Визитеры. Третья глава

«Много замыслов в сердце
человека, но состоится только
определённое Господом».
Притчи 19:21

Рассвет подкрался незаметно, окрасив оливковые ветви в розовый цвет. Иехуда очнулся под старым деревом, не помня, как здесь оказался. Во рту был привкус пепла.
Что произошло ночью? Он помнил свет факелов, голос Учителя, своё собственное дыхание, рваное и тяжёлое. Но между этими обрывками зияла пустота.
— Где я? — спросил он вслух. — Кто я?
Ветерок шевельнул сухие листья у ног. Один лист, закружившись, опустился прямо перед ним. На мгновение Иуде показалось, что на нём проступили буквы — слова, которые он почти мог прочесть. Но порыв ветра унёс лист прочь.
Он поднялся, пошатываясь. Где то вдалеке били в набат. Город просыпался. А он всё стоял, не зная, куда идти
 Его планы, его прагматичная логика — всё рассыпалось в прах. Он видел не триумф Мессии, а связанные руки Учителя. И этот взгляд… Этот взгляд преследовал его.
— Нет, нет, нет, — простонал он, вцепившись пальцами в влажную землю. — Этого не мог хотеть Бог…
Но молитва вчерашнего вечера, принёсшая успокоение, теперь казалась пустым звуком. Он снова попытался молиться, бормоча слова псалмов, но они застревали в горле комом. Вместо мира в сердце поднималась паника, холодная и липкая.
Он судорожно вспоминал слова учителя.
Елена перевернула страницу; следующий лист был измят, с рваными краями, и, судя по подсохшим разводам в верхней части листа, был залит водой. Она с трудом разобрала текст.   
…«Твой сон, Иехуда, [размытый текст] ты шёл за звездой своей и заблудился. Ни один смертный от рождения своего недостоин [размытый текст], который ты видел. И ничего они не могут тебе [размытый текст], ибо ты [размытый текст] для этого дома, [размытый текст]. Это место лишь [размытый текст]. Там никогда не будут править ни солнце, ни луна, ни день, но будут там всегда лишь [размытый текст] в вечном царстве [размытый текст]. Видишь, Я раскрыл тебе тайны царства. А ты не веришь…»…

…«Быть тебе двенадцатым, и будешь ты [размытый текст] – но придёшь ты править ими. И в последние дни будут [размытый текст] они восхождение твоё к роду святому…
…«Вижу растерянность на лице твоём… Ты помнишь учение о душе, коей нужно примкнуть к духу. Об этом думай, а о том, что тебе делать, позаботится Отец наш Небесный…»…
…«Говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестёр, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев и сестёр, и отцов, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной. И многие же будут первые последними, и последние первыми.»…

— Но почему тишина? Почему сейчас я ничего не чувствую? Почему Бог меня оставил? — кричал он в пустоту
Он встал на колени, вскинув голову к небу.
— Прости… — шептал он, обращаясь к небесам. — Прости меня, если я ошибся…
Но небеса молчали. Только ветер шелестел листьями олив.
Тогда он встал. Движимый слепым, отчаянным порывом, он пошёл назад, в город, к дворцу Каиафы.
Его впустили во двор не сразу. Первосвященники были заняты — спешно собирали Синедрион, готовили свидетелей. Иехуда, бледный, с диким взглядом, предстал перед Анной и Каиафой, которые совещались в одной из приёмных.
— Я согрешил, — выдохнул он, и голос его был хриплым, чужим. — Предав кровь неповинную.
Он вытащил из-за пояса мешочек и с глухим стуком швырнул его на каменный пол к их ногам. Тридцать сребреников рассыпались, зазвенев, по плитам. — Возьмите их назад.
Анан и Каиафа переглянулись. В их взгляде не было ни удивления, ни гнева. Было лишь холодное, почти брезгливое равнодушие. 
— Что нам до того? — произнёс он ровным, бесстрастным голосом. — Смотри сам.
Без мысли он взмахнул рукой и изо всех сил швырнул оставшиеся сребреники.
Иехуда уже не слышал, что говорили священники. Он шёл, спотыкаясь, прочь от Храма, от города, на восток, к пустынным холмам и глубоким оврагам.
Чем ближе надвигался роковой час, тем неумолимее звучали в голове Иуды голоса сомнений.
 «Он сошел с ума, возомнил себя мессией» — шипел изнутри один голос, вкрадчивый и ядовитый, — зачем тебе это было нужно, жил бы дальше праведно, спокойно, благочестивой жизнью, учил закон, наставлял братьев, был бы уважаемым человеком. Нашел женщину, женился, растил детей! Связался с этим — шептал голос — слушал его бредни и странности. Взял это всё ты на себя. Он будет героем, а ты предателем!
 «Может быть, тебе всё это показалось?» — вступал другой голос. — а ты пошёл на преступление, безумный! И нас губишь! Что ты сделал со своей жизнью, рака!
Иехуда упал в терновник.
Голоса становились невыносимыми. Его охватила лихорадка. Пот струился по лицу, смешиваясь с кровью от колючих царапин.
Предатель. Вор. Убийца. — звучало в висках приговором вечности.
Он дошёл до крутого обрыва над глубоким оврагом. Там росло кривое, сухое дерево, одиноко торчащее на самом краю. Ветер гудел в его ветвях жалобным, похоронным напевом.
Здесь, на краю, последние сомнения испарились, оставив лишь абсолютную, леденящую пустоту. Не было даже отчаяния — только огромная, всепоглощающая тяжесть, которую невозможно было больше нести.
Он снял пояс, скрутил из него петлю, перекинул через толстый сук. Руки предательски дрожали. Встав на подложенное бревно, он просунул голову в петлю. «Эло;хим ална;» (прости, Боже) — сказал он твердо. 
И шагнул вперёд, в пустоту.
Но сук, старый и подгнивший внутри, с громким, сухим треском обломился под его тяжестью.
Не полёт, а стремительное, неудержимое падение. Край скалы, мелькнувшие камни, небо, ставшее землёй. И страшный, короткий удар о дно каменистого оврага.
Он ушёл, унося с собой тайну, которую никому не суждено было разгадать до конца времён.

