Июльский дождь

У кого я попрошу совета,
Как до лёгкой осени дожить,
Чтобы это огненное лето
Не могло меня испепелить?

Николай Гумилёв

Я стоял на краю плаца в первой шеренге лицом к младшему лейтенанту Таранюку. За мной высился остов палатки, за которым поднималась к небу заросшая лесом сопка. Замполит, подсвечивая фонариком список взвода, зычным голосом выкрикивал фамилии военных строителей. Взвод еле держался на ногах – многодневная июльская жара вымотала всех, выкачав остатки последних сил. Дальневосточный гнус тучами атаковал стоящий неподвижно батальон, но он казался мелкой неприятностью в сравнении с прожитым днем. Я был в состоянии полусна от навалившейся свинцовой усталости, покачивался на деревянных ногах, не чувствуя сбитых в кровь пальцев – итог вовремя не перемотанной портянки. Свет четырех прожекторов разгонял темноту над палаточным лагерем, освещая  плац, стоящие роты и двенадцать больших палаток, похожих на огромных черепах.
Находясь в полубессознательном состоянии, я смотрел вдаль, мимо Таранюка, на лежащий в темной низине Хабаровск. Город представлялся мне огромным, уставшим от жары сказочным богатырем, прилегшим отдохнуть на левом берегу Амура-батюшки и заснувшим на несколько коротких летних часов. Спящий богатырь крепко обнял стальными мостами реку с её многочисленными островами и протоками. Ногами богатырь упирался на юге в Красную речку, а сопка Ореховая вместе с нашими палатками уместилась в аккурат на его могучем плече. Когда темнота овладела городом, улицы - артерии опустели. Пыльная зелень в парках и на бульварах отдыхала от нестерпимого дневного жара. Тишина. Лишь ночные рестораны, вокзалы и аэропорт не перестали впускать и выпускать из стеклянных дверей  поздних посетителей и пассажиров. Город набирался сил, чтобы с первым лучом восходящего солнца, блеснувшего из-за  горного Хехцира, отправиться в новый поход.
Созерцание дрожащих вдали огней большого города было прервано болезненным толчком в мой правый бок.
Стоящий во втором ряду Ваня Николаев ткнул меня под ребра кулаком:
- Серёга, не спи, замёрзнешь!
Оказалось, Гриша назвал мою фамилию, и, не услышав ответа, водил взгляд по лицам строителей.
-Здесь! – выдохнул я.
Таранюк, почесав фонариком затылок, недовольно заметил:
-Неправильный ответ.
-Я! – подавшись вперёд, кричу я снова.
Перекличка продолжилась своим чередом.
Один за другим, сменяя друг друга, стараясь чеканить шаг. Офицеры подходили к стоящему в центре плаца командиру батальона и докладывали о наличии личного состава. Наконец, скомандовав «Вольно!», пошел к комбату и Таранюк. Его неуставные туфли, мягко шлепавшие по плацу, еще помнили булыжник Молдаванки – Гриша был двухгодичником из Одессы и сильно отличался от кадровых офицеров своей выправкой. Приближалось время отбоя. Все напряглись в ожидании команды «Кругом!», разворачивающей роты лицом к палатке.
Но сегодня комбат решил завершить день воспитательным моментом. Из строя вышли злостные нарушители устава, имевшие неосторожность пройти по плацу по старой гражданской привычке, не вынимая рук из карманов. Сутки назад в карманы насыпали крупный гравий, после чего карманы зашили. Весь день страдальцев было видно издалека – камни оттягивали карманы к коленям, превращая брюки в галифе, сильно затрудняя ходьбу и бег. Прожить день с этаким отягощением было неимоверно тяжело – жара и бег по сопкам выматывали любого. Теперь наказание было снято, и помилованные немедленно облегчились тут же у палаток, высыпав ненавистный гравий у решеток для чистки сапог.
Этим дело у комбата не закончилось. Настала очередь Карла. В первые дни пребывания у сопок, услышав о нём, я подумал о странном «погоняле» этого духа. Оказалось, однако, что этим именем в честь основоположника марксизма любящие родители назвали невысокого крепыша с круглым, всегда улыбающимся лицом. И без того огромные глаза его, доверчиво смотрящие на мир, увеличивали толстые стекла очков. Присутствие духа никогда не покидало Карла. Он радостно улыбался всегда. Улыбался, когда его пинали в каптерке несколько пьяных дембелей, улыбался, когда трое суток без сна провел в посудомойке, улыбался и сейчас, стоя навытяжку перед комбатом, приложив руку к выгоревшей пилотке.
