаскивании мешков
из кукурузы и муки, а также механически подавал зерно на мельницу, как это делали мельники до того, как стать обычными работниками на ферме.

Оливер также рассчитывал на Джима Халла, старого помощника и правую руку своего отца.
Джим был настолько давно «пристроен» в пекарне и магазине, что, по словам Питера Констебла, он не только гораздо лучше разбирался в тонкостях дела, чем сам Питер, и не решался предпринимать какие-либо шаги без согласия Джима, но и вряд ли позволил бы кому-то так с собой обращаться. Он
Джим понимал, насколько он важен, и, хотя он был предан хозяину всей душой, как и любой из констеблей, он был склонен взять бразды правления в свои руки и править единолично.


Оливер сравнивал Джима Халла с дворцовыми мэрами, которые основали династию Каролингов на западе Европы, но...
Сам Оливер отнюдь не был склонен вести себя вяло и сентиментально, как длинноволосые монархи Франции.
Он считал, что может положиться на своего человека в том, что касается проницательности и проницательности в целом.
на стороне своего хозяина или против него. И Оливер втайне мечтал о
враге, достойном его меча, о том, чтобы испытать на себе всю остроту
противостояния, которое уравновесило бы изнуряющую апатию, вызванную
отчаянным попустительством его сестры Фан, а также унизительным
равнодушием Теда Грина и его товарищей к воле Оливера.

 Обширная пекарня и лавка констеблей во Фрайартоне ни в чем не
походили на Фрайартонскую мельницу. Вместо того чтобы быть почтенным зданием, наполовину пришедшим в упадок, оно оказалось сравнительно новым,
оборудованным по последнему слову техники и полностью функционирующим.
Действительно, он был построен на средства Питера Констебла, когда тот
начал преуспевать в своих двух ремеслах. Над дверью большого и несколько
причудливого магазина была надпись: «Питер  Констебл, пекарь и кондитер».
И обещание было выполнено: в витринах был представлен весь ассортимент
британского хлеба. Магазин и его двойная вывеска смело и уверенно выделялись
среди других магазинов на старомодной Хай-стрит, где до сих пор
проходил еженедельный кукурузный рынок, прямо на тротуаре перед входом в
Гостиница «Айотт Армс». Старый Питер Констебл посещал кукурузный рынок
с регулярностью часового механизма и наслаждался возможностью
в перерывах между осмотром образцов зерна с полным удовлетворением
поглядывать на красивую лавку и пекарню, которые были плодами его
труда и предприимчивости.
Благодаря непосредственной близости к магазину Питер мог
гостеприимно принимать у себя небольшие компании своих клиентов из числа фермеров,
в задней части магазина, и заключать с ними сделки.
Здесь было уютнее, чем на улице или в торговом зале постоялого двора.
Фан Констебл, прогуливаясь по Фрайартон-Хай-стрит, не смотрела на большую
пекарню с таким же благосклонным выражением лица. Но она была
настоящей, энергичной женщиной. Она никогда не сворачивала с пути и не
находила предлогов, чтобы не проходить мимо лавки своего отца. Она прошла мимо, не обратив на него внимания, хотя, возможно, и не смогла сдержать глупое смущение в присутствии миссис Фримантл и Фан.
Фан увидела, как Клара Хоутон направляется в противоположную сторону. Фан
Он рисковал столкнуться с Кларой на пороге, и если бы дочь викария отказалась от знакомства с ценным союзником и к тому же со старой школьной подругой из-за того, что за их встречей наблюдали полуозорные, полузловещие глаза, которые Фан так хорошо знала, то пусть бы их дружба оборвалась на месте, без колебаний сказала бы дочь мельника и пекаря, хотя для Фана это, несомненно, стало бы ударом.
Она никогда не подводила отца и даже не выказывала отвращения к
Она присоединялась к нему в лавке, когда они вместе ездили в город по базарным дням,
и он отвозил ее домой в фаэтоне, запряженном пони, который, чтобы угодить Фан,
заменил двуколку, как в свое время двуколка, чтобы угодить матери Фан,
заменила рессорную повозку.

Фан не проявляла особого энтузиазма по поводу содержимого сковородок и противней, пышных буханок и хрустящего печенья.
Она не понимала, что, несмотря на то, что она была хорошей хозяйкой,
ей предстояло стать одной из тех, кто посвящен во все тонкости
выпечки хлеба на дрожжах и без, на пару и без пара. Она была
в вопросе о хлебе она была повинна в еще более вопиющем невежестве, чем в любом другом домашнем вопросе; хотя, конечно, она была знакома с таким элементарным знанием, как умение отличить деревенский хлеб от буханки, которую пекут в печи, когда видела их, и прекрасно знала, что девочки из семьи Полли и их подруги подшучивали над ее притворным невежеством в этом вопросе.

Фан, конечно, раздражало, когда отец, довольный своим хлебом,
демонстрировал его превосходство, легонько похлопывая по корочке
или аккуратно отщипывая мякиш. Она призналась себе, что терпеть этого не может
Если он видел, что кто-то пришел в магазин в экстренном случае, когда он отправил на улицу продавца, а рядом не было ни одного мужчины или мальчика, он тихо заходил за прилавок и, повинуясь велению сердца, продавал работяге буханку за два пенни, а ребенку — печенье за полпенни. И Фан была убеждена, что вместо того, чтобы наблюдать, как Оливер, с его университетским образованием и джентльменскими замашками, которые проявлялись в каждом его движении, унижается, раздавая жизненные блага, как это делал до него его отец, своим односельчанам, она сама встанет за прилавок и будет ждать.
на потеху публике. Есть опасения, что Фан предлагал бы
пирожные и булочки с таким трагическим видом, что они отпугнули бы всех, кроме
самого настойчивого покупателя.

Оливер убеждал себя, что давно избавился от мальчишеской слабости — едва ли простительной для мальчика и самой ничтожной из всех глупостей для мужчины, — от которой, надо отдать мужчинам должное, многие из них избавляются с отращиванием бороды.
Он морщился при мысли о том, что его отец был пекарем — примитивным пекарем.
 Оливеру казалось, что он почти забыл о тайном чувстве
оскорбление, нанесенное яме, из которой его выкопали. Но чем глупее и
похожее на Джеймса было социальное определение, тем сильнее оно
застревало в сознании своей жертвы. Оливер, к своему отвращению,
испытывал чувство неловкости, ему хотелось избегать внимания
публики, когда он заходил в пекарню Фрайартона в свете дня, когда
наследник вступал в права владения. Ему пришлось избавиться от отвращения к самому себе,
бросив вызов своему самосознанию, выпрямившись во весь рост и
намеренно задержавшись на несколько минут на виду у прохожих. Он
Ему пришлось уединиться в подсобке и выкурить трубку, чтобы
восстановить душевное равновесие, пока он размышлял о мужественности
Филипа Теккерея, который с совершенной невозмутимостью и удовлетворением
кланялся своим модным друзьям в их экипажах, стоя на подножке омнибуса.
В конце концов Оливер вспомнил, как в детстве отец водил его по тем же
помещениям, которые тогда только строились. Маленький Оливер получил от осмотра не меньше удовольствия, чем его отец.
с ним и с гордостью слушал, как хозяин заведения рассказывал ребенку — в те времена никто и подумать не мог, что Оливер станет ученым, джентльменом, стоящим гораздо выше таких низменных целей, как выпечка и продажа хлеба, — что однажды эти здания станут его собственностью и он сможет извлечь из них максимальную выгоду после того, как расплатится со строителями. «И ты сделаешь из них что-то стоящее, Нолли? Ты справишься со всеми этими новыми усовершенствованиями, которые обойдутся не в один пенни? Ты будешь печь и продавать самый лучший и самый дешевый хлеб в округе,
не так ли, мой маленький друг?

«Да, Фарер», — ответил маленький Оливер с непоколебимой
решимостью, с какой дети без сомнений и страха бросаются покорять
целые королевства.

 После этого воспоминания Оливеру оставалось
только встать и изобразить пантомиму, освобождая руки от чего-то
мешающего, чтобы избавиться от остатков разноцветного одеяния
условного шута, от которого большинству из нас с большим трудом
удается избавиться.

Оливер был готов отправиться в пекарню и, попотев, произнести свою речь во второй раз — на этот раз перед пекарями. Они
Это были мужчины разного возраста, от молодых до средних лет, кто-то дородный, кто-то худощавый, все с более или менее смуглой, а не белой кожей — как у мельников, потому что
это были не те парни, которые большую часть дня проводили на свежем воздухе, раздавая хлеб. Это были подмастерья, у которых не было свободного времени, а если бы и было, то они не посвятили бы его, за исключением, пожалуй, одного-единственного случая, изучению какой-либо области естествознания с энтузиазмом гения, не водили бы ученика по полям и лесам, как знаменитый пекарь
На обложке книги были изображены скалистый берег и унылые вересковые пустоши Кейтнесса.


Бледная кожа пекарей резко контрастировала с их белыми колпаками.
Они стояли, закатав рукава рубашек до локтей.
Мужчины на время отложили в сторону противни, но все равно внимательно следили за печами. Когда
компания собралась, чтобы выслушать нового владельца бизнеса,
они, естественно, приняли вид делегации, в которой один
человек, представляющий их лидера, стоял на переднем плане.
Он инстинктивно подхватил фартук левой рукой, как бы подчеркивая свой характер. Но это был не Джим Халл.

 Джим Халл был в белом костюме, как и все остальные. Но его костюм заметно сел в области запястий и лодыжек, как будто он вырос из него за время своего взросления, но все же придерживался прежнего размера,
предвкушая то время, когда начнет расти вниз, а не вверх, склонится к земле, а не задрает голову высоко над ней. Джим стоял немного в стороне от группы пекарей и их будущего хозяина, пока Оливер излагал свои взгляды рабочим. Вопреки
Вопреки ожиданиям Оливера, Джим сохранял по крайней мере нейтралитет в этой встрече.


Джим Халл был пожилым мужчиной с компактным лицом, словно его довольно аккуратные
и правильные черты были сжаты, чтобы занимать как можно меньше места.
У него были удивительно ясные, проницательные глаза под седеющими волосами,
ниспадавшими на квадратный лоб, для человека, которому было под семьдесят.

Он верой и правдой служил констеблям с юности до преклонных лет. Он не был чужд своего рода феодальных замашек
как в отношении семьи, так и в отношении бизнеса. Это давало ему определенную свободу
Джим был рад, что они по-прежнему вместе, что мастер Оливер не разорвал все связи и не отвернулся от него, как от позора.
С другой стороны, у Джима были свои глубоко укоренившиеся предрассудки и собственные планы, и он, как и предвидел его бывший хозяин, мог стать неуправляемым и доставить немало хлопот, если его мнение не разделяли, а самолюбие не тешили.

Джим ни в коей мере не ожидал, что Оливер Констебл пойдет по этому пути.
Более того, Джим подумывал о том, чтобы рискнуть своими холостяцкими сбережениями и помочь любимому племяннику, который уже был
Он договорился с довольно успешным пекарем из соседней деревни, что тот купит
дело Констеблей и продолжит его в Фрайартоне, опираясь на опыт Джима.


Но, надо отдать старику должное, он бы с меньшим сожалением отказался от этого
частного плана, если бы был доволен воспитанием Оливера Констебля или
личностями обоих молодых людей.

