Зачем накрывать? Надо раскладывать!

Семья Надиного папы, Романа, жила в Марьиной роще, в двухэтажном деревянном доме, который до революции построил его отец — Роман Иванович. Говорили, что был он мужчиной громадного роста, могучий, с чёрными буйными кудрями, бородой и крутым нравом.

Предки его были родом из Ефремовского района Тульской губернии. Женился он на тихой, мягкой, в молодости очень красивой Екатерине Ивановне Птичкиной. Она, как тогда было принято, занималась хозяйством и детьми. Рожала, сколько Бог дал — девятнадцать раз. Детская смертность была высокой, до взрослого возраста дожили семеро — старший, Иван, потом пять дочек: Екатерина, Елизавета, Мария, Татьяна, Анна и с большим отрывом от них младшенький, самый любимый — Роман. Это был второй Роман, старший умер от какой-то детской болезни.

Роман Иванович был тем, кого сейчас называют предпринимателями. Он имел два доходных дома и перед самой революцией начал строительство третьего. И, вопреки тому, что позже напишут в учебниках истории, не было никаких проблем ни с материалами, ни с  подрядчиками, ни со строителями. Помешала только революция.

Теперь уже не узнать, в каком районе они жили раньше, но, когда Роман Иванович затеял строительство дома для своей семьи в Марьиной роще и повёз жену показать место, она плакала и говорила:
- Где же ты собрался строиться? Как мы тут будем жить? Это же область!..
Ей было страшно уезжать из Москвы. Но Роман Иванович был домостроевец, решения принимал единолично, земля была уже куплена, строительство началось. Дом возвели добротный, бревенчатый, рубленный не «в лапу», как большинство других, а «в шпунт», и простоять он должен был, по прикидкам хозяина, никак не меньше, чем двести лет.

Рядом был построен конный двор. Роман Иванович был страстным лошадником и держал битюгов — крепких невысоких лошадей с мохнатыми ногами, тяжеловозов. У него работали извозчики, перевозили крупногабаритный груз: мебель, рояли.

Семья жила на втором этаже. Первый был отдан под «Чайную». Там подавались щи, пироги, гречневая каша со шкварками, жареные гуси с капустой, ещё что-то, крепкая выпивка и, понятное дело, чай в больших медных чайниках.

Таким образом, дела Романа Ивановича благополучно шли в трёх направлениях. По его задумке, старший сын, Иван, должен был унаследовать доходные дома, стать, как отец, домовладельцем, младший, Роман — конный двор, а чайная считалась «женским» делом, там заправляла Екатерина Ивановна.

Зайти в чайную поесть, выпить водки или чаю, погреться в морозы мог любой, но в основном там столовались извозчики — Романа Ивановича и работающие у соседа, тоже державшего конный двор, но лошадей обычных, которых запрягали в лёгкие пассажирские пролётки, и прочий окрестный рабочий люд. Цены в чайной были невысокие, порции большие, еда сытная, горячая, помещение просторное, зимой жарко натопленное. Там работали повара, подавальщики, истопник, он же дворник. Когда был большой наплыв посетителей — обычно зимой, в трескучие морозы — Екатерина Ивановна и старшие дочери спускались вниз, повязывали фартуки и шли помогать на кухню — вынимали пироги, раскладывали порционно заказанную еду, заваривали чай, подавали половым из полукруглого окошечка нагруженные подносы, раскалённые чайники.

Два раза в неделю рано утром, чуть что ещё не ночью, к задним дверям подъезжали гружёные подводы, привозили продукты — муку, крупу, мясо, овощи, битую птицу, «Смирновскую» в соломенной оплётке.

Вот, кстати, эту оплётку делали из соломы какого-то определённого сорта пшеницы, которую выращивали в селе Хлебниково, откуда родом была Зоя, жена Романа, мать Нади. Село старинное, большое, богатое, это была последняя почтовая станция перед Москвой, где меняли лошадей и отдыхали на постоялом дворе едущие в столицу. Летом селяне занимались обычным крестьянским делом — пасли скот, растили хлеб, в том числе эту пшеницу, а зимой у них был  свой местный промысел — все делали оплётки для «Смирновской». Зоина мать, Мария Андреевна, Надина бабушка, хорошо помнила, как девчонкой плела вместе с родителями. Возможно, что в чайной Романа Ивановича, а то и на его столе стояли бутылки в оплётках, смастерённых ловкими ручками юной сватьи, до знакомства с которой он не дожил.

Жизнь была разумно организована — если в двух соседних дворах держали лошадей, то в третьем была сенная лавка, в другом шорная мастерская, рядом кузница и чайная, где работники могли поесть, отогреться, отдохнуть.

В годы НЭПа, в самом начале которого родился Роман, это всё ещё работало, хотя и было национализировано и часть лошадей забрали, потом чайную закрыли.  Всё имущество было описано, Надя сама видела, когда приезжала к тётям в гости, металлические бирки с инвентарными номерами, прикрученные с внутренней стороны к каждому столу, дивану, стулу.

- Эх, Ромка!.. - сокрушалась и жалела младшенького Екатерина Ивановна, - ты настоящей жизни-то не застал.

Тем не менее, маленький Ромка, как и вся семья, был крещён, и крёстным его был товарищ отца, владелец пивзавода. Он рассказывал потом Наде:
- Крёстный, когда приходил к нам, всегда давал мне золотой червончик. А я маленький был, не понимал, и нет бы в копилочку спрятать, любил их по перилам катать. Той лестницы, что в подвал вела. Запущу монету, она катится вниз, в темноту, потом звякнет об пол, я бегу поднимать. Когда найду, а когда нет. А в подвал в этом месте складывали мебель, которая требовала починки, и раз в год приглашали столяра. Бывало, они с отцом спустятся, свет зажгут — а под ногами мои червончики! Отец меня кликнет: а ну, давай собирай, ишь, раскидал! А дальше, там, где попрохладней, стояли бочки с соленьями — с капустой, грибами, огурцами, мочёными яблоками. На балках висели на крюках окорока, укутанные в марлю. Мама, бывало, пойдёт утром, отрежет острым ножом кусок и яичницу сделает на громадной сковороде. Она колбасу не признавала, только ветчину.

