Из дневника подруги 1

В промежностях Нью-йоркского квартала
нет нежности.
В промежностях нью-йоркского квартала —
сплошная жесть,
я от неё устала.
Dear Dr. Rudolf von Hanstein,I would like to inform you that I received your letter of 12/3/2015. I would just like to note that my current address is :108-15 63 Rd, Forest Hills, New York 11375.
With best wishes,Marina Kuzhman
Вот так и жила: между официальным письмом, которое надо написать вежливо и без ошибок, и жизнью, в которой уже не оставалось ни вежливости, ни сил.
Когда я торговала в воскресенье, ко мне подошёл какой-то американец и стал говорить гадости про Хиллари.Я с ним не спорила — была занята, разговаривала с костюмером.Но, если честно, в душе я его негодование отчасти разделяла.
Напоследок он сказал:
— Челси жалко.
Да, жалко бедную Челси. Я где-то читала, что благотворительная организация платит ей всего 65 тысяч долларов в час.
У меня на этой неделе на питание было отложено 11 долларов. Я подумала: всё-таки, наверное, один надо выслать Челси.Пусть у неё будет не просто 65 тысяч в час, а 65 тысяч плюс один доллар.
А может, таких, как я, много найдётся.Её же знает весь мир.Вот каждый и пришлёт по доллару.
А я вот уже 23 года жила в этой благодатной стране —без легальных документов, без права на работу, без права на нормальную жизнь. И меня никто не знает.А кто знает — тоже не вышлет один доллар из своих недельных расходов.
Как это грустно сознавать.
Но на меня идут гонения —за что? За взгляды, мнения и сомнения…
С конца 1998-го до 2005-го меня травили звуками самолётов.Эта отработанная классическая музыка, доводящая до паник-атак. Жуткая боль в груди, в области сердца. Ходишь весь день, как будто у тебя нож в грудь вставлен.
Потом пошли другие эксперименты надо мной. За опыты над живыми людьми фашистам устроили Нюрнбергский процесс те, кто сегодня покрывает подобное или стыдливо делает вид, что ничего не происходит, — получают премии и аплодисменты.
Потом, в 2015-м, я переехала в Квинс — и опять начались самолёты. Но я уже реагировала не так остро.Наверное, человек ко всему привыкает. Даже к тому, к чему привыкать нельзя.
А ведь когда-то мне казалось, что это была любовь и счастье. Оказывается, счастье и правда происходит от happen — от того, что случается. Как у Пушкина: “счастье — случай, миг могучий.”
Только для меня это оказалось настоящим, случайным, а для него, как потом объяснили:“It was not about P.M. Это было служебное мероприятие.”
Но как говорил один наш преподаватель по историческому материализму:
“Все мужчины одинаковы, только зарплату получают разную. И женщины все одинаковые, только в постели ведут себя по-разному.”
Судя по дальнейшим отзывам, я ему всё-таки запомнилась. Как он потом писал:
“Это не было в отрыве от предвыборной кампании. Это было главным событием предвыборной кампании.”
Чем же я так привлекла внимание?
Телевизор я тогда почти не смотрела. У меня в студии стоял какой-то старый ящик, он плохо работал, да и особенного интереса у меня не было. Они говорили быстро, я не всё понимала. Я только любила рекламу.
Не потому, что сходила с ума по товарам. Я вообще почти ничего себе не покупала. Не любила таскаться по магазинам. Да и кэшевого потока у меня, мягко говоря, не было.
Я любила слушать музыку, которую делал мой любимый. Он был музыкантом и работал в телевизионной рекламе. Даже если не он делал именно эту рекламу, его влияние, его душа чувствовались во всём. Потому что он был гением. Суперталантлив. Так говорили о нём знакомые музыканты.
Наверное, поэтому он и не стал по-настоящему большой звездой. Чем больше талант — тем труднее встроиться. Как писал Лермонтов: наверх идут ловкие.
Да, Стивен негласно принадлежал к американской элите.
Роберт Редфорд его всё время копировал. И внешне они были похожи . Но  оригинал всегда мощнее и выразительнее. Почему оригинальные картины намного дороже копий.  И между нами была такая энергия, что её трудно было не заметить.
И этот дар — gift, present — это не какие-нибудь шмотки, квартирки, бумажки. Это не “если ты мне — то я тебе”.Это просто — это.
А какой у него был голос.
Я звонила, хотя знала, что он уехал и его нет дома, только чтобы сто раз прослушать его message на стационарном телефоне, мобильных тогда нщё ни у кого не былоТогда ещё не было мобильных.
“Hi, this is Steve. I cannot take your call right now, but I’ll call you soon.”
Я звонила по сто раз.Потому что думала о нём каждую минуту, каждую секунду.Я жила им.
Он записал этот message сразу после нашей встречи —когда я уже решила не звонить ему и не искать с ним встречи,потому что поняла: мною завладели чувства, которые я не могу подчинить, с которыми я не могу справиться.
Я чувствовала, что попадаю в какое-то мощное течение.Что оно, может быть, сильнее моего чувства ответственности. Что у меня дочь в России, которую я не видела больше двух лет.Что я собираюсь уезжать. Что всё это не вовремя, не к месту, не по плану.
Но в этом message как раз и слышались всё его нетерпение и страх —что мы больше никогда не увидимся.
Я помню, с каким напором он добивался нашей второй встречи.И я поняла, что не могу с ним расстаться.
Что только с ним я обретаю цельность. С ним я есть.
Я тогда поняла, что любовь — это не “роман”, не “отношения”, не “событие”.Это когда рядом с другим человеком ты вдруг впервые есть.
I am — I am.