 Джим слушал и размышлял, стоя во всеоружии, скрестив руки за спиной. «Питер Констебл месил тесто рядом со мной,
когда мы были мальчишками. Он лучше всех мог размять тесто»
чем я мог, когда мы были товарищами-учениками его отца. Петра
разум был в хлебопекарном бизнесе с первого раза. Итак, юный Оливер
был воспитан по-другому, и его мысли были сосредоточены на книгах — вот что
заставляет меня с недоверием отнестись к его предложению и не совсем согласиться на
это, хотя это исходит от сына его отца и не дискредитирует его...
должен сказать", - подумал Джим. «Гарри Реддок сам может о себе позаботиться,
и я бы не стал его защищать, если бы был уверен в таком повороте
дел. Но юный Оливер — дилетант, вот кто он такой, и толку от него никакого»
Он из тех, кто не боится экспериментировать. Он сделает уток и селезней такими же красивыми и прочными, как и все, что делали три поколения его предков.
И он еще тот ворчун. Послушайте, что он рассказывает ребятам! о том, что все должно быть по-честному — как будто в ремесле вообще нет секретов, — и о том, что он не спускает с рук, когда кто-то отлынивает от работы и не подчиняется приказам, как будто какой-нибудь ремесленник — даже самый преуспевающий — может позволить себе в наше время поссориться со своим лучшим работником, может быть, потому, что у того есть собственное мнение, или он то и дело пускается во все тяжкие, или не осторожен.
чтобы его выпечка была такой же воздушной и сладкой, как и может быть. Мастер
Оливер должен понять, что это мир, в котором человек должен жить и позволять другим жить и действовать в соответствии с обстоятельствами.

 «Он должен быть редким и совершенным, как хозяин, требующий идеального слуги, а времена, когда слуги управляют хозяевами, а не наоборот, уже прошли. Этому молодому человеку
придется учиться жизни вне стен колледжа, и заодно он мог бы освоить свое ремесло, прежде чем станет мастером-пекарем.

Но Джим Халл тем временем хранил молчание.
В ответ на слова Оливера высказался главный пекарь.
— Вы хотите сказать, сэр, — сказал он не то чтобы неуважительно, но с ноткой обиды в голосе, — что здесь будут введены какие-то новые порядки и мы должны заранее согласиться — не зная, что делаем, — на целую кучу новомодных штучек? И в ответ на это возражение за его спиной раздался одобрительный гул.

 «Я не вижу в этом необходимости, Уэбстер», — сказал Оливер, который знал этого человека только по имени.

Вебстер был еще совсем молодым, не больше двадцати пяти, хотя он был
положить на видном месте вперед на своих собратьев. У него были густые волосы песочного цвета
и большой вздернутый нос с глубокими львиными линиями, проведенными от
его основания к уголкам рта.

Оливер говорил спокойно, но он чувствовал себя в некоторой степени озадаченным и раздраженным
комментарием к своим словам. ‘Бизнес велся по
тем же принципам с самого начала. Но если я сочту целесообразным внести изменения, я дам вам знать.
Вы должны быть готовы с ними согласиться или уволиться».

— Хорошо, сэр, — быстро ответил Уэбстер. — Конечно, вы имеете на это право.
Но вы же не станете отрицать, что в сделке участвуют двое.


Так что короткий разговор, в котором и хозяин, и работник просто «прощупывали почву», внезапно оборвался.


Оливер вернулся в мастерскую, прихватив с собой Джима Халла.

— Садись, Джим, устраивайся поудобнее, — сказал Оливер, доставая из знакомого буфета бутылку эля и стаканы и занимая второе кресло. — Ну и что там с тем парнем, Уэбстером, который заступился за остальных?

— Он хорошо печёт, когда ему этого хочется, а это больше, чем можно сказать о большинстве ваших ораторов и политиков, — сказал Джим.

 — Значит, он будет хорошо печь для меня, иначе я его из пекарни выгоню, — сказал Оливер, поднося бокал к свету.

 — Погоди, не так быстро, — сказал Джим, на мгновение отставив бокал после пробного глотка. — Твой отец всегда хранил хороший эль в бочках и бутылках, потому что давал ему время настояться и созреть. Тебе лучше подумать — если я могу говорить свободно, — он сделал паузу, и Оливер кивнул. — Видишь ли, я боялся, что с новыми людьми придут и новые нравы.
— продолжил Джим, откашлявшись. — Вот что я хотел сказать:
где вы возьмете человека получше на место Сэма Уэбстера?
Вы должны подумать об этом, сэр, прежде чем говорить об увольнении Сэма. Хороших пекарей, особенно в провинциальном городке, сейчас не так много, как ежевики, мастер Оливер.
И если Сэм пойдет и растреплет все по округе — а для него это все равно что читать и разглагольствовать о газетах, — если он расскажет всем, какой неразумный у нас молодой констебль, то вам придется...
Хватит и одного свистка, чтобы найти нового пекаря, который заменит Сэма,
хоть с ним и бывает непросто.

 — Вам с Сэмом лучше подождать и посмотреть, не слишком ли я строг, —
с улыбкой сказал Оливер. — Хотел бы я знать, кто дает волю своему воображению. Я не выдвигал никаких необоснованных условий. Я не просил
людей делать для меня то, чего я не хочу делать для них. Если я хочу стать
опытным пекарем, то не буду кормить своих клиентов шелухой и прочим, в этом можете не сомневаться, Сэм  Уэбстер и его союзники.
Я буду честен во всех своих делах, и мои люди будут работать как следует.

 Джим посмотрел на него с сомнением.  — Простите, сэр, но знаете ли вы, что такое «как следует» в этом деле и каковы условия труда в целом в наше время?  Вы не хотите показаться неразумным, но намерения человека не всегда совпадают с его поступками.

 — Согласен. Но вы же не хотите сказать, что среди пекарей Фрайартона есть профсоюзы и они устраивают забастовки?
И что в любой день мы можем оказаться в ситуации, когда нам придется есть пресный хлеб, как евреи в
Пасхальная неделя или выпечка в домашних условиях — утраченное искусство, если речь идет о домохозяйках и прислуге?


— Это не повод для шуток, — упрекнул Джим молодого человека за легкомыслие. — И если самих этих вещей здесь нет — а я пока не слышал о профсоюзах и забастовках среди пекарей во Фрайартоне, — то, думаете, их дух не витает в воздухе? Неужели вы думаете, что пекари, единственные из всех рабочих, — продолжал Джим с видом уязвленного _esprit de corps_, — будут довольствоваться тем, что у них не будет права голоса, да еще такого важного и влиятельного, во всем, что их касается, — в их рабочих часах?
Работа, условия труда, оплата и все остальное? Неужели пекари останутся в стороне, когда все остальные трудящиеся
выскажут свое мнение? Я бы и сам не согласился на это, когда был молодым пекарем.
А теперь я почти старик, — Джим остыл от воспоминаний, — и могу
признаться, что не вижу особой пользы в разглагольствованиях и
пустых разговорах, — закончил Джим, допивая свой эль и протяжно
вздыхая после освежающего напитка.

 «Хорошо ты меня уел, старина», — подумал Оливер и тихо сказал:
«Никто не мешает человеку высказать свое мнение о том, что его особенно
касается. Это одна из привилегий, которые дает жизнь в нынешнем
поколении. Я бы последним возражал против этого.
Я хотел, чтобы мужчины приняли к сведению то, что я им сказал, но
я хоть убей не могу понять, какие справедливые и рациональные аргументы
они могут привести против этого. Я не затронул ни одного спорного
момента». Если они
стоят того, чтобы их ценили, как в моральном, так и в профессиональном плане, то, конечно, готовы
честно выполнять свою работу за вознаграждение. И если в этих людях есть хоть что-то стоящее
Здравомыслящие люди должны признать, что ни одна организованная система труда не может существовать без одного человека, облеченного властью и способного поддерживать дисциплину среди подчиненных.

 «Вопрос о капитале и рабочей силе не так прост, как вам кажется, мастер Оливер, — сказал Джим, упрямо, хотя и несколько уклончиво, качая головой.  — В лучшем случае это очень щекотливый вопрос, и я лишь надеюсь, что вы не обожжетесь, пытаясь его решить».

— Полагаю, ты считаешь, что я неправильно подхожу к этой задаче.
Но подожди, Джим, и увидишь, как я справлюсь, — сказал он.
Оливер добродушно заметил: «Не порти мне настроение, предсказывая беду».

 «Я бы не хотел этого делать, — сказал Джим скорее официально, чем искренне или весело. — Это не в моих правилах. Но я уже почти старик,
почти такой же старый, как твой отец, и поседел вместе с констеблями.
Если бы мой опыт мог быть вам полезен, я бы с радостью им поделился».

— Спасибо, — быстро ответил Оливер. — Вы совершенно правы, что хотите облегчить свою совесть. Но, боюсь, я должен набираться опыта, как и все остальные.
Я должен попробовать свои силы, проверить свои теории, и когда
Они ломаются, а потом их чинят — ты меня понимаешь, Джим?

 — О да, сэр, — сухо ответил Джим, — и я с таким же успехом мог бы пожелать вам доброго утра и заняться своими делами в пекарне.

 Оливер отпустил его и остался сидеть в одиночестве, вертясь в кресле. «Игра не стоила свеч, — размышлял он, — если бы
мы обращали внимание только на этих болванов на мельнице и наглых задиристых парней в пекарне.
А еще есть старина Джим, консерватор до мозга костей, хоть и полон классовых предрассудков и зависти».
Он чувствует, что мир переворачивается с ног на голову вместе с ним, но все же не отступает от единственной надежды на контроль над новым духом. Но принципы добра и зла вечны, и за них можно бороться как на мельнице и в пекарне, так и на любом другом поле боя.




 ГЛАВА IX.

 НОВЫЕ ЖИЛЬЦЫ ФЕРМЫ КОПЛИ.


ОЛИВЕР стоял перед тутовым деревом во дворе мельницы и наблюдал за колонией белых уток, которые выплывали из воды и
отстаивали свое право на падающие ягоды.

Он вылез из окна гостиной, которую Фан с молчаливым упреком и душевной болью заново обставил.
 Поскольку Оливер решил стать мельником и пекарем, старая гостиная в мельничном доме вполне соответствовала его призванию и была ему по душе. Оливер с большим удовлетворением воспринял эту перемену.
Его радость не омрачалась тем, что он не до конца понимал, что происходит в душе его сестры, и был совершенно не способен ей сопереживать.

 Он стоял, ссутулившись, засунув руки в карманы.  Он был
Он был без шляпы, и легкий летний ветерок трепал его волосы,
задувая их ему в лицо, так близко к глазам, как позволяла
короткая стрижка, но это его не смущало. Тот же ветер то и дело
срывал и разбрасывал последние распустившиеся красные и белые
лепестки роз, переворачивал листья шелковицы и ивы за углом,
так что их белые стороны оказывались сверху, и серебрил целые
ветви.

Оливер недоумевал, почему он должен испытывать какое-то особое удовольствие,
наблюдая за тем, как утки с наслаждением вытягивают свои короткие шейки.
Они катались по земле, как корабли в море, трясли хвостами с пучками
перьев, бросались друг на друга, чтобы схватить блестящий темно-бордовый
кусочек, и в конце концов с жадностью набросились на шелковицу.
Зрелище было настолько забавным, что Оливер не удержался и предложил
забрать у Салли Поуп ее должность и каждое утро кормить уток из ее
корзины с отходами с мельницы. Но Оливеру так понравилось это
зрелище, что он чуть не предложил забрать у Салли Поуп ее должность и
кормить уток из ее корзины с отходами с мельницы каждое утро.
Вскоре они научатся узнавать его шаги и голос так же хорошо, как Салли.
Фу! Все это было проявлением эгоизма, желанием получить признание от утки.
Это была ниточка тщеславия, которая у Руссо достигла болезненного размаха:
ему казалось, что воробьи насмехаются над ним. Но в конце концов,
как ни крути, тщеславный мужчина или женщина гораздо милее, пусть и не так
респектабельны, чем ваш Люцифер или Люциферина, которые хвастаются своим
гордым безразличием!