Ещё у него была няня, Ариша. Арина Сергеевна. Роман Иванович нашёл её на бирже труда, когда пошёл туда по какой-то надобности. Увидел в очереди молодую скромную девушку, заговорил с ней, поспрашивал.
- У меня сын недавно родился. В няни пойдёшь? Не обижу.
Она согласилась, и он прямо из очереди, безо всяких оформлений привёл её домой.

Ариша сразу стала членом семьи. Маленького Ромочку любила безмерно. И её все любили. Но Роман Иванович понимал, что через несколько лет надобность в няне отпадёт, и куда Арише идти? Оставить её в семье в качестве домработницы? Он не желал ей такой судьбы. Она была умной, развитой, красивой, с хорошим характером, ей надо устраивать свою личную жизнь. Роман Иванович успел ей в этом помочь — прописал у себя, и её потом вместе со всеми поставили в очередь на расселение и дали отдельную квартиру. Устроил куда-то учиться, она получила профессию и поступила на хорошую официальную работу, удачно вышла замуж. Но это уже позже, когда Ромочка пошёл в школу. А до этого была прекрасной няней, о которой Роман вспоминал всю жизнь с большим теплом.

Сёстры, уже большие девочки - самая младшая, Анна, старше Ромочки на семь лет — любили братика, возились с ним, играли. Смеха ради наряжали в девчачье платьице — он был хорошенький, с копной мелких золотых кудрей, кареглазый, румяный.

Вспоминали, как однажды нарядили его в красивое платье, повязали бант на голову и повели с собой в церковь. После службы к ним подошёл батюшка, хороший знакомый Романа Ивановича, и сказал, глядя на Ромочку:
- Какая прелестная девочка!
И услышал в ответ непринуждённо слетевшее с пухленьких детских губ:
- Какая… я тебе девочка!
И далее совсем уж непечатные выражения, которых он набрался от извозчиков — во дворе, на конюшне, в чайной.

Сёстры испугались, стали шикать на братца и извиняться перед батюшкой. Но тот сказал потом об этом Роману Ивановичу. Девицам было сделано суровое внушение, и в девчачье Ромочку больше не обряжали. Было ему тогда примерно года три-четыре.

Он любил лошадей, и у него был свой ослик, подаренный Романом Ивановичем. Ромочка называл его «осёлик». Осёлик был приучен к упряжи и возил своего маленького хозяина верхом и в расписной лакированной повозочке — конечно, с кем-то из взрослых.

Потом он пошёл в школу. Волосы его к тому времени из золотых превратились в смоляные кудри, стоявшие шапкой, отчего и так крупная голова казалась ещё больше. И он хорошо учился, много читал, и ребята звали его: Ромка — большая голова.

Со своими дворовыми и школьными товарищами  он дружил всю жизнь. Некоторых Надя знала: дядя Коля Гусёк (Гуськов) — он часто бывал у них дома, один и со своей женой Катюней. Сам он работал на крупном заводе главным инженером по технике безопасности и всегда привозил ей альбомы, цветные карандаши, блокноты, краски.

Жена работала в продуктовом магазине, всегда брала с собой что-нибудь вкусное, дефицитное. Она была маленькая, приветливая, дружила с Зоей. А дядя Коля был большой, толстый, губастый, с низким раскатистым голосом. Солидный, всегда в костюмах, шитых на заказ, в сорочке с галстуком. Брюки даже с ремнём не держались на круглом животе, поэтому он всегда носил подтяжки. Катюня звала его Мешок. Это было очень ласково, нараспев:
- Ты мой Ме-ешо-ок!..
А иногда строго:
- Молчи, Мешок! Всё, хватит, Мешок, я кому говорю?

Они жили вдвоём, детей у них не было. Потом забрали из другого города к себе племянницу Катюни, оставшуюся без родителей, и дали ей всё: любовь, образование, помогли с работой, выдали замуж.

Надя любила, когда они приезжали к ним. Ей на всю жизнь запомнилось, как это бывало.

Лето, вечер пятницы, она с родителями едет на машине к дяде Коле домой. Он уже готов — как всегда, в костюме с галстуком, начищенных туфлях, светлом плаще, шляпе. У него крупные, с проседью кудри, тёплые глаза, вокруг них морщинки — он весёлый человек, душа компании. Вытаскивает из холодильника большую канистру с квасом. Квас делает сам, летом вынимает из холодильника нижнюю полку, чтобы поместилось эмалированное ведро. Когда квас подходит к концу, переливает в трёхлитровую банку, в кувшин, а в ведре заводит следующую партию кваса. И так бесперебойно весь сезон. Берёт приготовленную хозяйственную сумку, из которой вкусно пахнет, суёт Наде в руки очередной набор карандашей  и стопку нарезанных листов ватманской бумаги — плотной, белоснежной, гладкой, и все спускаются вниз, садятся в машину и едут за тётей Катей к ней на работу.

Она выходит в нарядном платье, дядя Коля несёт за ней сумку с продуктами, а следом грузчик тащит ящик тушёнки, горошка и любимых Надей болгарских томатов в собственном соку. Всё это ставится в багажник, и они едут в Шереметьевку. 

Выезжают на Дмитровское шоссе, а дальше по прямой. На заднем сиденье оживлённо разговаривают мама и тётя Катя, Надя смотрит в окно, поглаживая пальцем чудесную бумагу, на которой так приятно будет рисовать.

