Радость встреч. Глава 1

Всё началось с того, чего вовсе не должно было случиться. Она нашла меня в той самой группе, где ей не следовало меня искать, а мне — находиться. Медицинский университет имени Павлова, какая-то студенческая группа, случайно подписался когда-то — и вот светится незнакомое имя. Так сводят с ума только тех, кому суждено друг друга потерять или обрести — тогда я ещё не знал, что и то и другое неизбежно.

Двое суток мы проговорили. Не переписывались даже говорили, зарывшись в экран, пока за окнами Петербурга намертво вставала январская ночь, потом серела заря, потом снова темнело. Днём я проваливался в тяжёлую, без сновидений, дремоту, и в ней всё равно была она её голос, интонации, паузы, когда она подбирала слова. А ночью, едва открыв глаза, я уже тянулся к телефону, и она всегда была там, словно и не ложилась вовсе. Мы говорили о том, о чём не говорят с чужими, о чём-то стыдном, глубоком, что прячут даже от самых близких. И это было так легко, что под конец вторых суток меня кольнуло: не бывает так. Не должно быть. А значит, это  что-то другое.

Мысль о встрече родилась почти безумной, но в ней не было сомнения лишь странная, щемящая необходимость. Будто кто-то посторонний взял и решил за нас обоих: пора. И мы подчинились, даже не пытаясь понять, чьей это воле.
Зима в том году выдалась снежная. Петербург утонул в белом, набережные, крыши, фонарные столбы, даже воздух был бел и густ. Я вышел из метро в выходной день, и меня сразу охватила праздничная, звенящая суета: людей было так много, что они казались единым живым телом, движущимся куда-то по своим неведомым делам. Я стоял на выходе из вестибюля, и сердце билось ровно и глухо, без тревоги, без ожидания, а с какой-то странной уверенностью, будто я уже знал, кого сейчас увижу. И когда она вынырнула из потока, я понял это сразу. Не черты лица, не улыбку, нет, что-то другое, что нельзя назвать иначе, чем узнаванием. Я смотрел на неё и чувствовал: вот он. Тот самый человек, которого я искал, сам того не зная, всю жизнь.

Она всё наревелась сводить меня в кофейню и напоить кофе, как выяснится от которого, по её словам, сводило скулы. Кофе со вкусом вяленого томата она говорила о нём с таким отвращением, что сразу стало ясно: она хочет напоить меня им в наказание. За что — мы оба не помнили. Кажется, за моё умничанье, за какую-то вредную шутку, сказанную ночью, когда слова летели без спросу. Мы дразнили друг друга весь этот долгий, медленно тающий вечер, и в этой перепалке не было зла,  была какая-то давняя, уютная привычка, будто мы не впервые спорим, не впервые смотрим друг на друга так, словно всё это уже было.
Потом мы бродили по городу. Зашли на Марсово поле,  там снег лежал высокий, нетронутый, и мы, повинуясь какому-то внезапному детству, принялись кидать в друг друга комьями. Снег сыпался за шиворот, таял на щеках, на ресницах, и она смеялась тем смехом, который не выдумать, не сыграть, который либо есть у человека, либо нет. У неё был. Мы шли по набережным, по переулкам, по мостам, и город казался не чужим, не петербургским своим промозглым величием, а тихим, уютным, нашим.

Я предложил зайти в японский ресторан, тот, что возле Технологического института, куда я хаживал прежде один, всегда почему-то в сумерках. Она согласилась сразу, без раздумий, и в метро, когда мы ждали поезда, сказала вдруг, глядя на летящие в темноту огни: «По ощущению, я всегда тебя знала». Слова эти упали в гулкий шум подземки, и я ничего не ответил, только посмотрел на неё, на её лицо, освещённое тусклым, мигающим светом, и подумал, что, наверное, так и бывает. Когда-то, давным-давно, в другой жизни, мы уже стояли вот так, рядом, и ждали чего-то.

В ресторане она заказала роллы. Себе, наугад,  а я заказал те, что, я всегда брал. И тут я заметил: она ест с трудом, мелко, осторожно, прикрывая рот ладонью. Я сразу понял причину — бреккеты, резинки, которые стягивали челюсть (она говорила об этом) и не давали открыть рот как следует. Она смущалась этого до дрожи, до лёгкого румянца, который выдавал её с головой, и мне было почему-то неловко за моё собственное веселье. Но я смеялся, не над нею, а над тем, как нелепо и трогательно она сердилась на свою неловкость, как виновато улыбалась, когда кусочек ролла норовил выскользнуть из палочек. Я смотрел на неё и чувствовал, что вот сейчас, сию минуту, я узнаю о ней что-то главное: не то, что рассказывают словами, а то, что живёт в этих маленьких, стыдливых жестах, в этом смущении, в этой смелости быть неловкой при мне.