Оливер знал, что втайне любит, когда его одобряют.
Ему бы хотелось, чтобы Тед Грин и все эти здоровенные увальни на
мельнице, а также Фан и Салли Поуп со своими подчиненными
Он искренне уважал его и доверял ему. Ему бы хотелось, чтобы старый Джим Халл
и работники пекарни поверили, что он желает им добра и
служил бы им не меньше, чем себе, если бы мог. Это была его слабость.
Конечно, все, чего он мог добиться, — это то, что все будут подозревать его в притворстве, хотя он вовсе не дурак, и никто не поймет, что он стремится быть хорошим гражданином, хотя в его случае это стремление в некотором роде шло вразрез с общепринятыми нормами.

Кэтрин Хиллиард не скупилась на сочувствие и восхищение по отношению к
каждому доброму гражданину и патриоту, история чьих свершений была
изложена на страницах книги. Более того, она проявляла интерес и
уважение к некоторым патриотам довольно сомнительного толка — например,
к графу Эгмонту и Камилю  Десмулену. Она видела их только в сюртуках и возрожденных тогах, какими мужчины изображались на гравюрах.
Она и представить себе не могла, что в своих халатах и тапочках, или в том, что заменяло им одежду,
эти парни были весьма самовлюбленными и «грубоватыми», как
обычные люди. Но в глазах Екатерины простой торговец был никем,
потому что его амбиции не простирались дальше стремления вернуть своей отрасли
торговли ту честность и совершенство, которые должны быть отличительными
чертами любой честной торговли в честной — не говоря уже о том, что она
христианская, — потому что он стремился возвысить свою специфическую сферу
деятельности и сделать ее почетной, снабжая людей материальными благами,
необходимыми для их физического существования, подобно тому, как
Фридрих Пертес, король книготорговцев, в свое время стремился развивать
книжную торговлю в Германии и хотел накормить
Он питал умы и сердца своих соотечественников духовной пищей. Для нее было сущим пустяком
сделать хоть малейший шаг к возвышению целых сословий, в отношении которых
действовало абсурдное и бесчестное убеждение, что ни один человек не может
подняться по социальной лестнице, не отказавшись от своего ремесла и
коллег-ремесленников. Во имя всего святого, если ремесло честное,
разве оно не может облагораживать тех, кто преданно ему служит? Если бы это было не так,
то многие ремесла, такие как ювелирное дело, ткачество и крашение,
к которым сейчас относятся с относительным пренебрежением, в старых бюргерских городах и
свободные города, где ремесленники были людьми гениальными, искусными и утонченными,
находились на высоком уровне развития цивилизации?

 Люди могли бы сказать ему, Оливеру, что такое декоративное ремесло, как, например, ювелирное, требующее немалого мастерства и вкуса, — это одно, а такое сугубо прикладное дело, как выпечка хлеба, — совсем другое. Но он был готов доказать, что изящные искусства очень далеки от того,
что о них думают праздные поклонники-любители, а не их истинные и
скромные последователи.f a people.
 Он не отвергал ни искусство, ни науку, хотя, возможно, ему было бы проще,
если бы он ценил их меньше. Однако
хлеб, а не искусство, был основой жизни, и Тот, Кто пришел к ним как Царь людей, не считал ниже своего достоинства творить чудеса, чтобы накормить голодных.

Среди компетентных органов бытовало мнение, что
физическое состояние и выносливость английских мужчин и женщин, особенно в крупных городах, постепенно ухудшаются. Если это так, то
Если бы это было правдой и достигло своей естественной кульминации, мир, возможно, не стал бы лучше от исчезновения той части англосаксонской расы, которая в свои лучшие времена считалась первопроходцем цивилизации и поборником свободы во всем мире.
Натуральная пища, которая к тому же снижает тягу к опьяняющим напиткам,
лучшие жилищные условия, законы, которые должны обеспечить более
просторное жилье, более чистый воздух, более свежую воду и дневной свет, — все это должно было
остановить движение вниз. Но главная надежда заключалась в том, что
Бог и Его Сын — в обретении истинной мужественности и женственности;
 в том, чтобы работать — а не мечтать — ради любви к работе, а не только ради денег;
в том, чтобы быть в этом мире человеком, который служит с радостью;
в том, чтобы в полной мере осознать, что жизнь не сводится к низменным благам,
независимо от того, принадлежат ли они солидному банковскому счету или
сомнительной букмекерской конторе. Ибо, когда человек приходит к примитивному материализму,
для него уже не так важно, станет ли он государственным секретарем или мэром Фрайартона.
церковный староста церкви Святого Филиппа или дьякон часовни, а может, и то и другое.
В конце концов, это не так уж важно, если речь идет о возможности время от времени потягивать шампанское.


 Оливеру пришлось прервать свои размышления. Он услышал приближающиеся шаги и голоса и предположил, что это двое мужчин, которых он видел десять минут назад на другой стороне мельницы, когда они шли через парк Копли-Грейндж.
Они были одеты в серые костюмы и широкополые шляпы.  Он обратил особое внимание на этих незнакомцев, потому что не
До нас дошли слухи, что сквайр вернулся домой, и гости из тех мест стали появляться сравнительно редко, когда семья не жила в Копли-Грейндж.

Мельнице пришлось смириться с тем, что она стала слишком живописной, и
Оливеру пришлось проявить гражданскую сознательность, на которой он так настаивал, и пожертвовать частью своего уединения, чтобы сделать живописность общественным достоянием.
Он не вышел из этого испытания без потерь. Конечно, он воздержался от того, чтобы начать свое правление так, как это сделал бы любой другой добропорядочный гражданин, — с возведения барьеров
где его отец не вырастил ни одного. Оливер возражал против того, чтобы называть свою мельницу замком, и не подпускал к ней никого, кто не имел отношения к мельнице и с кем Оливер не был в хороших отношениях. Поэтому он отверг предложение Теда Грина держать сторожевую собаку, пусть даже на цепи, для охраны мешков с пшеницей и мукой.

Но Оливер Констебл не проявлял особой сердечности по отношению к совершенно незнакомым людям, особенно если они были из Копли-Грейндж.
Напротив, он избегал их почти так же упорно, как и Фан. Он бы
Он настаивал на том, чтобы это место было доступно для всех этих Даддов и Полли из Фрайартона, да и для любого жителя города.
Он искренне желал, чтобы его сограждане из всех слоев общества — чем ниже, тем лучше — могли наслаждаться сельской красотой Фрайартонской мельницы. Но, возможно, Кэтрин Хиллиард была права, когда говорила, что он считал тех, кто не принадлежал к торговому сословию, недостойными его внимания. Действительно, отношения Оливера Констебла с
десятью лучшими студентами Оксфорда и все, что он незаметно для себя приобрел благодаря им, только
Это лишь укрепило его в решимости не иметь с ними ничего общего. Он не враждовал со своими вышестоящими по социальному статусу, но их пути расходились. Вокруг них было множество охотников за титулами и ревностных приспешников, которые тянулись за теми, кому поклонялись, но Оливер не входил в их число. На самом деле такое сближение было опасно, потому что сама мысль о другой социальной среде разрушала для Фан ее мир, а ее мир — для Фан. Это не должно было его испортить — по крайней мере, в том, что касалось его работы. Это очень сложно
для ярого реформатора нет ничего хуже, чем примкнуть к какой-либо партии.

 В данном случае Оливер выпрямил спину и развернулся к собравшимся.
 В то же время он совершил настоящий подвиг, балансируя на одной ноге и обвив другую вокруг первой, словно подражая утке, которая непринужденно стояла перед ним на одной ноге.

 — Вот это наш человек, — раздался за его спиной добродушный голос. — Я думал, что знаю его в лицо.
Но по походке и поведению его ни с кем не спутаешь. Констебль, что вы здесь делаете?


Оливер не мог проигнорировать этот вопрос; к тому же он засомневался.
кто это сделал. Он резко обернулся и увидел, что две фигуры в
сером, которых он заметил издалека, превратились в двух мужчин — с
которыми он был шапочно знаком, хотя в Оксфорде они не вращались в
его кругах. Но то, что на берегах Изиды было шапочным знакомством,
грозило перерасти в крепкую дружбу в Холмшире, на пороге мельницы
Оливера.

Когда Оливер подумал о безрассудстве и легкомыслии Гарри Стэнхоупа,
он понял, что нельзя терять ни минуты. Он никогда этого не скрывал
У него были такие же предки, как у бедняги Тома Нивза, но теперь он должен был прямо сказать, к чему это привело.
Прежде чем Гарри поклялся в вечной дружбе,
бедный Гораций поддержал брата в этом, как и во всем остальном.

 «Что я здесь делаю?» — со смехом повторил Оливер.  «Все.  Я на своем месте.  Это Фрайартонская мельница, а я — мельник».

— Ну, вот и все! — сказал Гарри, даже не пытаясь скрыть свое удивление.
— Ну и ну, Хорри, разве это не здорово?
Брат кивнул в знак согласия с тем, что ситуация и впрямь очень забавная, но Оливер не сразу это понял.

«Никогда бы не подумал, что эти Стэнхоупы так любят природу, — сказал Оливер
про себя, озадаченный тем, как его знакомые восприняли его слова.  —
Я думал, что если дать Гарри дорожку для гребли или охотничье поле, то он
больше ни о чем не попросит, а у второго и вовсе нет своего мнения.  Но,
похоже, им это нравится», — и Оливер самодовольно огляделся по сторонам.


Но Гарри был готов предложить другое объяснение своего энтузиазма. — Я знал, что ты родом с фермы или с мельницы, старина, — весело сказал он.
— Но я всегда думал, что университетские жены — это
Они накрахмаливали и выпрямляли тебя, готовя к тому, чтобы сделать из тебя священника или учителя. Я рад, что ты хоть что-то из этого понял. И
нам с Хорри очень повезло, что мы тебя здесь нашли.

 Оливер по-прежнему не понимал, в чем тут везение,
если только у Гарри не было своих взглядов на рыбалку в ручье и он не рассчитывал, что Оливер его поддержит. Было одно проявление гостеприимства,
которого Оливер, хоть и не был грубияном, не мог не оказать. Он должен был пригласить этих ребят в дом, чтобы они присоединились к Фан.
за чайным столиком. Он надеялся, что Фань простит его, ведь они были однокурсниками, а не просто туристами.

 — Вы не спрашиваете, что привело нас сюда, — сказал Гарри, явно желая поделиться своей тайной.  — Что ж, мы здесь почти как дома — по крайней мере, скоро будем.  Мы — новые арендаторы фермы Копли-Грейндж. Хорри
и я собираемся стать английскими йоменами, а не цейлонскими плантаторами, выращивающими кофе, как того хотели наши правители. Врачи обнаружили,
 что печень Хорри не выдержит тропического климата, а поскольку мы со стариком всегда были неразлучны, весь проект провалился. Мы
Мы решили, что лучше потерпим лишения дома, чем в колониях, —
лучше спустимся на несколько ступенек ниже здесь, чем будем пересекать моря,
чтобы сделать это там. Мы с Хорри не аристократы и не снобы, и у нас нет титулов,
которые усложнили бы наше падение. Мы решили, что больше всего на свете хотели бы стать йоменами,
поскольку мы не родились сквайрами и вряд ли смогли бы стать егерями или конюхами,
не переставая быть сами себе хозяевами. Нет таких английских
полков — и тем более жаль, — какие были у французов, в
В котором джентльмены-кадеты могли бы служить, не теряя своего кастового статуса,
и не оказываясь в одной компании с подонками с улиц и из трущоб в караульном помещении. Все, кто у нас остался, о ком можно говорить,
живут в северных графствах, далеко от того места, где мы с Хорри можем столкнуться с ними на рыночной телеге,
когда будем продавать своих свиней. Если уж на то пошло, принцы крови и герцоги с удовольствием изображают из себя фермеров, и я не вижу причин, по которым бедные джентльмены не могут изящно опуститься до уровня простого народа. Мы из
мы совершеннолетние и можем делать все, что захотим, но мы также убедили дядей и
тетей дать согласие на то, чтобы мы забрали эту ферму и вложили в нее
наш княжеский капитал. У нас есть хороший судебный пристав, который поможет нам справиться с трудностями.
мы намерены действовать до конца. ’

‘ Вы не спросили моего совета, ’ сказал Оливер, - но я боюсь, что это не поможет.
это не поможет, Стенхоуп.