Впереди балагурит дядя Коля, предвкушая выходные на даче. Через какое-то время он начинает крутить головой, высматривая что-то за окном.
- Сейчас уже сельмаги пойдут, - весело говорит он Роману, - о, Виноградово! Останови.
- Да зачем тебе? - спрашивает Роман, - у нас же всё есть.
- Останови, - повторяет Гусёк, уже берясь за ручку двери, и объясняет: - Ну, ты пойми, я же с отпуском, надо же взять, ну?..

Магазинчик стоит прямо у дороги, с левой стороны. Дядя Коля переходит шоссе и скрывается за дверью. Появляется через несколько минут, держа в руках авоську с бутылками, какими-то свёртками и прижимая к груди бумажный кулёк с конфетами. Он грузно усаживается, пристраивает авоську у себя в ногах, передаёт назад, Наде, конфеты и, удовлетворённо откинувшись на спинку, говорит Роману:
- Поехали!
По дороге объясняет:
- Коньячок и беленькая у нас с собой, а тут пива взял. «Жигулёвского» нам и «Бархатного» девчонкам.
«Девчонки» - это Зоя и Катюня.
- Надьке лимонада, «Дюшес». Ну, и шампанского, я же с отпуском!

Никакой необходимости что-то докупать по дороге нет. На даче всего полно, и с собой везут полный багажник. Но Гусёк любит заглянуть в сельские магазинчики, купить что-то местное, других производителей, не тех, к которым привыкли в Москве. Сейчас он среди прочего взял копчёной колбасы — тёмной, почти чёрной, с крупными кусками шпика, очень вкусно пахнущей, и белый пористый хлеб «кирпичиком». Надя тоже любит загородные магазинчики, в них бывают интересные вещи и продукты, и сейчас радуется любимому хлебу, предвкушая, как положит на него тонко нарезанные овальные ломтики сухой душистой колбаски.

Трогаются, едут дальше. Теперь уже Надя прилипает к окну — с левой стороны тянутся Долгие пруды. С самого раннего детства она хорошо знает дорогу и всегда радостно восклицает:
- Сейчас будет много водички!

Даже будучи уже школьницей, она всё равно говорит так по-детски, потому что знает: папе нравится её восторг и эта фраза, он снижает скорость, и Надя любуется спокойной водной гладью, частично покрытой ряской, по которой плавают утки.

Справа на пригорке стоит небольшая красивая церковь, в которой её крестили.

Проезжают по мосту через канал имени Москвы, мимо высокого берега с левой стороны, где до строительства канала находилась та часть села Хлебниково, в которой как раз жила семья Зои. Она вспоминала, что на месте Шереметьевки, куда их переселили, был болотистый лес, и туда ходили за грибами и за ягодой. Однажды она с подружками и с младшим братом Валентином пошла по грибы, и с ними увязалась совсем маленькая сестрёнка Зина. И потерялась в лесу. Вот вроде только что была тут, капризничала от усталости, путалась под ногами, и на тебе! - нет нигде. Ребятишки испугались, стали кричать, звать, искать. Больше всех испугалась Зоя — вся ответственность на ней. Несколько часов кружили они по лесу, устали, промокли, охрипли, но Зиночку нашли. Она, тоже уставшая и заплаканная, спала под деревом. Дома, конечно, попало от матери, что так долго ходили, маленькую измучили, но это была ерунда по сравнению с тем, что они её чуть не потеряли.

Вот, кстати, в Хлебниково, перед переездом, дядя Коля выходит ещё раз и покупает в местном магазине мороженое, которое едят тут же, в машине.

Наконец, добираются до дома. Надя выскакивает первой, открывает, потом закрывает ворота — это её обязанность. Зоя и тётя Катя разбирают сумки. В одной оказываются две кастрюли, побольше и поменьше, укутанные в газеты, полотенца и старый свитер — с картофельным пюре и отваренными сосисками. Вот чем так вкусно пахло!
- Ты смотри, тёплое ещё, - говорит Катюня, - надо накрыть чем-нибудь, одеялом…
- Зачем накрывать? Надо раскладывать! - энергично командует входящий на террасу дядя Коля, подтягивая вверх рукава светлой, в тонкую полосочку, сорочки.

Он уже снял пиджак и галстук, и Надя видит у него на руках повыше локтей блестящие металлические браслетики в виде мягких пружинок. Они её очень интересуют.
- Дядь Коль, а что это у вас?
Он никогда не отмахивается от вопросов. Оттягивает пальцем пружинку и отпускает, показывая, какая она упругая.
- Это такие зажимы, фиксаторы для рукавов. Чтобы они вниз не сваливались и не получилось «спустя рукава». Бывает, что они длинноваты, а манжеты с запонками как ты подвернёшь? А так подтянул, и фиксатор держит. У меня размер по обхвату шеи большой, а у таких рубашек рукава длинные. Поняла?
Надя кивает. Всё понятно, ничего загадочного. Шея у дяди Коли действительно могучая. Но браслетики такие интересные. Дядя Коля снимает один и даёт ей посмотреть.
- Да не из-за шеи тебе рубашки приходится самого последнего размера покупать, - говорит тётя Катя и любовно похлопывает его по круглому животу, - а из-за пуза! Ишь, какое наел! Ме-ешо-ок!..
- Кормят хорошо, - парирует дядя Коля, подмигивая Зое, и активно включается в хозяйство. - Так, давайте всё на стол!
- Что, сразу прямо?
- А чего ждать? С дороги самое оно! Я специально картошечки и сосисок с собой отварил, чтобы сразу поесть. Давайте, девчонки, тарелки, вилочки! Катюня, режь колбасу, помидорчики. О, огурчики! Ну, Зойка, когда успела нарвать? Это что? Консервы? Давайте сюда. И нож! Надька, беги за зелёным лучком! И укропчику, укропчику!
Дядя Коля ловко, словно играючи, вскрывает банки со шпротами, крабами, сардинами, языком.
- Как на скрипке играет! - говорит вошедший Роман, с удовольствием глядя на него, и кладёт на край стола пучок редиски — нарвал по дороге из гаража и сполоснул под уличным краном.
- О, редисочка! - радуется Николай, - хорошо!

