Апология Рафаэля

               

Этого величайшего гения в истории живописи любят однако не все. Особенно в наше гаджетовское время. Да и в другие века находилось немало противников его творчества. Его считают слишком идеальным, слишком заоблачным, слишком оторванном от земли; в нём не находят эмоции, экспрессии, страсти; обвиняют в рациональности, эклектичности, излишней правильности, педантичности; награждают такими эпитетами, как «умозрительный», «прилизанный», «стерильный».

«Стиль Высокого Возрождения, возвышенный и торжественно-величавый, труден для восприятия в наше время, тяготеющее к эмоциональной экспрессии образов, заострённому драматизму и динамическим контрастам. Современному зрителю, любящему искусство более личностное, субъективно окрашенное, Рафаэль кажется порой маловыризительным. Он не был по складу дарования художником драматической темы, и его искусство искало другого – ясности, гармонии, равновесия» (И.Е Прусс. Рафаэль. Альбом. М., 1983. - С.5).

Рафаэль жил в одну из самых жесточайших эпох в истории человечества, наполненную бесконечными войнами, бунтами, религиозными революциями и контрреволюциями, преследованиями инквизиции… Но ни одно из этих событий  не отразилось в его творчестве. Среди мрака людского безобразия он пел гимн человеку в его духовно-телесной полноте.

«Я часто хожу в музей Брера. Учёных очень занимает «Обручение пресвятой девы», картина Рафаэля раннего периода. Она производит на меня то же впечатление, что опера Россини «Танкред». Страсть выражена в ней не сильно, но правдиво. Ни в одном из персонажей нет ничего вульгарного, все достойны восхищения. Полная противоположность Тициану» (Стендаль. Рим, Неаполь и Флоренция).
«Рафаэль и Моцарт имеют общее в том, что каждая из фигур Рафаэля, как и каждая мелодия Моцарта, в одно и то же время драматична и приятна. В фигурах Рафаэля столько грации и красоты, что чувствуешь большое удовольствие, рассматривая каждую из них отдельно, а в то же время она тесно связана с сюжетом. Это камень в своде, который вы не можете удалить, не нарушив прочности свода» (Стендаль. Прогулки по Риму).

«Для Рима Рафаэль – то же, чем некогда был Геракл для героической Греции: всё, что было совершено в живописи великого и благородного, приписывается этому герою. Даже жизнь его, события которой столь просты, стала тёмной и легендарной, - до такой степени восхищение потомства наполнило её чудесами» (Стендаль. Прогулки по Риму).

«Это печальная истина: в Риме можно получать большое удовольствие только тогда, когда закончено воспитание глаза. Вольтер вышел бы из Станц Рафаэля, пожимая плечами и составляя эпиграммы: ум не является качеством, необходимым для того, чтобы наслаждаться этими картинами» (Стендаль. Прогулки по Риму).

« <…> три четверти путешествующих французов почувствовали бы себя не очень приятно, оказавшись наедине с какой-нибудь мадонной Рафаэля. Тщеславие их жестоко страдало бы, и они в конце концов рассердились бы на неё; они упрекнули бы её в надменности, и им казалось бы, что она их презирает» (Стендаль. Прогулки по Риму)
В копиях Камуччини (итальянский художник и график 1771 -1844) Рафаэль «оказывается таким же бездушным, как и мы сами, он лишает его мадонн всякой энергии». (Стендаль. Прогулки по Риму).

Фигуры Аннибале Караччи «имеют тот же недостаток, что и фигуры Тициана: они изумительно написаны, но в них чувствуется отсутствие божественной души и ума, которые Рафаэль всегда придавал своим фигурам» (Стендаль. Прогулки по Риму).
«Рафаэль – это сила, которой подвластно всё и которая не оставляет ни одного неподвижного или лишнего элемента, не знает ни одного необратимого движения и старается стереть все противоречия между тем, что можно понять умом и тем, что не поддаётся разуму, между землёй и небом» (Андре Шастель (1912 - 1990) - французский историк искусства итальянского Возрождения).

«В своей художественной жизни Рафаэль постоянно стремится к идеальной красоте – яркой и могучей, выходящей за рамки человеческих возможностей и более достойной, чем любая сущая красота» (Адольфо Вентури (1856 - 1941) - итальянский историк искусства).

«Единственное, что неизменно присутствует во всех его работах без исключения, - это venusta, или красота» (Паоло Джовио (1483 - 1552) - итальянский гуманист и историк эпохи Возрождения).