— Послушайте, констебль, — возразил оптимистичный адвокат, — вы думаете, что мы собираемся стать джентльменами-фермерами и поэтому будем метаться между двух стульев.
Но ничего подобного. Разве я не говорил, что мы собираемся
Целиком и полностью? Что бы ни значила эта подходящая по смыслу фраза, мы должны научиться делать все сами, как делали бы это в Квинсленде или Натале. Сейчас не время пахать, иначе я бы попробовал завтра. Но мы успеем собрать первый урожай сена и помочь с жатвой. Разве это не будет весело, как в
«Викарии из Уэйкфилда», который мне кто-то дал почитать,
когда я сто лет назад в школе подхватила скарлатину?
Только, боюсь, мисс Примроуз еще больше устарели и не впишутся в наш коллектив.
на следующей неделе. Мы подумывали обойтись без служанки,
сами стелили бы постели и готовили себе еду. Но поскольку старина Хорри
не такой сильный, как я, мы решили, что лучше постепенно привыкать к
новому распорядку.

 — Тут ты прав, — сказал Оливер, спрашивая себя, не Гарри ли это.
Стэнхоуп оказался большим дураком, чем он, Оливер, мог предположить.
Он не удосужился оценить этого парня — самого отъявленного олуха из всех,
что ему встречались, — и понять, говорит ли Гарри всерьез или просто
несет чушь, зная, что это всегда чушь. А если бы оказалось, что...
Должно быть, в том, что говорил ему Стэнхоуп, была доля правды, ведь, в конце концов, у Оливера не было причин сомневаться в том, что эти люди обосновались на соседней ферме с намерением, пусть и опрометчивым, изгнать себя из своего класса и натурализоваться в классе Оливера! Он ни на секунду не допускал мысли, что Стэнхоупы помогут ему в достижении его целей. Молодые люди просто перенесли бы свои недостатки и глупости в другую сферу.
В котором у братьев не было ни доли, ни жребия, и они наверняка разорились бы в финансовом плане.

 — Послушайте, констебль, вы славный, свободомыслящий и доброжелательный человек, раз не сказали ни слова поддержки двум бедным нищим, которые хотят улучшить свое положение, — вмешался Гарри Стэнхоуп, отчасти в шутку, отчасти вкладывая в свои слова более глубокий смысл.  — Вы пытаетесь казаться высокомерным. Но что, по-вашему, мы должны делать своими белыми ручками? — и он поднял пару лап, очень коричневых и изрядно потрескавшихся.
 — У нас с ним совсем нет мозгов. Наше образование
Им пренебрегали из-за частных репетиторов и Оксфорда. Бедняга Хорри
был выбит из игры не по своей вине, как только калитка была
установлена, — он понизил голос и произнес последнее предложение
осторожным полушепотом. — Мы с ним, пожалуй, могли бы
блеснуть в науках, а? — продолжил он с воодушевлением и легкой бравадой. «Все, кому не посчастливилось быть с нами связанными, с тех пор, как мы были маленькими бритвами в юбках, пребывали в отчаянии по поводу того, что с нами будет.
На самом деле, мне кажется, наше присутствие здесь было ошибкой».
вообще-то. Они могли бы отправить меня в марширующий полк, где у меня
были бы все шансы получить удар по голове и достойно исчезнуть из поля
зрения, как и подобает человеку моего положения. Но маори, зулусы или
какие-нибудь галантные туземные джентльмены, которым поручили бы это
дело, должны были подойти к нему со всей ответственностью, иначе я бы
точно отправился к собакам или евреям и тем временем устроил бы скандал. Я спрашиваю вас, констебль, как я мог это предотвратить? Я не льстил себе, и, что еще важнее, ни один ворчливый старик-родственник не мог...
лелеял несбыточную надежду, что меня наделит гениальным даром не влезать в долги и продвигаться по службе в армии, в то время как я буду принадлежать к кругу людей, которые, может, и были сыновьями портных и разносчиками всякой всячины, но по большей части имели по десять-двадцать гиней, которые могли потратить, в отличие от меня, у которого была всего одна. Потом нас стало двое, — тут он снова понизил голос и заговорил быстрее, чтобы скрыть какие-то чувства. — Клянусь Юпитером, я не собирался бросать _его_ на произвол судьбы,
чтобы его отправили на попечение к одному из вас и он прозябал в глуши.
нуждающиеся священники, как будто Хорри был сумасшедшим или бедным родственником, прихлебателем за чужими столами».


Оратор, которого Оливер знал как неисправимого весельчака и балагура,
в мире, где даже молодые бороды начинают топорщиться со зловещей серьезностью,
закончил свою речь с неподдельным, хоть и сдерживаемым негодованием.

Слушатель не мог не отдать должное Гарри Стэнхоупу за верность
единственному долгу, который у него был, — долгу честного братского
отношения и за определенную долю здравого смысла в его заявлении.

Однако, прежде чем Оливер успел как-то оправдаться, Гарри Стэнхоуп снова набросился на него со своей смесью самоуверенности и веселого подшучивания. «Я бы назвал это подлым трюком — относиться к нам как к чужакам в ваших рядах, даже если бы вы сами не были отъявленным притворщиком. Человек, который читает и получает награды, притворяется, что занимается чем-то другим, кроме латинской, греческой или немецкой философии! Готов поспорить, я бы справился гораздо лучше, даже без предварительной подготовки». Была одна песня, которую я пел, про мельника, который «утонул в собственной мельнице»
Я помню пару фарсов, которые видел на провинциальных сценах и в цирках.
Там был мельник из Брентфорда, который скакал верхом, как Дик Терпин, и был шотландский нищий, который избил короля в Крамонд-Бриге. Я бы с удовольствием сыграл в любительском театре.
На самом деле я не уверен, что мне больше подходит роль веселого мельника, чем роль зажиточного фермера.

«Вы не понимаете, о чем говорите, — горячо возразил Оливер, — если отождествляете честных мельников с театральными хулиганами».
поражен абсурдностью ссоры с Гарри Стэнхоупом по такому
поводу. ‘ Пойдем со мной, ’ отрывисто сказал он. ‘ Я покажу тебе
мельницу, а моя сестра угостит нас чаем, если ты не предпочитаешь
стакан эля.

‘ Спасибо, ’ сказал Гарри с жизнерадостной готовностью, - и то, и другое будет необычайно.
приемлемо. Мы голодны, как ястребы, и изнываем от жажды, как прачки.
Она ведь не будет возражать против наших грязных ботинок, правда? Мы пытались определить границы наших полей, и оказалось, что проще и профессиональнее ходить по канавам, а не по зарослям кукурузы.

Оливер сомневался, что Фан будет против чего-то большего, чем грязные сапоги на
бесцеремонно придвинутом к ее чайному столику стуле, но деваться было некуда.


Гарри и Хорас Стэнхоупы были внуками небогатого английского пэра.  Мальчики, как и их единственная сестра, в раннем возрасте остались сиротами с небольшим наследством. Родственники и опекуны детей, по мнению Гарри, были в растерянности, не зная, что делать с мальчиками в те трудные времена, когда речь шла о малоимущих отпрысках аристократов.
Гораздо проще было иметь дело с девушкой, проценты с приданого которой
покрывали расходы на ее образование и обеспечивали ее одеждой
и карманными деньгами по скромной ставке, в то время как бездетная
тетя обязалась предоставить ей кров и выводить в свет до тех пор,
пока она не достигнет своей естественной цели — не выйдет замуж. Но мало того, что
у этих двух парней не было никаких особых способностей, которые могли бы компенсировать их невезучесть в глазах сверстников, так еще и один из братьев, Гораций, старший из них, всегда был на вторых ролях после Гарри.
В любой гонке за мирским успехом он с самого начала был в невыгодном положении.
 Из-за перенесенной в детстве болезни, которой он заразился от младшего брата, Гораций частично оглох.
Это не превратило его в «ухо-горло-нос», но поставило в невыгодное положение в обычной школьной и студенческой жизни, а также в общении с другими людьми.

Два брата всегда были неразлучны, но, несмотря на то, что они являли собой яркий пример братской дружбы, они были так же непохожи друг на друга, как порой бывают непохожи преданные друзья. Даже их прозвища
подаренный им в школе и колледже, который представлял собой пародию на их тесную
связь, так же часто указывал на контраст, как и на союз между
ними. Их окрестили не только "Ромулом и Ремом", но и ‘Хенгистом и
Хорса, " но "Валентин и Орсон", и " день и ночь’ или любой другой
пару сроков связана еще противостояли друг другу, что школьник и
бакалавриата умом мог компас. Гарри был светловолосым, загорелым, симпатичным молодым спортсменом,
отличавшимся развитой мускулатурой, популярным чемпионом по гребле и крикету, хотя до
Он не стремился попасть в «восьмерку» или «одиннадцатку» своего университета и
поэтому был лишен высшей славы — стать одним из героев
весенних и летних сезонов в Патни или Лордсе. Он был таким
искренним и сердечным, так искренне пренебрегал собственными
интересами, как и интересами своих соседей, что с ним было трудно
сблизиться даже таким непохожим на него людям, как
Оливер Констебл старался не поддаваться влиянию Гарри, когда они случайно оказывались рядом.


 Гораций был болезненным, бледным и низкорослым, с довольно капризным характером.
раздражительность и ревнивая угрюмость, которые, как говорят,
неблагоприятно отличают большинство людей, страдающих глухотой, от
большинства их собратьев по несчастью, страдающих слепотой. Гораций
Стэнхоуп был таким же суровым, как и Гарри, с которым было легко поладить.
Если бы его оставили в покое, он держался бы от окружающих так же
осмотрительно, как Гарри с обезоруживающей уверенностью полагался на их
сочувствие. Единственное исключение Гораций сделал в пользу своего брата, с которым его связывала сильная привязанность, скрепленная странным притяжением противоположностей, с тех пор как они были детьми.

Гарри спас своего брата от полной изоляции. Молчаливый и угрюмый
парень, отрезанный одной из главных дверей чувств от участия
в большинстве человеческих дел и радостей, будь то «в церкви,
на рынке» или у дружеского очага, передал свою активную
роль в борьбе за жизнь, в ее радостях и горестях брату, и
основная часть амбиций, удовольствий и страданий Горация,
не считая чисто физических, сосредоточилась в Гарри. Он решил жить как бы опосредованно,
получая опыт через других. В соответствии с этим выбором, куда бы ни направлялся Гарри, Гораций следовал за ним.
пятки. Друзья Гарри — а он был в высшей степени общительным молодым человеком, —
где бы он ни появлялся, привлекали к себе внимание, будь то во благо или во зло.
Гораций сразу же принял их в свою компанию, хотя они могли быть такими же непохожими на него, как он сам был непохож на Гарри.
Гораций был молчаливым и довольно сварливым, из-за чего его дружба с Гарри
доставляла немало хлопот его близким друзьям. Всякий раз, когда Гораций сбрасывал с себя тяжкие оковы
своей немощи и вместо упрямого равнодушия проявлял
бдительность и интерес, можно было не сомневаться, что
дело касается Гарри.

Посвящение в мрачную тайну жизни Горация было молчаливым, даже по отношению к нему самому, потому что он был таким же застенчивым и сдержанным, как и упорным. Для проницательного и не склонного к рефлексии Гарри это было непостижимой загадкой. Гарри лишь инстинктивно чувствовал, что без него, Гарри, бедный старина Хорри пропадет. В конце концов, это был единственный голос,
который Хорри мог без труда различить, несмотря на то, что он звучал в естественной тональности.
И это явно указывало на то, настаивал мудрый Гарри, что эти двое должны быть вместе.
вместе? Нет, нет, жена, даже будь она в десять раз красивее и богаче, не смогла бы заставить его разорвать эту связь. И преимущество было не только на его стороне, продолжал Гарри, — ведь он был великодушен в своем юношеском порыве мужественности, — он сам был как один из тех маленьких мальчиков, которые заучивают уроки наизусть, если у них нет любимой игрушки, которую можно теребить. Так вот, Хорри была его любимой игрушкой. Гарри
был убежден, что не сможет провести ни одного иннинга в крикет или сыграть в бильярд
сейв как маффин — ужасное несчастье!—если бы у него не было
Хорри, чтобы присматривать за ним, или пометьте для него.