Наконец, садятся в комнате за большой дубовый стол и с аппетитом едят. Возле Нади стоит открытая восемьсотграммовая стеклянная банка с томатами в собственном соку. Она их обожает. Достаёт ложкой небольшие овальные помидорки без кожицы, пьёт сок прямо из банки.

После ужина играют в карты, в домино и расходятся спать. Тёте Кате ставят раскладушку в комнате, дядя Коля уходит на террасу.
- Не замёрзнешь там? - спрашивает Зоя, - вот, пальтушку возьми, на одеяло сверху накинь. Ночью дождик обещали.
- Дождичек — это хорошо! - говорит раскрасневшийся осоловелый Николай. - Я люблю на террасочке. Спишь, а по крыше дождик кап-кап!.. Красота!

Утром оказывается, что его дома нет. Диван застелен. Костюмные брюки и рубашка лежат сложенные на стуле. А вот свитера, в который была укутана кастрюля с картофельным пюре, нет. И ключа от сарая на гвоздике нет. Роман идёт в сарай и обнаруживает, что исчезли резиновые сапоги, которые Николай давно привёз сюда, и корзина.
- За грибами ушёл.

Возвращается он, когда все уже позавтракали, бодрый, довольный, с полной корзинкой грибов. Он промок, проголодался, радостно возбуждён. Зоя быстро собирает ему поесть. Катюня переодевает, как маленького, в сухое. Роман приносит недопитую вчера бутылку коньяка — для сугреву. Николай блаженствует, с аппетитом ест, пьёт, рассказывает, как хорошо в лесу.

Потом он сидит на крыльце, подвязавшись Зоиным фартуком, и собственноручно чистит грибы, поглядывая на участок, где возится с машиной Роман, что-то делают на грядках «девчонки» - Зоя с Катюней, бегает между всеми с конфетой за щекой Надя.

Жарит он грибы тоже сам, на широкой сковороде на керосинке, добавляет много лука, лавровый лист, несколько зёрнышек гвоздики — для аромату.

Долго, с разговорами, обедают: зелёные щи со сметаной, грибы, картошка, жареная печёнка ломтями, малосольные огурчики, овощной салат в большой миске, селёдочка, квас, компот. Озабоченно посматривают в окно, обсуждают: можно ли после обеда пойти погулять в лес, на «посадку»?

Посёлок стоит в лесу, в него упирается каждая улица. Во время войны здесь были бои, немцев остановили, в этом направлении они дальше не продвинулись. Но часть леса сгорела. После войны всё расчистили, посадили новые деревья, ровными рядами: лиственницы, ели, сосны, берёзы. Сейчас они уже большие. Вот эту молодую часть леса называют посадкой. Она ближе к дому, чем старый лес. Но дождик ночью был небольшой, день тёплый, поэтому, убрав со стола и помыв посуду, все отправляются на прогулку. Это дачная традиция, такая же, как велосипед и бадминтон. С собой берут корзинку — на посадке тоже водятся грибы, а пока в неё складывают старое покрывало, карты, мячик, бутылку с квасом.

После прогулки пьют чай и разбредаются по участку. Зоя с Катюней собирают смородину, не спеша перебирают её за уличным столом и тихо беседуют о своём, о женском. Потом идут в дом, ставят варить большую кастрюлю компота, перетирают в миске ягоду с сахаром — Роман и Зоя кладут её в чай, Катюня на белый хлебушек, дядя Коля ест просто ложкой, Надя добавляет сметаны.

Мужчины что-то обсуждают около гаража и сарая, к ним подходит Надя, волоча за собой велосипед — несколько дней назад проколола колесо. Дядя Коля ловко меняет камеру на запасную, а дырявую берёт с собой.
- Ребята завулканизируют, будет, как новая, - обещает он, - в следующий раз привезу. - Он накачивает колесо, проверяет второе, что-то подтягивает, поправляет и передаёт велосипед Наде: - Держи. Катайся!

Зоя и Катюня собирают на стол, делают большую яичницу с луком и любительской колбасой. Мужчины выпивают по паре стопок — Роман беленькой, Николай коньячку — и соблазняют «девчонок» купленным специально для них «дамским» пивом. «Бархатное» в тёмных бутылках по ноль тридцать три, и за обедом они вдвоём не выпили и одной. Катюня полстаканчика и Зоя пару глоточков. Пришлось мужьям допить, чтобы не выдыхалось. Сейчас достали вторую, и шампанского осталось ещё полбутылки — всё холодненькое, запотевшее.
- Сам бы пил, - смеётся Николай, - да градус понижать нежелательно. Ну, девчата, по чуть-чуть!
- Ох, Ме-ешо-ок!.. - смеётся Катюня, - вот пристал. Ладно, давай шампанского немножко.
А Надю уговаривать не надо. Она с удовольствием пьёт свой «Дюшес» и компот, и томатный сок, и чай со сладостями, так, что Зоя её оговаривает:
- Куда ты столько! Всю ночь бегать будешь.