«Рафаэль даёт образ человека в котором внутренняя и внешняя стороны находятся в полном согласии» (А.Ф. Лосев. Эстетика Возрождения)

«В рафаэлевском мире как будто отсутствует внутренний конфликт; всё приведено к ясности, уравновешенности и идеальной завершённости» (А.Ф. Лосев. Эстетика Возрождения). То есть Рафаэль не просто гармоничен, а лишён драматического напряжения, что делает его искусство классическим в строгом и полном смысле слова. «У Рафаэля мы находим предельную ясность и гармоничность художественного образа…» (А.Ф. Лосев. Эстетика Возрождения). «Это уже не тревожная глубина Леонардо и не трагический надрыв Микеланджело, но спокойная и завершённая красота» (А.Ф. Лосев. Эстетика Возрождения).  Если Леонардо – это сложность и загадка, Микеланджело – трагедия и титанизм, то Рафаэль – гармоничный синтез.У него нет разрыва между телом и духом, нет трагической раздвоенности, человек у него целостен и «прозрачен», как прозрачно и его письмо. «Рафаэль – это своего рода классическая норма Ренессанса…» (А.Ф. Лосев. Эстетика Возрождения).
И всё же, нельзя сказать, что произведения Рафаэля лишены загадки и тайны. В его прозрачности не меньше тайны, чем в знаменитом sfumato Леонардо. Его ясность очаровывает и увлекает в неизвестную бесконечность, как и  абсолютная ясность Вермеера.

«Вне всякого сомнения, лучшей из мадонн является «Мадонна со щеглёнком» (Флоренция, Уффици) [другое название Madonna del  Cardellino], подаренная Рафаэлем в 1506 году на свадьбу своему преуспевающему другу и коллекционеру Лоренцо Нази <…>
- Когда смотришь на эту и другие работы Рафаэля, -  признался друзьям счастливый обладатель картины, - право же чертовски хочется жить и делать что-то доброе и хорошее людям! <…>
- Народ вконец помешался на урбинце, - рассказывал он друзьям, собиравшимся обычно в его мастерской. - Прав был Микеланджело, когда однажды заметил, что тайна Рафаэля в нём самом. Но для меня она пока непостижима.
Непостижимость этой тайны в предельной простоте картины Рафаэля. Её композиция представляет собой пирамиду. В неё вписаны три фигуры, расположенные по схеме равностороннего треугольника с чётко уравновешенными объёмами и тонко проведёнными линиями. Колорит картины – это образец концентрации богатства тонов и полутонов на фоне типичного уже тосканского пейзажа, напоённого прозрачным воздухом и светом» ( А. Махов. Рафаэль. М., 2011. - С. 202 - 203).

Тайна, конечно, в восприятии художником света, который в Тоскане действительно удивительный и как будто специально создан для художников и фотографов, и, конечно, в гениальной передаче этого света. И, конечно, в восприятии человеческой души, в некой чудесной тонкости чувств, способных уловить весь спектр невидимой сущности.

Стендаль назвал Вергилия Моцартом среди поэтов. Рафаэля хотелось бы назвать Вергилием среди живописцев. Вергилий самый идилличный из всех поэтов, хотя не он был основоположником идиллии. Идиллия – это прежде всего умиротворённое созерцание. Созерцание природы, своей души, проникновенность в тайну сущего, соприкосновение с этой тайной, спокойное размышление, интуитивное погружение в неведомое, незримое, это отрешение от людской суеты. Это путь созерцания идеала. Пусть даже только начало пути.

Да, Рафаэль стремился к идеалу. Его нельзя достичь, но к нему можно стремиться. А к чему же ещё стремиться человеку? И пока в живописи мастера из Урбино никто не превзошёл. Как писал Стендаль, в середине XVI века «жили ещё Микеланджело, Тициан, Корреджо и почти все великие люди, после смерти которых следовало бы в законодательном порядке запретить заниматься живописью». Несомненно, в этой фразе есть поэтическое преувеличение (поэты всегда преувеличивают – на то они и поэты!), но в ней скрыта истина: Высокое Возрождение действительно достигло седьмого неба искусства. И в первом ряду достигших был Рафаэль.

Цитат можно приводить ещё очень много в защиту Великого Мастера, но достаточно и этих.

И последняя цитата:

«Здесь покоится тот самый Рафаэль, при жизни которого мать-природа, прародительница всего сущего, опасалась быть превзойдённой, а после его смерти – едва не умерла от печали» (Эпитафия на надгробии Рафаэля в Пантеоне, написанная кардиналом и поэтом Пьетро Бембо).