К вечеру

Вокзальный дух, он  везде одинаков, но видать столичный благородней будет.
На деревянном перроне грязь комьями, а где похоже и лошадь стояла.
Суеты никакой. Из окна привокзального здания  полицейский чин уныло поглядывает.  Редкие пассажиры неторопливо к выходу с вещичками следуют.  В сторонке желтые китайцы по-своему лопочут.

Петруха Маньку под ручку взял, в пролётку усадил, хлопнул кучера по плечу  и двинулась необычная пара по своим делам.

В захолустном городишке,  стало быть, и гостиница по ранжиру, но на удивление чистая. Комната просторная и по цене фору  столичной конечно не даст.
  У Петрухи глаза зеленью блещут, рад парняга встрече с любимой. И лишь в комнату вошли обнял он повелительницу свою; губами её, алые  ищет, а Манька рыбой холодной.

- Устала я, Петруша. Дай отдохнуть, да поведай о деле нашем, - головенку в сторону, от рук его отстранилась, в кресло плюхнулась, глаза  прикрыла.

Эх-х, и каково хлопцу разухабистому, что ждал свою любовь две недели без куражу и изменщины и вот так, будто и не нужен. Как речь вести, когда холодность девки занозой ледяной в сердце вонзилась. Озлился Петька!

- С графьями, значит, дела наши  вперемешку с любовью, на простынке белой с принятием решениев! И чё тама, как у благородных!? Сахарный, штоли!
Кулачище Петькин кувалдно по столу! Хрустнул четырёхногий, еле  устоял.

Глазища у мужика навыкате, злой ревностью пышут, губы ниткой белой, нос вострее пера гусиного и бледны  чисто выбритые щеки. Замер он на мгновение в умоиступлении и не видеть бы этого, как страшен!

Тут у виска  его и щелкнуло…
Ствол  револьверный кожу краями режет, упирается в кость, давит!
 Глазища Манькины - лица не видно. Зеницы в обрамлении голубом щелями; меняется цвет с лазоревого на красный и вот,  чернее ночи.
 И вдруг  вспыхнули очи факельно! Загудело пламя неистово, с красного в белое обратилось и ожгло жарынью до боли невыносимой!
Вскрикнул Петруха, руками прикрылся…
А как очнулся в сырости телесной, будто с ледника и вышел. Девица в кресле, с закрытыми глазами, бледная. Коснулся он руки любимой, глаза её открылись мгновенно и тут же кошачьи зрачки точками обратились.

 - К вечеру будь, - прошептала, иль прошипела Манька.

Из "Марафетка"