На другой странице другим, мелким, почти неразборчивым незнакомым почерком, было написано: 
В дополнение к событиям, которые все знают или думают, что знают, я обязан сообщить Вам обстоятельства, что были сокрыты. Открыты они мне были как откровение, уже на закате моих лет, чтобы я их засвидетельствовал. Чтобы то, что дышало в тенях, наконец обрело слово. Строго- настрого запрещаю всякому, в чьи руки попадёт сия рукопись, всеми силами неба — не переписывать её, так как обладает она силой, удержать которую, может быть, невозможно.
И ниже текст:
  Пещера [не разборчиво]. Земля под ногами была не почвой, а спекшейся коркой, испещрённой трещинами, из которых сочился, тлел, жидкий огонь.
Повсюду, в немых и страшных позах, лежали человеческие тени, полупрозрачные комки, они съеживались и распрямлялись. А в чёрной, ссохшейся земле копошились они: слепые, красные, слизкие словно сгустки сворачивающейся крови, черви величиной с палец. Они вползали в глазницы, поднимали чешуйчатой спиной кожу на щеках, медленно, методично пожирали то, что когда-то было человеком. Их беззвучную работу нарушал лишь тихий, мерзкий хруст и чавканье.
И вдруг шум стих.
Глухой гул, подобный скрежету гигантских шестерён, прошёл по самым основам бездны. Задрожали камни и тьма. Реки огня вспенились и побежали вспять. Трещины в земле начали смыкаться и раскрываться вновь. Всё вокруг не просто шевелилось — оно пробуждалось от своего привычного, унылого сна. Что-то, несоизмеримо большее, нарушало законы этого царства, заставляя саму материю трепетать в ожидании.
И из самой гущи вечного мрака, там, где смыкался каменный свод этой бесконечной пещеры, родился свет.
Он разрезал тьму не лучом, а целой рекой молочного, чистого сияния. И в сердцевине этого нисходящего потока был Он. Мужчина в одеждах белизны, которая была ярче самого понятия белого. Платье не колыхалось от зноя — оно струилось в такт иному, неведомому здесь ветру. От Него исходило свечение. Оно не жгло, но обнажало. Под его лучами убогие огни померкли, став жалкими искорками, а тени истончились и задрожали.
Из земли начали подниматься фигуры.
Сначала показались длинные, скрюченные, тени пальцев, будто корни ядовитого дерева, затем — спины, покрытые застывшими наплывами того же чёрного песка. Они вытягивались из земли медленно, нехотя, будто потревоженные в самой середине вечного сна. Их лица поворачивались вверх, к каменному небосводу. Там, в самой его гуще, рождалось пятно. Оно было не тёмным, а наоборот — невыносимо ярким, как прорыв в иное небо, в иной мир, где законы тихого отчаяния не действовали. Пятно росло, и из него лился поток немыслимого света — холодного, чистого, режущего.
Существа из песка зашипели. Это был не голос, а звук, похожий на свист ветра. Они поднимали коготьобразные лапы, чтобы прикрыть глаза — те узкие щели, в которых горели крошечные, злые искорки. Свет обжигал их не кожу, а саму их суть. Они пятились, но было ясно: спрятаться невозможно. Этого света нельзя было переждать. Он менял сам воздух, делая его тонким, стерильным и чуждым для них.
Демоны с лицами хищных зверей и духи в одеждах из струящегося мрака зажмурились, завыли, отпрянули. Они закрывали глаза когтистыми лапами, прятались за скалами, но свет находил их, проникая сквозь веки, прожигая саму суть тьмы. И они расступались. Как ночь расступается перед неумолимым рассветом. Перед Ним образовывался широкий проход — ступени, дорога, вымощенная светом.
А потом в сердцевине светового столпа появилась фигура. Она медленно спускалась, и её белые одежды не колыхались от здешних ветров, они струились в такт мелодии, которую этот мир отродясь не слышал.
Существа из песка замерли.
А когда Он коснулся ногой проклятой земли, с другой стороны, словно по другой незримой лестнице, сошли двое. Не в ослепительной белизне, но в ауре неоспоримой власти. Один — с лицом суровым и непреклонным, в доспехах из холодного серого света, в закованных на груди руках его мерцало нечто, похожее на весы. Другой — в простых одеждах, но взгляд его был озарён спокойным триумфом и подобен мечу, разящему самую глубь души. Они встали по сторонам от Него.
Пещера замерла. Даже черви втянули свои головы в землю. На мгновение воцарилась тишина — не та, что была раньше, а тяжёлая, полная трепета и ожидания тишина перед словом, которое изменит всё. [не разборчиво] прозвучало, озаряя все вокруг, навсегда меняя пространство на двух сторонах реки.
[не разборчиво] грех материален [не разборчиво] для безупречного [не разборчиво] необходимо [не разборчиво] козлом для Азазеля.