За столом праздничная атмосфера, шутки, смех. Балагурят сытые, благодушные мужчины — оба крупные, колоритные, артистичные. Смеются женщины — обе маленькие, полненькие, в красивых крепдешиновых платьях, разрумянившиеся и чуть возбуждённые после шампанского. Душа просит песен, и Катюня, подперев щёку ладонью, заводит:
- Ой, цветёт калина…
- в поле у ручья, - подхватывает Зоя, и вскоре к их чистым, но слабым голосочкам присоединяются два мощных красивых баритона:
- Он живёт, не зна-а-ает про мою беду…
Надя сидит, развернувшись на своём стуле лицом ко всем, смотрит, слушает, и ей так хорошо!
- Зой, - тихонько говорит Катюня и кивает на стену, где на небольшом плюшевом коврике висит гитара с красным атласным бантом, - спой, а?
- Ой, да я уж сколько времени не играла, - смущается Зоя, но тётю Катю поддерживают Роман и Надя.
- Зоюшка, правда, спой.
- Мам! Ну пожалуйста!
- Просим, просим, - рокочет Николай, снимая гитару со стены и подавая её Зое.
Она отодвигается от стола, берёт инструмент, пробует пальцами струны. Все затихают.
- Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…
Роман слушает, склонив голову и чуть покачивая ею в такт. Катюня тихонько прижалась щекой к плечу Николая. Надя знает, что мама до замужества много лет пела в хоре какого-то самодеятельного театра.
Потом поют мужчины — для дам! - слаженно, сочно, с лёгким намёком на цыганский надрыв:
- Живёт моя отрада
в высоком терему…
Наде очень нравится эта песня. Зоя и Катюня улыбаются, переглядываются. Допев, мужчины с удовольствием выслушивают похвалы и допивают пиво и шампанское — смочить горло.
За столом становится весело, шумно,  женщины поддразнивают, мужчины отшучиваются. Зоя напевает:
- Ах, ты, Коля-Колюша,
твоя неверная душа!..
Он прикидывается обиженным:
- Зой, ну ты чего? Да у меня вся душа нараспашку. Ты же знаешь!
Он подходит, обнимает Зою за плечо.
- Да знаю, Коль, конечно, знаю, - ласково говорит Зоя.
С другой стороны к мужу подходит Катюня, подмигивает Зое, и они с двух сторон поют ему:
- Ах ты, Коля, Коля-Николай,
сиди дома, не гуляй.
Не ходи на тот конец,
ой, да не дари девкам колец!..
Дядя Коля обнимает обеих за талию, выводит на середину комнаты и кружит, отрывая от пола.
- Ох, девки!.. Роман, а?..
«Девки» смеются и визжат. Николай сгружает их на кровать и возвращается к столу. Роман наливает по стопочке, они чокаются и выпивают вдвоём — «за наших девок».

После ужина Надя и дядя Коля помогают носить посуду со стола на террасу, и у них стихийно возникает спор. Про лапшу и вермишель. Надя доказывает, что они разные, дядя Коля утверждает, что одно и то же. Спорят они со всей страстью, приводят доказательства, каждый отстаивает свою правоту. Николай поддразнивает Надю, она этого не замечает, распаляется ещё больше, у неё уже дрожат губы оттого, что никак не может доказать очевидного. Придя в комнату за очередными грязными тарелками, она подвигает стул к буфету, открывает дверцы, ищет на верхней полке пакеты с лапшой и вермишелью. Дядя Коля в это время упорно бубнит, что и то, и то — это такие маленькие штучки, которые одинаково засыпают в куриный или молочный суп. И делают их из одного и того же теста, и вообще, они родственники макаронам. Надя, стоя на стуле, кладёт на ладошку по нескольку лапшинок и вермишелинок и торжествующе подносит дяде Коле под нос.
- Вот! Видите — вермишель короче, она тоненькая и кругленькая, а лапша длиннее, она плоская и шире вермишели, и у неё вдоль две полосочки, видите?
Но дядю Колю наглядный пример не убеждает.
- Длиннее, короче, круглая, плоская… Это всё форма. А суть одна — сделано из теста и засыпается в суп. А там разварится, и всё станет одинаковое.
Надя в отчаянии доказывает, что даже разваренные — они отличаются.  Дядя Коля стоит на своём. У Нади набухают и краснеют глаза и нос. Входят женщины.
- Ме-ешо-ок! А ну, перестань! Что ты ребёнка дразнишь? До слёз уже довёл. Всё развлекаешься? А Надя как раз права. Я тебе как продавец бакалейного отдела подтверждаю: лапша и вермишель — это разные  виды макаронных изделий. Разные артикулы, разная цена, разный внешний вид, разное время приготовления. Вон, тебе даже наглядно показывают, в сравнении. Только такой Мешок может не видеть разницы. Ух, я тебе! Иди вон, помойное ведро вынеси, прогуляйся, остынь.
- Слезай, - говорит Наде Зоя. - Не видишь, он выпил, что ты ему доказываешь?

На следующее утро дядя Коля в лес не идёт, а сладко спит на террасе, не реагируя на то, что все уже встали, ходят, разговаривают. Просыпается благодушный, выходит во двор, подтягивая просторные, чуть не до колен, чёрные трусы, делает несколько приседаний, наклонов, с шумом и фырканьем умывается под уличным рукомойником. После завтрака голый по пояс колет у сарая дрова. Под его мощными ударами толстые поленья легко разлетаются на небольшие чурбачки. Видно, что такая работа ему в охотку, мышцы на руках и на спине так и играют. Надя видит у него на боку широкий шрам. Это с войны. У папы такие же — тоже на боку и на ноге, на икре.

Погода сухая, тёплая, идут гулять на посадку, находят десятка два маслят и моховиков — во мху, под лиственницами. Играют в мяч на поляне, расстилают покрывало, перекидываются в картишки, лежат, глядя в чистое небо с редкими белыми облачками. Надя показывает, как она умеет кувыркаться — несколько раз подряд, не останавливаясь. Дядя Коля и Роман улыбаются, показывают большой палец.