На его груди висело «ожерелье» из папиросных и сигаретных «бычков», собранных вокруг палаток и на месте для курения. С этим индейским  грузом Карл промаршировал по периметру плаца мимо своих сослуживцев.  Пятьсот пар глаз угрюмо смотрели вслед улыбающемуся Карлу. Улыбка его показалась мне горькой застывшей маской на добром круглом лице.
Курение в палатке считалось тяжким преступлением. Неделю назад наш взвод, благодаря такому курильщику, хоронил «бычок» на вершине сопки. Несколько человек копали глубокую яму в тяжелом орешнике сопки, остальные бегали вверх и вниз, подгоняемые сержантскими кожаными ремнями с сияющими звездами на пряжках. Наконец, два метра для «покойного» было приготовлено. Взвод в изнеможении выстроился по периметру ямы и, под пение гимна, окурок сигареты «Прима» был предан земле. После «похорон» мы спустились с небес на землю, сдерживая проклятия в глотках, латать порванное обмундирование и зализывать раны в санчасти. Столь жесткие меры наше начальство поощряло – за месяц до нашего прибытия в палатке от непотушенного окурка задохнулись семь человек.
Никакого унижения для свидетелей марша Карла не было. За нашим забором многие вещи выглядели иначе, нежели на «гражданке». В стройбате законы исправительных учреждений проявлялись особенно сильно. Обиженные были в каждом взводе. Вся нелепость и крайняя степень несправедливости заключались в том, что природная человеческая доброта здесь воспринималась, как наказуемая слабость, а открытость души была непростительной чертой характера.Другим решающим фактором определения статуса являлась способность держать свою форму в чистом и опрятном виде.  Любая поддержка и выказанное сочувствие к слабому неминуемо превращала в глазах окружающего в слабого тебя самого. Доказать обратное было практически невозможно. Здесь не работала ни собственная физическая сила, ни защита земляков. Железные законы зоны давно поселились в ВСО. Принцип «не верь, не бойся, не проси» стоял несокрушимым памятником в отношениях между военными строителями. Попрать это правило означало упасть на самое дно бездны, выйти из которой некоторые пытались через уход из жизни. В дальнейшем, во время работы санинструктором, мне не раз приходилось  балансировать на тонкой грани между милосердием и жестокостью, пряча в лазарет тех, кого хотелось спасти, несмотря на косые взгляды и упреки ревнителей закона. То, что называлось совестью, не могли выбить из моей души никакие угрозы. Иллюзию интеллигентности, которая состояла из высшего образовании и очков, мне пришлось развеять в первый же ужин, нахлобучив тарелку с селедкой на голову мордатому строителю, сидевшему напротив меня и пытавшегося ухватить лишнюю пайку. Ночью я был вызван на суд дембелей, и отделался парой затрещин и приговором, что мои действии были правильными. Еще несколько подобных инцидентов  решились в мою пользу и жизнь потекла полегче.
После команды «Отбой!» пришлось ложиться трижды. Наконец, я на верхней шконке. Голова моя почти упирается в толстый брус, на который я приловчился класть очки. После нескольких подъемов я выработал собственную тактику – вставал минут за десять до крика дневального, отправлялся в туалет, а к подъему, когда всё летит и похоже на броуновской движение, я был одет и готов бежать на сопку.
Слева от меня спит Андрюха Соколов, Сокол, отдавший «хозяину» полтора года жизни за угон, справа – кольщик Коля Лобанев, две судимости, на первом ярусе Николаев, пострадавший от закона за справедливую драку.
Я накрываюсь с головой тонким суконным одеялом и остаюсь один на один со своими воспоминаниями. Теперь «с тобой я буду до зари», хотя сон вырубает уже через минуту. А через несколько минут и сидящий у двери дневальный, бессильно уронив голову на тумбочку, погружается в глубокий сон. Усталость валит с ног самых крепких, и только кухонный наряд не будет спать в душной и мокрой  «дискотеке» - посудомойке среди сотен алюминиевых мисок, кружек и ложек…