Это была та самая пара, которую Оливер Констебл привел к Фан в тот летний день.


 Фан приняла незнакомцев с очень официальной вежливостью, пока Оливер не
упомянул, что они тоже учились в Оксфорде. Тогда она вдруг расцвела и стала
любезной до кончиков пальцев, и в искреннем порыве Фан Констебл,
отказавшейся от светских манер, было что-то особенно лестное.

 Оливер
тихонько застонал про себя, как всегда, когда его не понимали.
Все женщины попадали под чары его привлекательной внешности и красноречия, и Гарри не был исключением.
Стэнхоуп был симпатичным, приятным парнем, вполне подходящим для того, чтобы составить пару Хорасу с его желтухой и вспыльчивым характером. Но
Оливеру казалось, что у Фана должно быть больше здравого смысла, чем у него.
Но, оценивая Гарри с головы до ног, они нашли утешение в том, что
весь его вид и каждое движение, не говоря уже об одежде — грубой и
поношенной, от видавшей виды шляпы до грязных сапог, — не были
свойственны фермеру, а скорее указывали на благородное происхождение
и воспитание.

Но, тем не менее, Оливер утешал себя мыслью, что Фан будет
испытывать глубокое отвращение, когда узнает о драгоценном плане молодого человека
. Ибо, если Оливер ранил ее чувство приличия, придерживаясь
профессии их отца из достойных побуждений, разве она не должна быть шокирована
подлым уходом Стенхоупов со своего поста и
добровольное унижение просто для того, чтобы избавить себя от хлопот, связанных с
построением карьеры и обеспечением своих потребностей любым другим способом
?

Оливер еще не сталкивался с такой непоследовательностью в женщинах. Он
Он дважды попался на удочку из-за вопиющей простоты своего умного друга.
 Когда Фан узнала, что Стэнхоупы стали арендаторами  фермы Копли-Грейндж, она просияла и с энтузиазмом включилась в безумный проект Гарри.

 Оливер наблюдал за происходящим и слушал с открытым ртом.  Он не
возражал против того, чтобы его сестра прониклась симпатией к Стэнхоупам, его бывшим товарищам. Он с готовностью одобрил то, как она взялась развлекать Горация — как и большинство людей,
нуждающихся в развлечении, — изо всех сил стараясь повысить и модулировать свой чистый голос.
голос его глухотой, и стремится найти предметы, которые он
возможно обсудить. Это было врожденное дама показывает себя в
Поклонница, как у всех истинных женщин любого ранга, что заставило ее в качестве
хозяйки выбрать гостя, который был наименее привлекательным и
наиболее склонным к пренебрежению, и обрушить на него свои главные заботы. Оливер
восхищался деликатностью, которая лежала в основе
долга леди в этом отношении. Он также оценил тактичность, с которой
Фан вскоре поняла, что ее маленькие знаки внимания только раздражают
Гораций, поскольку он предпочитал, чтобы его оставили в покое.
Это замечание заставило Фан повернуться и присоединиться к разговору Оливера с Гарри.
Затем ее брат был поражен и, конечно, не обрадован тем, что Фан, несмотря на свои
заявленные взгляды, горячо аплодировала и даже, как показалось
Оливеру, предлагала поддержать Гарри Стэнхоупа в его начинании. «Оливер будет так рад, что вы с братом станете его соседями», — совершенно неуместно вставила она слова Оливера в его присутствии.  «И если он или я... иногда женские идеи имеют определенную ценность».
касается уборки номеров—мы можем оказать вам хоть малейшую услугу.
будем очень рады.

Оливер не мог поверить своим ушам. Это не означает, что там был
малейшее подозрение на раннее развитие или indecorum в спонтанной вентилятора
дружелюбие. Девушка была совершенно неспособна такого нарушения
хороший вкус. Но всем, кто ее знал, было очевидно, что Фан была
заинтересована и воодушевлена — настолько, что вышла из себя,
проникнувшись сочувствием к приключению, которое любой здравомыслящий
мужчина или женщина сочли бы достойным презрения.

Салли Поуп, сама пришедшая убрать поднос с чаем из-за неожиданного отсутствия другой служанки, не удержалась от того, чтобы не бросить на Оливера вопросительный взгляд. Этот взгляд Салли говорил: «Вы видите мисс Фэн? Она хоть раз в жизни вышла из своей скорлупы.
 Что же заставляет ее, такую неприветливую, так редко соглашаться с тем, что говорит этот разговорчивый молодой джентльмен?»

Действительно, обычная спокойная и сдержанная манера поведения Фан в обществе
преобразилась так, как Оливер никогда не видел, чтобы она вела себя с незнакомцем, хотя
он всегда знал, что за этой сдержанностью скрывается пылкий темперамент. Она
— весело воскликнула она в ответ на далеко не самую лестную похвалу Гарри в адрес гостиной в мельничном доме.
На самом деле, судя по выражению лица мальчика,
хотя он и не собирался производить такое впечатление,
у Оливера Констебля сложилось впечатление, что семейная гостиная
напоминает Гарри — не в плохом смысле, а скорее в смутном, — одну из тех сельских пивных, которые он часто посещал.

‘Я так рада слышать, что вам нравится эта комната, ’ сказала Фан, - потому что
гостиная на ферме Копли Грейндж’ (которую любой беспристрастный человек назвал бы
выражены сильно уступают в суд Оливера, и что вентилятор был
по привычке держа в очень низкие оценки) - это как раз такой
еще один уютный, старомодный. Я должен верить, у них
существу, поскольку они поражают вас положительно. Вы всегда любила
страны, жизнь, скажите мне, тогда, думаю, вам нравится быть
фермер. Заготовка сена, конечно, очаровательна, а рыхление бобов - это неплохо
по крайней мере, наблюдать за этим. И ты будешь с большим интересом относиться к своему скоту и птице, не так ли?


— Что случилось с Фаном? — тупо возразил Оливер.  — Она никогда не...
Она в жизни не видела сена. Я не думал, что она снизойдет до того, чтобы заметить, что
существует такой вид бобовых, как фасоль. Что касается уток, то она рассматривает их только с точки зрения
приготовления блюд для стола. Я убежден, что она не заглядывала в утиное гнездо и не кормила утят с тех пор,
как сама была пятилетним цыпленком.

Тем временем в ответ на пылкие заверения Гарри Стэнхоупа в том, что он наслаждается любой работой по хозяйству и обожает все виды домашнего скота, Фан почти с тоской в голосе сказала: «Мне так не терпится узнать, что же будет дальше».
не должен был разочароваться в своем нелепом эксперименте. «И вы не будете возражать, что теперь вы арендатор, а не арендодатель?»


«Ничуть», — ответил невозмутимый Гарри, который с самого рождения не возражал ни против чего, кроме того, что ему не дают досмотреть пьесу до конца.


Оливер был склонен обвинить сестру в неискренности и неосмотрительности за то, что она пообещала поддержать Гарри Стэнхоупа в его заблуждении, как только гости уйдут. Но не успел он начать, как Фан, все еще пребывавший в приподнятом настроении, взял его за руку и повел в сад.
 Половина сада уже погрузилась в холодную тень, а на другой половине...
Косые лучи солнца окрасили невысокие куртины розовой мыльнянки в розовато-красный цвет,
проникли сквозь голубые чашечки немофилы, согревая их до
цвета летнего неба, и посеребрили белые колокольчики высоких
колокольчиков-кампанул.

 «Ну разве не прелесть?» —
воскликнула Фан, в восторге отступая от своего безупречного
королевского английского, который был таким же совершенным, как
французский Бекки Шарп. «Подумать только, что двое твоих старых университетских
друзей приехали и поселились по соседству с нами!

Было ли это простым желанием утешиться после унижения, которое она испытала, когда увидела, что они с ним вернулись в прежний вульгарный, невежественный круг торговцев из Фрайартона?
Это заставило Фан ухватиться за соломинку и открыть свое сердце Стэнхопам.

 «Замечательно! — прорычал Оливер.  — Ты очень рассудительная молодая женщина, раз так думаешь.  Это будет сущее наказание.  Во-первых,
Стэнхоупы мне не друзья — не делайте из этого большой ошибки.
 Когда-то они были на званом вечере под моим руководством —
они оказались жуткими занудами, и с тех пор мы кивали и обменивались парой слов на
лугах или у воды. Это голова и хвост
нашей дружбы. Никто, кроме Гарри Стэнхоупа, не предъявил бы на это претензий
.

‘ Но вы признали это у своей двери, ’ быстро сказала Фан;
и вы не удовлетворены его поворота фермер? - прибавила она,
невинно. — По-своему, конечно, и я признаю, что в нем это есть.
Романтично.

 — По-своему! — воскликнул Оливер, задыхаясь от несправедливости этого утверждения. — По-своему вторгаться туда, где меня не ждут! А ты
добро пожаловать в романтику! Ты, которая хвастается, что ты самая прозаичная девушка,
которая защищает банальное стремление подняться в жизни, отказаться от торговли,
выберите профессию, которая требует небольшого знания греческого и латыни,
или разговорного знакомства с гражданским или церковным правом, или с
строевая подготовка и стрельба из мушкета — носить парик, или сутану, или красный мундир - последнее
строго на параде — без малейшего титула надевать либо то, либо другое —на
обедать в семь или восемь вместо часу дня и смотреть свысока, с
крайним снобизмом дезертира из своих рядов, на класс
лавочники! Ты, Фан, высмеиваешь любое честолюбие, имеющее более широкий размах
и менее эгоистичную цель, называя его либо высокопарным, либо приземлённым,
в равной степени презренным с обеих сторон.

— Но мистер Стэнхоуп не собирается становиться лавочником, — сказала Фан с
узколобостью, граничащей с буквализмом. — Разве вы не знаете, что джентльмен,
в чьих жилах течет кровь дюжины поколений, может делать что угодно? —
нагло заявила она, срывая гелиотроп и вдыхая его аромат.

 — Впервые
слышу столь возвышенную догму из уст человека, который не является ни
идиотом, ни негодяем, — возразил Оливер.

— О! мой дорогой, милый мальчик, как ты можешь быть таким отвратительно грубым? — воскликнула Фан,
не в силах сдержать смех от его возмущения.

 — Должно быть, право первородства у джентльмена того стоит, — фыркнул Оливер,
все еще кипя от негодования.  — Жаль, что он не пользуется этим преимуществом чаще,
делая что-то, что заслуживает упоминания в хрониках.
 А если он не справляется, чего можно ожидать от этих _каналье_, которые только и делают, что покупают и продают?

«Оливер, не притворяйся, что не понимаешь меня», — возразила Фан.
После короткого полета она быстро пришла в себя и вернулась к своей обычной серьезности — даже несмотря на то, что была склонна обижаться и злиться.
— По ее собственным словам, — «ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду».

 — Я не позволю никому понять, что на уме у столь противоречивой особы, — сказал Оливер, остывая по мере того, как она распалялась.
Он подобрал камень и прицелился в дерзкого воробья на ветке соседнего дерева.

— Вы прекрасно знаете, — с трудом подбирая слова, объяснил бедняга Фан, — что я считаю, что человек, получивший образование джентльмена и живший в обществе джентльменов, может претендовать на принадлежность к их сословию, если захочет.

 — Благодарю вас, в этом я с вами полностью согласен. Мы расходимся только в том, что считать джентльменом.