В тот день мы узнали друг о друге больше, чем за двое суток беспрерывной ночной говорильни. Узнали, как пахнет кожа на морозе, как хрустит снег под чужими шагами, как человек молчит, когда ему хорошо. И к концу вечера, когда мы стояли у входа в метро и снег тихо сыпался на плечи, на волосы, на наши ещё не остывшие ладони, я понял, что она была права. Я тоже знал её всегда. Просто до этого дня не помнил.

После ужина мы вышли на заснеженную улицу, и я сказал, что живу рядом. Она удивилась этому обстоятельству как удивляются случайным совпадениям, в которые хочется верить. Мы пошли вдоль домов, и я чувствовал в кармане тяжесть ключей, а в груди странное, щемящее чувство: сейчас я зайду в свою пустую квартиру, возьму то, что обещал, и выйду обратно, и это простое действие казалось мне исполнением какого-то древнего, важного ритуала. Я ведь обещал ей ликёр в те самые ночные часы, когда слова текли безудержно и обещания ничего не стоили, кроме того, что их давали не на ветер. Теперь же настал час, когда обещанное следовало отдать.
Я поднялся на свой этаж, быстро, почти бегом, вошёл в тёмную прихожую, нащупал на кухонном столе запотевшую бутылку - шоколадный ликёр, плотный, сладкий, зимний и уже через минуту снова стоял перед подъездом, где она ждала, переминаясь с ноги на ногу в сугробе. Мы пошли к метро, и всю дорогу она шутила, что боится вдруг я её отравлю. Голос её звучал с напускной тревогой, но глаза смеялись, и я подыгрывал, говорил, что так и есть, что всё это было задумано с самого начала, что она сама влипла в хитроумную ловушку, расставленную терпеливым и коварным злодеем. Она смеялась и качала головой, а потом вдруг сказала, серьёзно и просто: будем пить это вместе. Вместе значило, что не одна, значило, что будет следующий раз, что этот вечер не кончается здесь, у входа в подземку. Вместе с ликёром я отдал ей ещё и мороженое (которое тоже обещал ей) - большое, в контейнере, с шоколадной крошкой. Я купил его по дороге домой, безотчётно, но знал, что оно будет кстати. И когда она взяла этот холодный, тяжёлый контейнер в руки и посмотрела на меня с недоумением и смехом, я сказал: супер для шоколадного ликёра, не правда ли? И она согласилась, потому что это и в самом было супер, то, как мороженое и ликёр будут ждать друг друга, как потом, в её кухне, сойдутся в одной тарелке и растекутся друг в друге тёплым, сладким, зимним вкусом.

Мы спустились в метро, и вагон унёс нас через весь город к ней, на Комендантский проспект. Поезд шёл долго, я считал станции, и с каждой пройденной станцией что-то во мне сжималось и тянулось одновременно. Мы вышли на поверхность, там тоже был снег, и фонари, и тишина окраинного Петербурга, непохожая на ту, что в центре. На остановке мы встали под навесом, и я смотрел, как пар от её дыхания тает в холодном воздухе. Она сказала, что автобус скоро, и мы оба понимали, что скоро - это слишком быстро.

Когда автобус подкатил к остановке, шумно выдохнув дверями, мы обнялись. Она была в пуховике, и в этом было что-то неуклюжее, по-зимнему трогательное - трудно обнять человека, когда на вас обоих по два слоя одежды, но мы справились. Я почувствовал, как её щека коснулась моей на миг, и этот миг был тёплым, как тот ликёр, который ждал своего часа.

Она шагнула в автобус — и двери закрылись, отрезав её от меня, от этого вечера, от всего, что было. Автобус уехал, растворился в снежной пелене, унося с собой и её, и ликёр, и мороженое, и тот странный, ни на что не похожий день, который мы прожили так, будто знали друг друга всегда.
А я остался на остановке, один, под белым петербургским небом, и ветер кидал в лицо сухой снег. Потом я развернулся и поехал обратно. В груди у меня было тепло, и я знал, что этот вечер ещё не кончился. Он просто перешёл в другое, невидимое, время, то, в котором мы с ней будем пить ликёр вместе, как она сказала. Вместе.