Грибов для жарки мало, поэтому из них варят суп — на разок. После обеда Зоя и тётя Катя идут на огород, собирают с собой молодой картошечки, морковки, зелени, огурцов, редиски, ягод.
- Зой, не надо так много! Ну, правда, хватит. Куда нам столько?
- Огурчики малосольные сделаешь, - говорит Зоя, - с картошечкой как хорошо!
Наливает в вымытую и высушенную канистру из-под кваса компот. И пока гости собираются, идёт в сад, чтобы срезать цветов. Это тоже дачная традиция — обязательно каждому с собой букет. Сейчас это флоксы, крупные садовые ромашки, лилии, люпины, колокольчики — всё вперемешку, ярко, пёстро, весело! Длинные стебли оборачивает мокрой газетой, сверху плотной тряпкой.

Роман предлагает довезти их до дома, они отказываются — прекрасно доедут на электричке, а от вокзала автобус, а можно такси взять. Все прощаются, обнимаются, Роман выгоняет из гаража машину, чтобы отвезти гостей до станции. Дядя Коля подмигивает Наде и говорит:
- Я понял про лапшу-то. Ты была права. - И чмокает её в макушку.
Вернувшись, Роман подаёт Наде новенькую трёхцветную шариковую ручку — синий стержень, красный и зелёный.
- Держи, Коля велел тебе передать.

Николай и Катюня всё ещё живут в Марьиной роще, их очередь на новую квартиру пока не подошла. Вечером Коля выходит во двор покурить, подходит к столу, за которым мужики играют в домино. На лавке сидят женщины, кто-то снимает с верёвки бельё, кто-то загоняет домой ребятишек.
- Ну, ребята, - говорит Николай, неспешно затягиваясь, - был на выходных у Романа. Что скажу? Зойка — золото. Надька — молодец девчонка. Дом — полная чаша. Чтоб я так жил!

Дядя Витя Волков бывал у них реже, но Надя его тоже любила. Он был высокий, серьёзный, строгий. Тоже работал на заводе, но не на том, где Николай, а на другом — освобождённым парторгом. Предлагал Роману перейти к ним. Роман долго отказывался — получалось вроде по знакомству. Виктор, кристально честный и неподкупный коммунист, терпеливо объяснял:
- Какое знакомство? У нас на проходной объявление висит: кто требуется. Любой может прийти. Другое дело, что не всякого возьмут. Сам понимаешь - предприятие не простое. Но я тебе советую: попробуй.
Роман решился и, увидев, какая там строгая проверка, успокоился. Его приняли в секретный цех — завод был номерной, в нём наряду с обычными машиностроительными цехами были секретные — и он проработал там до пенсии и ещё несколько лет после.

А самое интересное - это то, что дядя Витя был профессиональным охотником и собаководом. Друзья, соседи и знакомые его так и звали - «собачник». Он состоял в охотничьем обществе и в обществе собаководов, у него было ружьё и две собаки — пойнтеры, и он обещал Наде подарить щенка, когда она вырастет. А пока подарил набор открыток - собаки разных пород, в том числе пойнтер. Надя на радостях написала на обратной стороне фотографии: моя собачка! Но пойнтер ей не очень нравился. И она не напоминала про щенка. Тем более, папа говорил, что это охотничья собака, с ней нужно много заниматься, дрессировать, воспитывать, притравливать, ездить на охоту - ходить рано утром по болоту в высоких резиновых сапогах с ружьём и рюкзаком на спине. Нет, это совершенно точно не для неё собака. Но ей было приятно, что дядя Витя готов был подарить ей щенка и сам это предлагал.

Дядя Витя приезжал именно в гости, на какие-то праздники. Однажды подарил Зое хрустальную вазу для цветов с вырезанными по бокам хризантемами. Роману ваза не нравилась — она сужалась к низу, а он любил всё устойчивое. Поэтому он её переворачивал вверх дном и, когда нужно было поставить в воду цветы, старался подсунуть другую, поустойчивее.

Например, очень красивую высокую вазу синего матового стекла, привезённую из Марьиной рощи. Этих ваз было две одинаковых, вторая у Мани. Они были частью тех немногих вещей, которые остались от родителей, от прошлой жизни. От тёти Маниной откололся маленький треугольный кусочек на боку. Они положила его внутрь, завернув в мягкую бумажную салфеточку, и повернула вазу пробоиной к стене. Потом нашла мастерскую, отнесла, и там ей так вклеили и зашлифовали этот осколочек, что ничего не было заметно. Но воду в неё всё-таки не наливали.

Надя всю жизнь любила и берегла обе — и ту, что из Марьиной рощи, и дяди Витину — она вообще очень трепетно относилась к вещам, подаренным или доставшимся от близких людей. Вот их уже нет, но сохранились предметы, которые они выбирали, покупали, держали в руках, пользовались. Это была овеществлённая часть памяти о тех, кого уже нет.