— Тогда давайте поспорим, — сказала Фан, на мгновение спустившись с ходуль.
Она сделала попытку помириться. — Не ссорьтесь больше сегодня вечером.
Я правда хочу знать, считаете ли вы, что Кларк прав насчет этой границы, потому что я никак не могу определиться.

  Мнение Оливера было в ее распоряжении, как и его руки и ноги, если бы она пожелала ими воспользоваться. И он согласился с ней в том, что спор зашел слишком далеко и тон стал слишком резким.


Тот вечер запомнился Оливеру Констеблу надолго.
Дни и ночи, которые сами по себе в то время не содержали ничего примечательного, чтобы привлечь наше внимание и взволновать нас, остаются в памяти на протяжении всей нашей дальнейшей жизни. Он мог вспомнить каждый случай и каждую деталь. Тот факт, что именно он познакомил двух Стэнхопов с Фэном за чайным столом, а также особенности и повадки этой маленькой нелепой компании, собравшейся в гостиной мельничного дома, — светловолосого, широкоплечего, жизнерадостного Гарри, который тут же пустился в рассуждения о своей химере; смуглого, узкогрудого, меланхоличного Горация, подавшегося вперед в
Тень уловила слова Гарри, и только он, не поддавшись своему природному скептицизму, принял версию Гарри об их перспективах и начал действовать в соответствии с ней.
Быстрое принятие Фаном взглядов Гарри и то, как на нее повлияло его влияние, а также то, что сам Оливер выступал в роли критического и осуждающего хора, — все это отчетливо запечатлелось в памяти Оливера.
Второй эпизод в саду сохранился в его сознании таким же образом. Он не забыл ни одной мелочи — низко висящих солнечных лучей, касающихся клумб
и окрасились в последний раз в багряно-красный цвет, ослепительно сверкая в его глазах и  глазах Фэна, в то время как она была непривычно весела, и он гасил ее веселье своей
дикостью. Тем не менее они «поссорились» и помирились, как это делают даже самые любящие братья и сестры, тысячи раз до этого, и обстоятельства никак не повлияли на его мысли.

Гарри Стэнхоуп привык быть любимцем женщин.
Его возраст и темперамент склоняли его к тому, чтобы отплачивать за
расположение беспристрастно и щедро. Но в нем было что-то притягательное
Гарри, хоть и не привыкший к анализу, был поражен тем, как
достойная сдержанность Фан Констебл при его приближении сменилась
пропорционально глубокой и искренней сердечностью. Он понял,
что завоевание ее формальной холодности — явление редкое, и это
льстило его осанке и манерам. И каким-то образом этот юноша с его
неустойчивым характером обладал способностью, которой не было у
Оливера Констебла, — улавливать и верно оценивать женскую натуру.
Брат Фань, который знал ее всю жизнь, мог бы предъявить ей самые серьезные обвинения.
Она ошибочно полагала, что может меняться по ветру, но незнакомец,
который знал ее всего час, безошибочно угадал, что упорство —
ключевая черта ее характера.

 «Знаменитое приобретение, которое Констебл привезет на Фрайартонскую мельницу,
будет принадлежать нам», — самодовольно, хоть и с трудом, объявил Гарри,
затягиваясь трубкой, когда они с Горацием побрели к импровизированному
жилищу, устроенному для них на ферме. «Мы встали на ноги.
Здесь не только констебль, старый знакомый и человек, которому можно доверять, — все
Тем более что он, скорее всего, такой же суровый, как любой губернаторский порт.
А еще есть мисс Констебл, ужасно милая девушка, да еще и настоящая леди.
Честное слово, Хорри, если у мельников такие дочери, то я не удивляюсь, что парни сходят по ним с ума и сочиняют о них стихи, и не удивляюсь, что благородные дамы не отстают от них. Какие у нее глаза! такого же темно-коричневого цвета, как у «Приколи его», — с любовью и сожалением
называет он лучшего из множества собак, которые в свое время
называли Гарри хозяином, а теперь, покинув этот мир, отправились в
В воображении ее покойного хозяина охотничьи угодья собак были еще более
превознесены. Гарри сделал ей огромный комплимент, сравнив глаза Фэн с
глазами покойного «Пин-Хита», и добавил с задумчивой обстоятельностью:
«Осмелюсь сказать, она была бы еще одним кирпичиком в фундаменте,
поддерживающим своих друзей. Какой доброй она была после первых
десяти минут!»

— По-моему, констебль мог бы проявить гостеприимство и предложить нам переночевать у него, пока не найдутся остальные наши повозки, — возразил Хорас с недовольным видом. У бедняги были проблемы со здоровьем.
Инстинкт, с помощью которого он неизменно первым обращал внимание на недостатки
в человеке или в ситуации, в которой он оказывался. «Сестра не из тех
энергичных женщин, которых можно было бы ожидать в таком окружении.
Но мне показалось, что в ней слишком много чопорности и строгости,
чтобы соответствовать хорошему тону, не говоря уже о том, чтобы быть
настоящей женщиной».

 «Да ладно тебе, старый Диоген», — воскликнул Гарри.




 ГЛАВА X.

 ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ОЛИВЕРА О ГРАЖДАНСТВЕННОСТИ.


 У ОЛИВЕРА вошло в привычку стоять в дверях магазина, прислонившись к косяку.
Он стоял, уперев руки в косяки то одной, то другой двери. Он стоял там, чтобы держать свои слабости под контролем.
Это было равносильно объявлению войны всем сторонникам признанных теорий о благородном происхождении, а также провозглашению братства и равенства для его собратьев-торговцев. Если бы он знал, что его фигура так бросается в глаза на выбранном им месте, он бы не стал этого делать. Он был Саулом среди народа. Его плечи были округлыми лишь от того, что он сам их округлил. Его кожа была свежей и слегка обветренной, не похожей ни на дубленую кожу, ни на запекшуюся корку, ни на нежную девичью кожу.
деликатность. Его руки, когда он вынимал их из карманов, были
неширокими, нетолстыми, ухоженными руками человека, который
много лет в основном имел дело с книгами, а веслом или рапирой
пользовался лишь изредка, как и удочкой или ружьем, что не
позволило его пальцам стать ни тонкими, ни толстыми. Его ноги
свидетельствовали о том, что он носил обувь более высокого
качества, чем та, что производилась во Фрайартоне. Одежда, которую Оливер купил и за которую заплатил
у портного из Оксфорда, не была изношена, и он собирался...
Даже если бы он заменил их на работу портного из Фрайартона во всей ее полноте,
вряд ли это помешало бы подражателям из числа горожан изо всех сил стараться
скопировать университетский «крой». Так что Оливер, сам того не желая,
все равно носил бы костюмы, которые были бледной тенью нарядов учеников Пула.

В следующий раз, когда Оливер в таком виде стоял у дверей своей лавки, он увидел Стэнхопов.
И Гарри снова окликнул его тем же веселым любопытным тоном:
«Эй, констебль, что ты там делаешь?»

После предыдущего опыта Оливер с радостью обнаружил, что теперь он не меняет цвет — разве что на тон светлее. Он просто сдвинулся на четверть дюйма, чтобы
взглянуть на табличку над головой и привлечь внимание Стэнхопов к ней — особенно к блестящему пятну, где имя «Питер» было стерто и заменено на «Оливер». — Разве в вашем образовании не было уроков чтения? — лениво поинтересовался он.

Это Гарри покраснел, разинул рот и замолчал, в то время как Гораций перевёл пристальный взгляд с вывески на Гарри, ожидая подсказки от суфлёра.
— Ну же, — запинаясь, пробормотал Гарри, опешив от неожиданности и, по своему обыкновению, выпаливая все, что приходит в голову, — это уже слишком.
Вы хотите сказать, что вы…

 — И пекарь, и мельник, — со смехом предположил Оливер. — Именно так. Хотел бы я сказать, что веду дела, но я едва ли гожусь для этого.
Я присматриваю за помещением и бизнесом в целом.


Гарри уставился на него, а потом одним махом проглотил верблюда и
расхохотался.  — Ладно, старина, — заверил он Оливера, — я выращу
Вы выращиваете кукурузу и завершаете процесс не просто ее помолом, но и превращением в пищу для людей и животных.
Почему же служение животным должно считаться более почетным, чем служение людям?
Держите здесь лавку, как в Аделаиде или Виктории.
Послушайте, констебль, пригласите нас в дом и угостите пирожными.

— Нет, — сказал Оливер, — мои клиенты — настоящие ценители и платят за то, что получают.
Все, кроме одной исключительной маленькой служанки или оборванца,
которых можно застать жадно заглядывающими в окна. Ваши пальто
Не хуже моего, и я готов поклясться, что вы отлично позавтракали.
Почек или бараньих отбивных было достаточно, чтобы на несколько часов
отбить у вас юношеский аппетит к пирожным. Но я отправлю одну из своих
повозок на ферму, чтобы она заехала за вами и привезла хлеб, если вы
дадите мне указания.

— И он еще хочет, чтобы мы сказали, что обязаны ему за предложение
поставлять нам товары на его условиях и в кредит, без сомнения!
Мы сначала увидим, как его повесят, Хорри. Есть ли в городе другой пекарь,
который не был бы таким жалким мерзавцем, чтобы мы могли на него положиться?
Хотя, конечно, мы не станем доверять вашему отчету. Вот что я вам скажу, констебль:
мы устроим соревнование — моя кукуруза против вашего хлеба.

 — Лучше бы вы сначала вырастили свой урожай.

 — О! Не волнуйтесь.

 Оливера позабавила реакция Гарри Стэнхоупа на это открытие. Пожилого мужчину тоже немного тронула стойкость, с которой юноша отстаивал свою новую позицию, его честные, хоть и судорожные, попытки приспособиться к изменившемуся порядку вещей, прямо противоречащие всем стандартам и лозунгам прошлого, а также традициям его юности.

В целом новоприбывшие, Гарри Стэнхоуп и сопровождавший его Гораций,
вели себя гораздо лучше — как сказал бы Фан, оправдывая их
происхождение и воспитание, — чем почти вся верхушка, долгое время
проживавшая в Фрайартоне, после того как Оливер Констебл отказался
воспользоваться их разрешением и собственной властью, чтобы вступить
в их орден. Гарри пережил потрясение, взял себя в руки и продолжил
жить как ни в чем не бывало, и все стало как прежде. Если бы Констебл решил стать пекарем, пусть себе печет.
В конце концов, кто ему помешает
его? и что это значило? Гарри считал само собой разумеющимся, что
констебль по-прежнему может претендовать на звание джентльмена.
Конечно, Гарри не привык считать джентльменами пекарей, хотя и знал
великих пивоваров, которых его народ называл «открытым кунжутом».
Но в нем еще оставалось достаточно скромности, чтобы признать, что он
и его народ могли ошибаться в своей предвзятой и субъективной оценке. Несомненно, Гарри очень помогало в принятии решений то, что он сам оставался джентльменом, несмотря ни на что.
из-за его праздных разговоров о том, что он спустится на ступень ниже в социальной иерархии и избавится от своего герба и всего «барахла», связанного с его прежним положением, он стал простым йоменом по имени Гарри Стэнхоуп.


Райты и Фримантлы из Фрайартона говорили между собой, что Оливер Констебл разочаровал их, более того, обманул, позволив им протянуть ему руку дружбы на ложных основаниях.
Да, он получил университетские награды, как и предсказывали,
но он собирался обесценить их, связав с торговлей самого плебейского толка.
Дело в том, что раса, как и убийство,
out. Молодой констебль происходил из семьи мельников и пекарей, а не из рода учителей и тому подобных людей, и ему волей-неволей пришлось вернуться к наследственному ремеслу, которое приносило немалый доход.
Не учеба спасла его от уготованной ему судьбы.