С ним я присутствую в этом мире.
Случилось что-то неопровержимое —то, что всё меняет, как рождение или смерть.
Любовь не просто входит в жизнь —она перестраивает её. Всё начинает идти по-другому, как будто ты вдруг оказалась на другой планете и все твои планы, обязательства, наработанные клише больше не имеют значения.
Я слушала его голос по сто раз. Потому что думала о нём каждую минуту. Потому что иногда один голос удерживает тебя в мире лучше, чем паспорт, работа и жильё. С  ним я присутствовала в этом мире. Без него — как будто меня всё время стирали.
Но жизнь не спрашивает, что для тебя главное. Она просто ставит тебя туда, где ты будешь выживать
Мой знакомый поэт Урин писал:
“Любовь не страсть.”
Наверное, потому что он был мужчина.
Потому что для женщины, как писала Цветаева:
“Любовь всегда страсть.”
И, может быть, поэтому была возможна Эдит Пиаф. Такая страстность, соединённая с простотой, с народностью, с каким-то почти религиозным напряжением. Она завораживала и облагораживала.
А я потом смотрела на всё это и не понимала: если уж они так на мне зациклились, почему, когда я попросила о гринкарте, мне передавали через знакомых:
“Какая гринкарта? You are a living legend.”
Очень удобно быть живой легендой, когда у тебя нет документов, денег и будущего.
И потом начали уничтожать меня на глазах у всех. Из этого сделали шоу. Особенно на телевидении. Мой виртуальный образ присутствовал везде.
Но никто не подошёл ко мне и не сказал:
— Может, тебе нужна помощь?
Наверное, многие думали: ну у тебя же роман с главным жандармом Америки —вот он пусть тебе и помогает.
Логично.
Я вообще люблю всех оправдывать. Так легче жить.
Но жизнь всё равно ставила меня туда, где надо было просто выживать.
Я торговала на улице. Ходила на уборки. Переезжала из комнаты в комнату. Жила среди чужих детей, чужих запахов, чужих правил, чужой усталости.
Я была очень  больна после 2006-го, и только в последние месяцы начала чувствовать себя лучше. Последние два года мне даже трудно было разговаривать.
Я работала у религиозных еврейских семей. Там общение минимальное, у них так много детей, что они сами живут на пределе сил. Они не замечают твоего состояния — не потому, что жестоки, а потому, что им просто некогда замечать. Они сами тащат такой воз, что не до разборок, в каком ты душевном или физическом состоянии.
А потом меня понесло на Брайтон.
Там я встретила Татьяну и с ней художницу из Ростова, которая тоже уже пятнадцать лет жила здесь без документов. Её подруги хорошо устроились в Испании, и все мечтали рвануть в Европу.
Как сказала одна моя знакомая, у которой, между прочим, американский паспорт:
“Из Нью-Йорка к чёрту бы на рога уехала.”
А что говорить про нас —без легальных документов, застрявших здесь на десятилетия.
Мне тоже хотелось уехать. Но меня удерживала Вика.
В воскресенье я видела другую Татьяну — модель, работавшую с лучшими мировыми дизайнерами. Она хотела купить мою квартиру в Питере и уехать с ребёнком, за которого долго судилась с бывшим любовником. У всех, даже у самых удачливых, были свои бездны.
Мы с ней хорошо выпили, закусили, а потом она перестала отвечать на мои звонки.
Но я и сама не сразу позвонила.Вся эта сплошная нестабильность очень охлаждает дружеский пыл.
Продали и предали,
а потом затренькали,
а потом заакали ,
а потом заохали —
ах, какая Ли,
мы так не смогли,
мы там так отстали,
да ещё вдали.
Потому не издали,
потому и предали,
потому и продали.
Ты нас не грузи —
 мы и так в грязи.
Интернет работал плохо.
Мышка не слушалась. А мне уже хотелось отсюда съехать, не успев толком привыкнуть.
Мне трудно слушать музыку по интернету. Я люблю живую.Тем более здесь каждый вечер можно было пойти на концерт, где исполняли музыку гениальных композиторов очень талантливые музыканты.
Я не хочу никого хаять, но всё это напоминало мне осколки разбитого зеркала.
Иногда — очень красивая рефлексия. Но всё равно как-то грустно и неловко.
Двадцать три года здесь. Весь мир вокруг меня как будто крутился. Многие известные люди меня знали. А я без документов не видела маму больше двадцати трёх лет.
Полное игнорирование.
С одной стороны —я вроде бы так и осталась живой легендой.
С другой —как человек со своими человеческими нуждами я была никому не нужна.
И даже тот факт, что надо мной издевались, что меня травили, что я жила под этим давлением, —тоже как будто оставался в стороне.
Как будто ничего особенного. Как будто это норма жизни.
И все эти политики, все эти рассуждения о правах человека, все эти музыкантики и актёришки, подвывающие политикам, —всё это так часто оказывалось не про человека, а про декорацию вокруг него.
27 ноября. Торговала.Дождь.Суббота.Устала.Проснулась рано. На интернете мышка не работает.
Стала перечитывать про Зощенко.
Зощенко был убеждён, что язык, который, по мнению Чуковского, способен передать лишь недомыслие и душевное уродство, может выразить и запечатлеть всю сложность жизни, самые разные и противоречивые её проявления.
Не только “глупость”, “мещанство”, “жульничество”, но и настоящую трагедию, незаурядный ум, наивное добродушие… энтузиазм.
В убогой, беспомощной, жалкой и косноязычной речи своего героя Зощенко открыл поистине золотоносную жилу новой художественной выразительности.
Может быть, потому я всё это и записывала./