Тот праздник, когда дядя Витя подарил вазу с хризантемами, запомнился двумя моментами. Первый — это когда он спросил у Нади, как дела в школе, и она, видя его заинтересованность, начала рассказывать, а вокруг толпились люди, и дядя Витя сказал:
- Подожди. - Вывел её на балкон, закрыл дверь и, облокотившись на перила, приготовился серьёзно слушать.
Надя рассказала, что её прикрепили к отстающей Майке Варфоломеевой, неприятной и неопрятной девчонке — подтягивать ту по русскому языку. Надя занимается с ней больше месяца через день после уроков, и Майка получила уже две четвёрки — за домашнюю работу и ответ у доски. Но общаться с ней Наде не нравится — от Майки плохо пахнет, у неё нестриженые ногти и грязные уши.
- Ну, то, что тебя назначили наставником и то, что эта девочка стала получать хорошие оценки, говорит о том, что сама ты сильна в русском языке и имеешь педагогические способности, - сказал дядя Витя, и Надя поразилась, как это он так ловко всё разложил по полочкам. - А то, что она не соблюдает правила гигиены, может, её этому не научили дома? Не знаешь, из какой она семьи?
- У неё родители выпивают, - вспомнила Надя.
- Понятно. - Помрачнел дядя Витя. - Какое там может быть воспитание. Вот что. Можно при удобном случае намекнуть ей, что пора подстричь ногти, например, но деликатно, так, чтобы не обидеть. Понимаешь? Или про что там ещё. Но для этого самой нужно быть безупречной, да? Понимаешь.
Надя кивнула. И вспомнила, как ей самой мама напоминает про уши. Ей стало стыдно. Теперь она будет чистить их каждый день, даже два раза! Чтобы Майка не могла сказать: а у самой-то!
А ещё она по собственной инициативе стала помогать одному мальчику из класса, Юлику, и не только по русскому.
- Он совсем слабо учится, и учительница сказала, что ему грозит двойка по русскому, и по немецкому под вопросом, и по алгебре совсем… - Надя удручённо махнула рукой. - А вообще, он умный, просто запустил всё, потому что увлекается биологией, географией, в кружке юннатов занимается. Вот по ним у него пятёрки. А мама у него учительница музыки, она переживает, но помочь ему не может. Мне родители всё объясняют, что непонятно. Я говорю: давай хоть  уроки вместе делать. Он вообще послушный, воспитанный, мы с ним тоже после уроков остаёмся, когда Майки нет, и когда я с ней занимаюсь, он тоже часто с нами. И получается, я каждый день поздно из школы прихожу, а мама ругается, - виновато заключила Надя.
Дядя Витя неожиданно крепко пожал ей руку и, обняв за плечи, прижал к себе.
- Молодец, - сказал он, - ты настоящий пионер и хороший товарищ. Вы дружите с этим мальчиком?
- Нет, - сказала Надя, - с ним никто не дружит. Мальчишки над ним смеются, он музыкой занимается, драться не умеет, вообще, застенчивый такой. Наши мамы иногда разговаривают, а мы с ним книжками обмениваемся, иногда в кино ходим, его мама просит, а то ему не с кем.
- Тем более, молодец, - сказал дядя Витя. - Вот с твоей помощью он подтянется, а там, глядишь, ещё и учёным-биологом станет!
Он засмеялся.
- А на маму не обижайся. Она, наверное, беспокоится, что ты так долго голодная и уставшая. Но ведь ты и сама в это время уроки делаешь, и эти занятия тебе самой на пользу - пока другим объясняешь, сама повторяешь и крепче запоминаешь. А вы договоритесь после уроков вместе пообедать в столовой, а потом заниматься. Можно у вас поесть?
- Конечно!
- Ну, вот, пока обедаете, и отдохнёте немножко, заниматься будет легче и веселей, и мамы ваши будут спокойнее, да?
- Ага, - обрадовалась Надя такому простому решению вопроса.
- Пойдём, - сказал дядя Витя, посмотрев через окно в комнату, - там уже за стол садятся, неудобно заставлять себя ждать.

И второй момент — когда обычное обильное и весёлое застолье перешло в  хоровое пение, и потом все затихли, уговорив спеть Романа и дядю Витю. Друзья сначала отнекивались, потом переглянулись и мощно, с молодецкой удалью грянули:
- Ой, полным-полна коробушка,
есть и ситцы, и парча…

Надя слышала раньше эту песню, и она ей нравилась, но вот это исполнение запомнилось на всю жизнь. Как они пели! И оказывается, песня длинная, и они спели её всю.
- А всего взяла зазнобушка
бирюзовый перстенёк…

Им не подпевали. Никто не решился присоединиться к их дуэту, словно понимали — только портить. А уж хлопали потом! И следующий тост провозгласили за них. Ещё пели, ещё ели и пили, а потом все замолчали, и кто-то сказал:
- Роман, а теперь ты.
И все захлопали, зашумели:
- Просим! Просим!.. Ром, давай! Пожалуйста!..

Роман сидел, положив руку на спинку Зоиного стула, выпивший, благодушный, вальяжный.
- Ну, что вы, ребята!.. Я всё. Давайте вместе теперь.
- Нет, Роман, спой ты! Просим!..
Роман тряхнул начавшими редеть кудрями, обвёл взглядом гостей, объявил:
- Зоюшке!
И полилось тёплое, бархатное:

- Когда простым и нежным взором
ласкаешь ты меня, мой друг…

У Романа был очень красивый, с богатыми модуляциями, голос. Он великолепно пел романсы, песни Вертинского - «Где вы теперь? Кто вам целует пальцы?..» - Утёсова, Бернеса, Петра Лещенко, но уговорить его спеть было непросто. В лучшем случае, пропоёт пару строчек, и всё — чтобы отстали. Поэтому Надя любила, когда собирались гости — в атмосфере дружеского застолья папа соглашался спеть и с кем-нибудь, и один.