 Несмотря на справедливое недовольство, старые союзники и покровители Оливера не стали рубить сплеча. Как проницательно заметила миссис Хиллиард, он не мог в одночасье избавиться от состояния, доставшегося ему от отца, и от...
университетское образование. Возможно, его увлечение торговлей было всего лишь мимолетным увлечением,
как и причуды некоторых других университетских людей, одержимых идеей
сделать что-то, выходящее за рамки общепринятого и коммунистического,
что было характерно для некоторых молодых ученых и гениев той эпохи.
Возможно, это был просто шаг к тому, чтобы свернуть бизнес и избавиться от него.
А может быть, Оливер таким образом прощупывал почву для популярности,
мечтательно представляя, что когда-нибудь попадет в парламент. Если так, то, возможно, этот парень просто мечтательный интриган, которому не повезло.
Это была бы совершенно иного рода глупость, которую общество не могло себе позволить осудить.
А ошибка могла бы оказаться неловкой. Фримантлы и компания не были до конца уверены в мотивах друг друга и, как люди политичные, были склонны повременить и не ставить себя в неловкое положение. Кроме того, магнаты из Фрайартона
немного сомневались в том, что у Констебла все получится, что ему удастся
совместить в себе качества, которые Райты и Фримантлы привыкли считать
совершенно разными. В условиях дефицита источников социальной
Несмотря на возмущение и отвращение, бывшие друзья Оливера сохраняли
любопытство по отношению к его поступкам. Поэтому дамы и джентльмены
поначалу приветствовали его в новом качестве сдержанно и даже вполшутки
намекали, что он стал тем, кого они деликатно называли «бизнесменом»,
и добавляли, что он будет _rara avis_ среди обычных лавочников Фрайартона. Райт и Фримантл показали, что
они не виноваты в том, что не смогли удержать юного Констебля, — предположительно
Они были вынуждены отпустить его — незаметно, с
деликатной учтивостью и заботой о себе и о нем.

 Но Оливер не желал, чтобы с ним обращались как с развлечением для людей и ангелов. Когда он понял, что на него будут смотреть с улыбкой, выжимать из него все соки, а потом снова подпускать к себе, он, возможно, опрометчиво прервал общение со своими бывшими хозяевами.
Фан, которая показала, что способна обуздать свою гордость и заставить ее служить себе, не смогла в разгар своего унижения побороть уязвленную гордость ради Оливера.
Она не оказывала существенного сопротивления разрыву их связи с
профессиональным и более благовоспитанным Фрайартоном. До того, как
на горизонте появился Гарри Стэнхоуп, который изменил ход ее мыслей и
вдохнул в нее новые силы, она с мрачным видом подчинялась решению
Оливера отклонять немногочисленные и осторожные приглашения, которые
после возвращения Оливера домой поступали от глав лучших семейств
Фрайартона. Потенциальные хозяева и хозяйки приняли эту не слишком удачную пару с распростертыми объятиями.

«В конце концов, констебли лучше всех знают, что им делать, — с восхитительной откровенностью заявили представители противоборствующей фракции. — Мы не собираемся заставлять их и дальше приходить к нам в гости, когда они, возможно, чувствовали себя не в своей тарелке, хотя мы делали все, что могли, чтобы эти молодые люди чувствовали себя как дома».

 «Констебль вырос неуклюжим, грубоватым и резким парнем, весь какой-то угловатый и угрюмый». В нем нет ничего примирительного, — сказал мистер Фримантл, который и сам был весьма скользким типом.
— Я не верю, что он когда-нибудь одумается.
Его изначальные недостатки — при всей его несомненной сообразительности — проявляются в другой сфере.
Так что, без сомнения, он поступает мудро, возвращаясь на прежнюю стезю, где он может быть таким же грубым и властным, каким хочет.
Возможно, мы ошиблись, пытаясь его переубедить, хотя было жаль, что такие таланты пропадают на мельнице и в пекарне.

‘ И ты знаешь, моя дорогая, ’ сказала миссис Фримантл, которая по характеру была
ласковой, а за неимением других способов общения
привязчивость неизбежно стала закадычной подругой миссис Райт,
Хотя эти двое симпатизировали друг другу только из-за классовых различий, «хорошие школы не сделали всего для мисс Констебл».

 «Да, — ответила миссис Райт.  Но, несмотря на согласие, она была утомительной женщиной, которая во всем сомневалась и любила спорить до победного конца даже по самым очевидным поводам.  Поэтому она тут же возразила:  «Но это были прекрасные школы.  Скромный отец и брат, у которого в те времена были более амбициозные взгляды, сделали хороший выбор». Мисс Констебл училась в школе в Норвуде, куда впоследствии поступили дочери моей кузины  Констанции, и она ушла оттуда к мадам
Флешье в Брюсселе, где племянницы мисс Хиллиард, девочки из Чолмонделей,
закончили свое образование. Кстати, — добавила миссис Райт с
новой порцией беспомощной неуверенности, — они состоят в родстве с
констеблями.

 — В чуть более близком, чем мы все через Адама, — миссис
 Фримантл нетерпеливо вздернула подбородок. — Это всего лишь прихоть дорогой миссис Хиллиард.  Что касается мисс Констебл, — дама продолжила прерванную речь, — она такая холодная и чопорная, у нее выработалась привычка сдерживать себя — полагаю, из-за того, что...
Я был вынужден держать других владельцев магазинов на расстоянии,
и поддерживать с ней знакомство — это целое усилие. И какой в этом
смысл, если она никогда не выходит из дома и у меня нет ни единого
шанса узнать ее получше? Было бы жестоко еще больше дразнить
констеблей, пытаясь увести их от привычного круга общения, который
по-своему вполне респектабелен. Возможно, они и правда чувствуют
себя там счастливее, независимо от того, получили они образование
или нет. Мы дали им возможность прийти к нам, и если мы им не подойдем, то и говорить больше не о чем.
Конечно, мы по-прежнему будем раскланиваться и здороваться, что может быть немного неловко, если больше ничего не произойдет. Но в остальном, осмелюсь сказать, все к лучшему.

 Фан поежилась, представив себе такой исход, а Оливер ухмыльнулся.  Но ни один из них не предпринял ничего, чтобы предотвратить катастрофу.

Единственная оговорка в приговоре, из-за которой констебли снова оказались в Ковентри в компании вульгарных союзников, касалась миссис Хиллиард. Ее дом, как и в самом начале, был нейтральной территорией, на которой могли собираться торговцы, вернувшиеся к прежней жизни.
знакомство с профессиональным кругом. Миссис Хиллиард заявила о своей кровной связи с констеблями, а для нее было делом чести открыто заявлять о своем интересе к самым дальним родственникам. Теперь она объявила с величайшим _sang froid_ и с нескрываемым злорадством, что не собирается выдавать Оливера и Фанни Констебл, как и они не собираются выдавать ее, поскольку они оба любят заключать сделки и затевать ссоры.

Мягко говоря, Фан не любила Луизу Хиллиард и возражала против того, чтобы та опекала ее, — то ли из-за отдаленного родства, то ли по какой-то другой причине.
Но девушка не могла заставить себя, даже несмотря на сильную неприязнь, отказаться от последнего шанса не оказаться в обществе одних только Даддов и Полли.

Оливеру скорее импонировала широкая терпимость миссис Хиллиард к
самоудовлетворению и ее _bonhomie_, и он все еще тосковал по
входу в Медоуз, хотя и воспользовался им в своих целях.
Ему было больно и обидно из-за полного отсутствия сочувствия там,
даже большего, чем дома, со стороны другого Хиллиарда, а не Луизы.

 Из-за пассивности Фэна и вероломства Оливера
было сделано исключение из правила, и миссис Хиллиард, как обычно,
триумфально одержала верх.

 Нельзя сказать, что торговцы Фрайартона с распростертыми объятиями
встретили Оливера Констебла, вернувшегося в их лавки и задние комнаты. Его
старые знакомые относились к нему лучше, чем к Фану, хотя
он и был похож на Фана, как две капли воды, и тоже смотрел на мир свысока.
Оливер с головокружительной высоты юношеской учености спустился на унылую, прозаичную равнину торговли,
надменно поклявшись, что никогда не остановится на достигнутом. Но, как ни странно, по мере того, как Оливер взрослел и менял свои взгляды, его
прежние друзья все больше и больше переставали ему доверять. Правда, отречение Оливера было встречено радостными криками юного Дадда, смехом старого Дадда и хихиканьем девочек Полли, как будто их класс одержал победу над тем, что претендовало на более высокое положение. Но внешняя приверженность Оливера идеям не льстила его товарищам.
глубоко укоренившаяся убежденность в том, что он не такой, как все, и в лагере может оказаться не лучше предателя. Он был «чужаком», который готовился прийти к ним и делать заметки — не для того, чтобы их напечатать, что было бы проявлением нелояльности, а, что гораздо хуже, с намерением оценить моральное и интеллектуальное состояние рабочих и с тщеславным стремлением возвысить их. И
они были категорически против того, чтобы их возвысил волк в овечьей шкуре — сын старого Питера Констебла, избалованный собственным университетским образованием.
Он делал вид, что намерен продолжить отцовское дело, с которым он мог бы натворить бед, но при этом вынашивал далеко идущие планы, скрываясь под маской мельника и пекаря. Он хотел стать
мельником и пекарем! Старина Дэд слышал, что Оливер читает по-гречески, как пастор, но он не смог бы сбросить с себя корку пирога, как не смог бы взлететь. Да что там, буквально на днях он шел по
На Хай-стрит он идет, держа Фримантла под руку! Фримантл, может, и беден, как церковная мышь, и всего лишь немногим лучше школьного сторожа, но он
По воскресеньям он читал проповеди в своем белом стихаре, как и
архиепископ Кентерберийский. Дадд ходил в часовню, а не в церковь,
но даже его священник признавал, что Фримантл на голову выше его в этом
мире. А миссис Фримантл в своем поношенном платье — эта женщина признавала
существование только такой женщины, как миссис Дадд, в лавке.
Несомненно, миссис Фримантл была любезна настолько, насколько это было возможно за прилавком,
что было не менее чем ее святым долгом, учитывая, как долго ее счета
лежали у него в бухгалтерских книгах. Но, несмотря на всю свою любезность, она
ему удалось создать впечатление, что его — папина — благоверная принадлежит к
иному порядку бытия, нежели тот, который имел честь произвести на свет миссис Фримантл. Что ж, старина Пап, со своей стороны, не возражал. Он знал, что Фримантлы, несмотря на всю свою бедность и убогость,
обедали за столом у сквайра, когда тот был дома, в то время как Дадд
и миссис Дадд довольствовались комнатой экономки. И он не хотел бы
меняться местами со школьным учителем и его супругой в этом
вопросе. Но пусть рыба будет рыбой, а птица птицей, а не «половиной
птицы», как выразился бы Оливер Констебл.

Миссис Хиллиард не ошибалась, когда, исходя из собственных ощущений,
высказывала мнение о том, что в целом неприятно подниматься наверх, чтобы дышать более разреженным и чистым воздухом.

В то же время, как можно было заметить, торговцы с их
простым здравым смыслом и проницательностью, обостренной завистью, тревогой и
скрытой вялой враждебностью, быстрее и увереннее пришли к эксцентричным,
возвышенным взглядам Оливера, чем более образованная часть общества,
размышлявшая над его словами.

 Оливер Констебл изо всех сил старался завоевать расположение старого Дадда и убедить его
Старший относился к нему как к мужчине и брату. Оливер терпеливо
справлялся с выходками торговца, в том числе с его грубыми шутками о том, что
 Оливер женится, а Фан найдет себе мужа. Согласно представлениям Дэдда, ухаживания в той или иной форме были единственной всепоглощающей заботой всех молодых людей — после того внимания, которое молодой человек был обязан уделять своему ремеслу, и удовольствия, которое девушка могла получать от своей нарядной одежды и прогулок, которые, конечно, были дополнением к главному делу ее жизни. Действительно, Дэдд благосклонно относился к подходящей
Брак для Оливера Констебля — самое вероятное лекарство от его глупости.
Конечно, молодой Дадд, который был на несколько лет старше Оливера,
оставался холостяком. Но его отец объяснял это противоречие тем, что
потирал руки и называл Джека «бедолагой» среди дам.