Разбудил меня шум дождя, столь долгожданного и тёплого. Тент палатки надо мной уже потемнел и промок. После зарядки я отправился в санчасть, намереваюсь добыть какую-нибудь мазь для своих растертых ног. У крыльца со страдальческим видом стояла  длинная очередь. Я обошёл вагончик и постучал в окно. Лепила, бывший шахтёр Витя Марченко выдал мне в форточку две таблетки стрептоцида. День начался удачно. После завтрака нас посадили в открытые кузова ЗИЛов и их вереница понеслась по Воронежскому шоссе  в город. Небо было затянуто плотной кисеей дождя, теплый асфальт парил, весь город радовался пришедшему с океана циклону.
По адресу Большая, 85 в земле зияла огромная рана – здесь был вырыт котлован под будущее пограничное училище. В глиняном чреве котлована были забиты сваи, несущие на себе бетонные блоки. Наш взвод, имевший задачу выполнить на дне котлована земляные работы, спустился вниз и вскоре строители были с ног до головы измазаны жидкой непросыхающей глиной.
Несколько человек, воспользовавшись отсутствием офицеров, нашли сухое место под блоками и расположились там.
-Неплохо бы пожрать чего,– выразил общую мысль Санников. – Тут неподалеку гастроном, мой вклад – полтинник. В подставленную пилотку со звоном посыпалась мелочь. Вышло чуть больше двух рублей.
Бросили жребий – идти выпало мне. Кидать жребий было бессмысленно – мне всегда «везло».
-Бери хлеб и маргарин, – напутствовали меня товарищи, похлопывая по плечу.
 Выбор был понятен – главной ценностью и радостью у военного строителя первых месяцев службы были двадцать граммов масла, выдаваемых на завтрак. Маслом намазывали тонким слоем три куска хлеба и запивали чаем. Хлеборез непременно урезал пайку, «подогревая» свою «семейку», поэтому масло выдавалось меньше положенного.
 Я вылез из ямы  и через дыру в заборе попал  на тротуар, по которому, прикрывшись зонтиками от дождя, шли горожане. В гастрономе я сложил в сетку хлеб, маргарин и банку «Завтрака туриста», купленную за оставшиеся от червонца, присланного из дома, копейки. Червонец чудом оказался у меня – обычно письма приходили вскрытыми, и понять на каком этапе пропали деньги, было невозможно. Патрулей не было видно – дождь загнал их под крыши, поэтому я спокойно подошел со своим «гревом» к краю котлована. Неожиданно  у самого края ямы из серой мглы появилась высокая фигура в плащ-палатке. Начальник штаба капитан Дячук внимательно оглядел меня и тоном, не терпящим возражений, изрёк, поглаживая обвисшие пшеничные усы.
-На ловца и зверь бежит. Неси улов землякам, а сам поедешь со мной в часть.
Озадаченный приказом капитана, я быстро спустился в котлован, отдал «пушнину» друзьям и, отломив от теплой буханки неслабый кусок, вылез из ямы. Давясь, проглотил хлеб  и сел на заднее сиденье штабного «УАЗа».
-Ты вот что, Виниченко, -– заговорил Дячук под шум мотора. – В части оденешь «парадку» и отправишься в главк, к полковнику Лысенко. Ему нужен грамотный специалист для работы на печатной машине. По допуску секретности ты подходишь, по образованию тоже.
Помолчав, капитан добавил:
- Жить там будешь, как сыр в масле. Столовая офицерская, кубрик на троих, парадная форма. Ты вытянул счастливый билет.
Дячук пользовался заслуженным уважением у нашего контингента – он был человеком справедливым и всегда отвечал за свои слова и приказы. Он оказался в стройбате, будучи комиссованным по ранению – его основной специальностью была подрывная работа. Через полтора года я часто ставил ему обезболивающее, купируя нестерпимую головную боль, а он рассказывал о своем участии в чехословацких событиях 1968 года.
 Сегодня предложение Дячука мне вовсе не нравилось. Неизвестность и новизна перемен в моей судьбе вызвали у меня тягостное тревожное чувство. Тем временем «УАЗик» медленно катил по Тихоокеанской улице  мимо «Семи ветров» к базе КАФ. Дождь закончился, выглянуло солнце, становилось душно. У стоявшего на высоком постаменте катера – памятника морякам, мы повернули вправо и вскоре въехали на территорию части.
Здесь было непривычно пустынно. Дневальные, сделав уборку, томились в душных палатках, желая продлить день до вечера. Я поплёлся мимо сбитой из горбыля и неструганных досок столовой в каптёрку третьей роты. Каптёр Фасхутдинов спал на сваленной в огромную кучу шинелях без погон. Он был недоволен моим появлением и, с видом человека, делавшего одолжение духу, выдал мне рубашку, галстук, брюки и китель, которые пришлось тут же прогладить видавшем виды  утюгом.