Роман частенько бывал у Виктора и рассказывал: тот жил в кирпичном пятиэтажном доме. Там были большие квартиры, высокие потолки. Просторные лестничные площадки, с которых застеклённая дверь вела в холл, куда жильцы поставили старый диван, стол, стулья, где устраивали посиделки взрослые, играли дети, где можно было спокойно покурить, посидеть, поговорить, даже поспать. А в квартире под подоконниками в толстых стенах были сделаны «холодные шкафы», где хранили продукты. Очень удобно.
- Я и не знал, - говорил Роман, - а он как-то на кухне такой шкаф открыл, а там две полки с банками. А зимой и мясо хранит, и кости для собак. Как-то приехал к нему, а он как раз целый рюкзак привёз - «жилки» и костей с ошмётками мяса. Постоянно на каком-то мясокомбинате в ларьке берёт. Говорит, там перед открытием такая очередь выстраивается! И не только из собачников. И тут же стал всё разбирать, обрезать, раскладывать. У него уж всё отработано. И вот, пока мы разговаривали, он на моих глазах с этих костей два килограмма чистого мяса нарезал, мелкими кусочками. Говорит, перекручу на котлеты. И собакам нарезал - с хрящами, жилками, сразу по пакетам разложил — в кашу класть. А кашу на костном бульоне варит. А эти, говорит, косточки им так, сырыми погрызть, а это себе на два супчика. Во как. И стоит копейки. Там некоторые, особенно кто рядом живёт, постоянно для себя отоваривается. Но, правда, торгуют не каждый день, и очередь надо с шести утра занимать. Ну, что делать, приходится, двух больших собак кормить надо. И себе чего-нито выкроить  получается.

У Виктора была жена и сын Володя, на несколько лет старше Нади. Она их никогда не видела.

Роман вспоминал, как в школе, в начале тридцатых годов, когда с куполов летели кресты и активно провозглашался атеизм, этот самый Витька дразнил его фамилией:
- Ты Попов, значит, твои предки были попы? А я ему: а вот ты Волков, что, твои предки были волки?

И ещё случай из того же времени: после Пасхи мама отправила его утром в школу в новой розовой атласной рубашке, завернула с собой несколько кусков кулича — чтобы сам поел на перемене и друзей угостил — и крашеных яиц. Учитель увидел его на уроке, такого праздничного, вызвал к доске и устроил выволочку:
- Что это ты вырядился?
- А я-то маленький, - рассказывал Роман, - говорю, мама сшила к Пасхе.
- А-а-а, - говорит учитель, - у вас в семье что, Пасху справляют? И куличи пекут? Может, вы и в Бога верите?
- Я стою, красный весь, что отвечать, не знаю. И ребята с парт что-то выкрикивают, дразнятся. Даже те, кто мой кулич и яйца ел. Вот так вот, пострадал ни за что, - смеялся Роман.

У него был любимый анекдот на эту тему:
- В школе (надо полагать, в те же годы) учитель говорит: дети, Бога нет! Ну-ка, дружно покажем небу фигу!
Все ребята гогочут, кричат, тычут вверх фигами. А один мальчик стоит молча, опустив руки.
- Мойша, - говорит учитель, - а почему ты не кричишь и не показываешь фигу?
- Если там никого нет, - невозмутимо отвечает Мойша, - то кому показывать фигу? А если там таки кто-то есть, то зачем портить отношения?

Ещё был дядя Вика, Надя не знала, как его полное имя, наверное, тоже Виктор. Он бывал редко и всегда привозил ей большую шоколадку в голубой обёртке - «Чайка». Интересно, что такую шоколадку она больше никогда и нигде не видела.

Дядя Вова Власов. Надя слышала про нескольких Владимиров, но знала одного. И даже заезжала один раз  к нему с папой. Ей запомнились высокие потолки, массивная тёмная мебель, застеклённый сервант со множеством красивых безделушек. У дяди Вовы была жена Зиночка, красивая, милая женщина с нежным голосом и ласковой улыбкой. Пока мужчины договаривались о чём-то своём, она угощала Надю чаем со вкусными бутербродами и сладостями и подарила хорошенькую игрушечную собачку и маленькую коробочку, похожую на шкатулку.

С одним из этих Владимиров — Надя так и не узнала, с кем именно — связана история дня рождения Романа. Надя была уже взрослая, когда неожиданно в разговоре он обмолвился, что на самом деле дата его рождения совсем не та, которую они всю жизнь праздновали и которая стоит в паспорте. Надя очень удивилась — как? Почему? Зоя, видимо, зная эту историю, молчала. Роман нехотя скупо объяснил: когда началась война, ему ещё не исполнилось восемнадцати лет. А они с друзьями решили пойти на фронт добровольцами. Упросили мать одного Вовки, который уже получил повестку, чтобы она сходила с ними в военкомат и подтвердила, что Роману тоже восемнадцать. Тогда всё было просто.
- Она и назвала дату рождения, как у своего Вовки, чтобы легко было запомнить.

И друзья в конце лета сорок первого отправились на учёбу в разведшколу, а оттуда на фронт.
- А когда у тебя на самом деле день рождения? - спросила Надя.
- Я уже и не помню, - сказал Роман.
И больше на эту тему никогда не говорил.

Ещё запомнился один День победы, когда — редкий случай! - на даче собрались все марьинорощинские друзья. Гости вышли из-за стола, разбрелись по саду, и вдруг кто-то из женщин спохватился:
- А мужики-то наши где?
- В сарае, - сказала тётя Катя, - они там своей компанией.
- Понятно.

Женщины переглянулись и вернулись к своим разговорам. А Надя, сама не зная, зачем, побежала к сараю. Просто из любопытства. Заглянула в неплотно прикрытую дверь.

В полумраке у верстака молча сидели на перевёрнутых вёдрах, ящиках и единственной табуретке мужчины. На расстеленной газете бутылка водки, зелёный лук, буханка чёрного, вспоротая ножом банка тушёнки. Наде стало жутко от тяжёлой тишины, резко контрастирующей с праздничным застольем и радостным майским днём. Она хотела убежать, но тут её заметили. И она застыла в дверях, поражённая неожиданно суровым и жёстким выражением знакомых лиц.

Тишину нарушил охрипший голос дяди Коли:
- Надька! Запомни: твой отец — настоящий человек! Поняла?

Надя кивнула и убежала, чувствуя, как  к глазам подступают горячие слёзы.

                27.03.2026