 Джек возмутился: «Что за чушь, сэр!» По моему виду можно было понять, что мне особо нечего сказать девочкам.
Даже его мать, в своей изящной скромности, казалось, была с ним согласна.

Оливер мужественно переносил «тяжелые чаепития», от которых стонал стол в доме Даддов.
Он храбро уплетал жирный бекон и маринованного лосося, чтобы его хозяева, как и соседи Джона Гилпина, не сказали, что он привередлив.
Он не падал в обморок при виде или запахе сырого лука, который так любила вся семья Даддов. Он не бросил все и не улетел, когда на смену чаю пришел джин с водой, который добавил свои ароматы к и без того стойким запахам задней гостиной.
 К счастью, у Оливера было хорошее пищеварение и крепкое здоровье.
Хотя эти детали не обладали для него той новизной, которая могла бы
привлечь Гарри Стэнхоупа, они не были и теми вопиющими оскорблениями,
которые они нанесли Фан в ее стремлении к внешней утонченности.
Само собой разумеется, что Оливер не испытывал притворного, жеманного
отвращения к мелким претендующим на благородство выскочкам,
снобам, которые, только что избавившись от своей грубой среды,
облачаются в новые одежды из тончайшей деликатности и утонченности.
Оливер с уважением относился к Дэддам за то, что они не меняли свой привычный стиль
Гостеприимство Дэддов избавило Оливера от необходимости постоянно опровергать нападки миссис Полли, которая, будучи человеком с сильным характером, не могла смириться с тем, что он якобы стал вести светский образ жизни.

 Независимость Дэддов избавила Оливера от беспокойства, которое он испытывал в доме Полли. Миссис Полли, как и старый Дэдд, не собиралась подстраиваться под новые стандарты Оливера Констебла, но продолжала напоминать ему об этом в форме раздраженных извинений за лишения, которые ему пришлось пережить. «Конечно, наш чай не такой, как
К блюдам, к которым вы привыкли, мистер Оливер, — всегда начинала она с раздражением. —
Французские повара и дюжина блюд, осмелюсь сказать, не меньше,
будут теперь вас обслуживать — я искренне сочувствую вашей сестре, — и вы сможете каждый день выбирать вино.
Все, что я могу сказать о наших яйцах пашот и жареной скумбрии, — это то, что они свежие, и я знаю, от каких кур они снесены, а рыба свежая и приготовлена как надо, хотя, по-моему, так и должно быть. Это честные английские блюда, которые честно принесли и за которые честно заплатили».

 Тогда девочки начинали хихикать и возражать. «О! Мама!» — хором. И
Мили, самая младшая и самая бойкая из сестер, вскидывала свою
изысканно причесанную головку и восклицала: «Надеюсь, вам не составит труда угодить, мистер Оливер.
Я бы ни за что не стала навязываться мужчине. Вот так!»

В конце концов бедняга-отец, чья жена не дала ему погубить семью,
выступил в защиту и торжественно заявил — не без робкой попытки
угодить своей любовнице, которая была не настолько великодушна, чтобы
забыть о том, что она для него сделала: «Миссис Полли никогда не
занималась пустяками и расточительством; она
Она всегда предпочитала то, что было простым и сытным».

 В ответ на похвалу миссис Полли оглядывалась с самодовольным презрением и говорила мужу: «Заткнись,  Полли, и ешь свою еду. Ты же знаешь, что у тебя есть талант — держать стол накрытым.  Я рада, что ни одна из девочек не пошла в тебя, разве что  Лиза — такая же мягкотелая!  Кто медленно ест, тот медленно работает». Можешь быть благодарен за то, что я никогда не был бездельником и что я пошел туда — еще больший дурак, чем ты, — чтобы присмотреть за тобой.


После чего бедный мистер Полли замолкал и принимался за еду.
Он ел так быстро, как только позволяли его немногочисленные зубы.

 А девочки снова хихикали и кричали: «О! Мама!» — под аккомпанемент семейных аплодисментов.
Только Лиза возражала против обвинений в прокрастинации, особенно когда речь заходила о ее любимом  «напитке».  Все знали, говорила Лиза — почти так же торжественно и напыщенно, как ее отец, — что она может пить чай утром, днем и вечером. Ничто не могло его заменить — разве что лимонад.

 «Или пиво — особенно когда Джек Дэдд выпивает стаканчик», — легкомысленно предложила Мили.

В результате этой дерзости две сестры начали с болезненной откровенностью и жаром спорить о том, кто из них меньше всего обращает внимание на Джека Дэдда и его поступки.
Спор продолжался до тех пор, пока миссис Полли, которая в своей семье взяла на себя роль старшей и блюла ее, не призвала шумную парочку к порядку, взмахнув своей дубинкой и повелительно произнеся:
«Тише, девчонки! Не будьте дурами, не выставляйте себя напоказ перед мистером Оливером».

Но хотя Дадда, торговца тканями, привели, чтобы он в роли коллеги по цеху обсудил с Оливером общие принципы продаж,
прибыль, скидка за наличные, долгосрочный кредит, безнадежные долги, опасность кооперативной системы, подмастерья, ученики, часы работы и выходные.
Осторожный ветеран в ходе разговора больше не стал бы затрагивать свою личную практику в подобных дискуссиях.Он не стал бы рассказывать о своих делах, будь то процент,
выплачиваемый продавцу за каждый проданный за день товар, или так
называемые «неликвидные запасы», «поврежденные товары», «распродажа
остатков», «готовые работы, выполненные на месте», викарию, мистеру
Хоутону, или собственному священнику, мистеру Холланду, — словом,
никому из этих торговых тайн.

 Более того, старый Дадд обращался
к своему молодому земляку со словом «сэр». Миссис Дадд была столь же чопорна, как и ее муж.
Она складывала руки на груди и говорила фальцетом, что
замещало блеск в глазах ее мужа и его грубоватый акцент.
обычная вежливость; и до тех пор, пока это полуироничное
уважение не проявлялось в каждом втором предложении, у Оливера
было мало надежды на успех.

 Джек Дадд не прочь был пройтись по Хай-стрит
вместе с констеблем Фрайартонской мельницы, выпускником Оксфордского
университета, или постоять с ним у дверей их магазинов. Джек
пошел дальше: на прощание он звучно хлопнул своего старого школьного товарища и коллегу по ремеслу по плечу.
Оливер не дрогнул, но и не ответил на рукопожатие. Молодой торговец обратился к
В присутствии дочерей Полли мельник и пекарь называли Оливера «Нолл», и он с радостью откликался на это вольное сокращение своего имени.
 Однако, несмотря на то, что Оливер был настороже в общении с Джеком и
старательно избегал даже косвенных упоминаний о печатных изданиях,
не входивших в «Фрайартонские новости», Джек постоянно указывал ему на
его собственные пробелы в знаниях, особенно в элементарных вопросах
грамматики и орфографии. То, чего не хватало в
предыдущем, могло остаться незамеченным в настоящем, но виновник был
Джека мучила совесть из-за того, что Констебл каким-то образом мог догадаться, что он — Джек — никогда не был уверен, когда нужно, а когда не нужно удваивать согласные или ставить _e_ после _b_, или _l_, или _t_. И  у Джека было неприятное ощущение, что какой-нибудь заносчивый студент будет смотреть на него свысока из-за этой слабости, даже если Констебл был достаточно заносчивым или достаточно хитрым, чтобы не выставлять напоказ свои преимущества перед Джеком.

Никому не приятно испытывать чувство неполноценности, даже
в таком пустяковом деле. А Джек Дадд не привык подчиняться.


Пока Оливер не вернулся домой, Джек важничал и задирал нос перед
молодыми людьми своего круга во Фрайартоне и окрестностях.

Старик Дадд был состоятельным человеком, а Джек — его единственным ребенком. Конечно, он был не таким, как обычные молодые люди из его круга. Он был молодым хозяином и наследником успешного бизнеса.

 Но теперь Джек Дадд начал опасаться, что Оливер Констебл — чудак, не от мира сего, — отнимет у него часть самых прибыльных клиентов.
пылкие поклонники. Занимаясь отцовским ремеслом, Оливер
по-прежнему славился своей удивительной сообразительностью и образованностью, а главное — учтивым, терпимым и мягким нравом,
который смягчал самые грубые выходки Констебля и который так хорошо понимал бедняга Джек, которому самому этого было совершенно не дано. Девушки были такими глупыми и тщеславными, их всегда привлекали новизна и благородство. Несомненно
Оливер Констебл не был джентльменом по рождению, как и все остальные, кто мог похвастаться тем, что является сыном лорда или сквайра. Более того, он
Он еще больше подорвал свои притязания на звание джентльмена, решив работать — по крайней мере, чтобы иметь мельницу, пекарню и лавку, а не жить в праздности и тратить деньги, оставленные старым Констеблем, на развлечения, как, по мнению Джека, поступил бы он сам на месте Оливера.

Тем не менее, по большому счету, Констебл был ближе всех к тому, чтобы стать джентльменом, который мог бы понравиться девушкам из круга Джека.
Джек размышлял о том, что девушки будут очарованы Оливером и он станет всеобщим любимцем.

 Эта гусыня Лиза Полли, которая делала вид, что читает сборники стихов,
Он бы сделал из Констебля героя, а эта шалунья Эмили угостила бы его своим фирменным соусом.

 Джек, со своей стороны, беспристрастно оценивая ситуацию, был разочарован способностями и достижениями Констебля.
Конечно, можно признать, что Оливер Констебл получил прекрасное образование, но это не значит, что он стал наглым бретером.
Повесить его!  Он был слишком похож на настоящего Маккея. Но на самом деле он не знал ничего стоящего.
Он не мог заставить Джека хоть как-то пошевелиться ни в одном из интересующих его вопросов, по которым Констебль был в
Он мог бы стать ценным специалистом, если бы не был в некоторых отношениях таким размазней.


Джек стремился уравновесить женоподобность своих повседневных занятий,
выбирая шелковые нити и перебирая перчатки, избытком мужественности в своих увлечениях.  Он очень любил
игры и спорт.  Ему нечасто удавалось выбраться на утренний или
послеобеденный матч по крикету, потому что у его отца были старомодные
строгие представления о том, что касается работы и рабочего времени. Таким образом,
розово-белая кожа Джека лишилась шанса стать загорелой.
Но он играл в крикет и боулинг с владельцами магазинов из Фрайартона
каждый погожий вечер все лето. Он читал «Жизнь Белла»; у него был бультерьер, и иногда ему удавалось вовлечь его в охоту на крыс.

И он так же регулярно делал ставки на Дерби и регату Оксфорда и Кембриджа, как если бы не раз в жизни ездил в Эпсом. Даунс, в зеленой вуали, по пути разбрасывающий муку, словно у него была наследственная связь с одним из университетов.
Джек считал Оливера Констебла, несмотря на все его так называемые достижения,
К сожалению, в важных вопросах он сильно отставал от него. Оливер действительно неплохо играл в крикет, но это было в те времена, когда он был еще мальчишкой.
И только вытягивая из него слово за словом всю доступную информацию,
фрайартонский игрок в крикет мог узнать, как играют аристократы из
университета. Констебль не читал спортивных газет. Он не имел привычки делать ставки, хотя и не читал проповедей против этого.
Возможно, он хотел, чтобы его молчаливый пример служил предостережением.
В общем, это было утешением, если
Он почти ничего не рассказывал девочкам о студенческих вечеринках и тусовках,
и, возможно, ему не удалось бы так сильно подрезать Джеку крылья, как он
рассчитывал. Но из-за этого недостатка Оливер был не так уж привлекателен для
своих старых знакомых.


 КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.