Внизу, через пару строк, было дописано уже дедом

Так ценой нечеловеческих усилий сбылось речённое в Писании.

Из книги [не разборчиво]
Сефер а-Разим

  Елена медленно оторвалась от книги.
Её погружение прервал резкий, живой звук: свист ветра, ворвавшегося в распахнутое окно, и гулкий, одинокий удар створки о стену. Звук был настолько материальным и неожиданным, что заставил её вздрогнуть. Сердце ёкнуло. Она вскочила и почти бегом бросилась в соседнюю комнату.
Окно было раскрыто, белая штора трепетала на ветру. С поспешными движениями, она захлопнула раму, отсекая поток холодного воздуха.
И в ту же секунду зазвонил телефон. 
— Алло? Да, Анатолий, привет! — голос её взял уверенные ноты, контрастируя с только что пережитым смятением. — Да, работаю, не сбавляю темпа. Слушай, вы с Еленой — большие молодцы. Этот проект… это будет настоящая бомба. Я в этом уверена.
Она прижала трубку к уху, слушая и вставляя свои реплики, пока её взгляд бессознательно искал на столе страницы с только что прочитанными записями. — Да, материал готовлю, очень сильный. Поддержу всеми возможными средствами. Это должно быть опубликовано. Утрём нос этим журналистам, поющим дифирамбы власти. Вся кровь на востоке страны на их совести!
— У меня? Всё нормально, — она сделала глубокий вдох, возвращая себе контроль. — Прорвёмся. Бывали ситуации и посложнее.
— СБУ? Звонили, конечно. Угрожали. Я у них давно под прицелом. Но я так понимаю, сейчас без помощи Виктора Сергеевича и этой Натальи, соседки, не обошлось! — В её тоне появились холодные, стальные нотки. — Но повестку пока не прислали. А что они, собственно, могут мне предъявить? Мои публикации о «Небесной сотне»? Каждое слово там подтверждено: заключения судмедэкспертизы, официальные медицинские акты, свидетельства о смерти. Всё задокументировано.
— Эти тупые пропагандисты, которые себя называют журналистами — послышался голос в трубке, — меня бесят больше всего. Ну ничего, подгорит у них после выхода нашего материала. Устроим им разнос!      
— Да, заголовок рабочий: «Ложь вокруг краеугольного камня Майдана. Кто на самом деле вошёл в список Небесной сотни». Как звучит?
На другом конце провода послышались слова одобрения. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, усталой улыбке.
— Супер? Отлично. Значит, работаем. — Да, давай, договорились. Пока, держи связь!
Она положила трубку. Гулкая тишина, теперь уже без ветра и звонка, снова заполнила комнату. Но теперь это была другая тишина — напряжённая, заряженная таинственной рукописью. Взгляд снова упал на листы бумаги. Призрачное ощущение истории в воздухе больше не казалось просто игрой воображения. Чувствовалось физически. Что-то поменялось в комнате, в окружающем Елену пространстве. У неё было ощущение, будто кто-то за ней следит.