За мной прибежал дежурный по роте Димка Шахворостов. Едва переведя дыхание от быстрого бега, он выпалил:
-Серый, машина ждёт! Давай шустрее!
Вновь начался дождь, Он принимался лить как из ведра, то внезапно стихал, будто становился ручным.
И вновь я в пути. Уселся на скамью у заднего борта в крытом тентом кузове Газ-66 и целых полтора часа смотрел на проносившиеся мимо улицы, заляпанные грязью автомобили и спешащих в столовые и кафе толпы людей – было время обеда.
В южной части города располагался Главк – «Спецдальстрой», одно упоминание о котором приводило в трепет командиров ВСО. На КПП я доложил дежурному капитану с повязкой на рукаве о своём прибытии. В своём парадном обмундировании, впервые одетом за службу, я чувствовал себя крайне неловко, не зная, куда девать руки и поминутно поправлял галстук.
-Полковник Лысенко примет вас в пятнадцать десять, – объявил мне дежурный, закончив доклад наверх по внутреннему телефону.
-Отправляйся пока в казарму, можешь пообедать в столовой.
Предельно уважительное отношение офицера штаба удивило меня. Наши батальонные командиры не отличались подобной учтивостью, и в зависимости от ситуации вполне могли обложить такой речью, что хоть святых выноси.
Я находился в месте, где располагалось командование всеми дальневосточными строительными отрядами, расположенными на Чукотке, в Якутии, Приморье, Камчатке. Начальник штаба полковник Лысенко обладал почти неограниченной властью над офицерской и солдатской массой. В Великую Отечественную войну он воевал еще сержантом, поэтому к солдатам относился уважительно, но не жалел офицеров.
 Запахи из офицерской столовой доносились до КПП, и я отправился к ней мимо трибуны с развевающимся красным полотнищем с советским гербом. Блеск и чистота столовой поразили меня. Здесь блестело всё  – столы, стулья, поручни у места выдачи пищи. На персонале белоснежным были фартуки, чепчики, и лица женщин-поваров на раздаче казались весёлыми и приветливыми. Я встал в конце небольшой очереди, состоящей из майоров и подполковников, продвигавшихся к кассе вместе с лежащими перед ними коричневыми подносами. То, что я съел в этой столовой  показалось мне пищей богов. После кислого бигуса, несвежей селедки и непроваренного рис, входящих в наш скудный рацион, даже обычный компот из сухофруктов произвёл на моё пищеварение странное действие. Желудок очень сильно удивился и не сразу понял, как поступить с принятой пищей и я ощутил некий дискомфорт, который мог помешать моей встрече с Лысенко. Я ругнул себя за поход в столовую прежде назначенного рандеву. Но дело было сделано.
В казарме на тумбочке стоял сиявший, словно начищенная пастой ГОИ пряжка, дневальный, отдавший мне честь. В спальном помещении казармы три сидевших за столом дембеля играли в карты. Я присел на табурет и задумался. Вся окружающая обстановка не нравилась мне – не нравился непривычный блеск, не нравились эти напыщенные, пахнувшие «Красной Москвой» дембеля, почему-то игравшие в "дурака", а не в 21-но. У меня не было решительно ни какого желания  вытягиваться в струнку перед каждым штабным лейтенантом и служить этим дембелям. Мне вдруг до боли захотелось оказаться на дне глиняного котлована, среди своих товарищей, где всё ясно и понятно…
К полковнику я шёл с принятым решением. В кабинете в конце  длинного стола  сидел Лысенко. Он и большой портрет министра обороны Язова, висящий над ним, плавали в плотном табачном дыме.
Представившись полковнику, я выпалил:
- Товарищ полковник, считаю за честь служить копировальщиком, но не подхожу по здоровью – лёгкие слабые!
Полковник хрипло выматерился, поднял трубку и вызвал дежурного.
-Ищи ему замену, Гаркуша, а этого – в часть!
Я пулей выскочил из кабинета, пересек плац и вышел через КПП на улицу.
Тяжелое, путавшее мои мысли, чувство отпустило меня и я легко запрыгнул в трамвай, идущий в центр города.
Путь был неблизким. Трамвай раскачивался и скрипел, его болтало на стыках рельсов. В него входили и выходили, толкаясь и ругаясь, пассажиры. Я же по привычке спать везде, где возможно, оказался в полусне, меня совсем разморило, и я уже не понимал, где я и что со мной – от происходившего веяло мистикой гумилевского «Заблудившегося трамвая»:

Мчался он бурей тёмной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен,
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон

Моё состояние было прервано сердобольной старушкой, растолкавшей меня на остановке Амурского бульвара.
-Солдатик, твоя остановка. Счастья тебе, миленький…
Июльский дождь закончился окончательно. Солнце клонилось к закату, а я всё сидел на изогнутой деревянной скамье под клёнами Амурского бульвара и молча смотрел на гуляющих по тротуару молодых людей, весело бегущих босиком по тёплым лужам девчонок-студенток, сдавших сессию, стайку голубей, присевшую возле скамьи и не обращающих на меня никакого внимания. В моем сердце будто расплавилась мешающая мне льдинка и на душе стало тепло и радостно – у меня был выбор и я его сделал.
Так я просидел до сумерек. Патрулей, которых было много в это время суток в центре Хабаровска, я не опасался – после трёх месяцев жизни у сопки Ореховой гауптвахтой меня уже ничего не страшило, но нужно было двигаться в путь, чтобы успеть до вечерней переклички в мир, ставший моим.
Я успел от трамвайного депо пересечь «поле чудес» и оказался в части за полчаса до переклички. Капитан Дячук удивленно посмотрел на меня и одобрительно пробурчал:
-Хотел сделать как лучше, но ты молодец. Сам сделал свой выбор.
Братва крепко хлопала меня по спине и по плечам и я слышал в свой адрес:
- Мы думали, что ты соскочил, а ты, братуха, снова с нами!
- А я говорил им, что не сменяет нас на офицерскую пайку!
-Так кто же нам истории будет рассказывать!

Впервые за несколько месяцев я уснул со счастливой улыбкой на лице:
«Понял теперь я, наша свобода –
только оттуда бьющий свет…»



Постскриптум. От всей этой истории в моей армейской записной книжке осталась краткая запись:
«15 июля 1983 года. Дождь. Хотели отдать меня в главк, но я не захотел. Это означало перевод в другую часть».
На месте котлована с 1986 по 1992 год – училище военных инженеров, с 1993 года – Пограничное училище ФСБ России. Сопка Ореховая, завод ЖБИ, куда мы ходили в столовую до сих пор существуют. На месте казармы – Хабаровский краевой онкологический центр.

Стихи Н.Гумилёва.

Примечание.
ВСО – военно-строительный отряд
погоняло – кличка
грев, подогрев - пища, еда
пушнина - добыча
котлы -часы
бычок - окурок
бигус- квашеная капуста
кольщик - специалист, набивавший татуировки
семейка - земляки, близкие друзья