Вкус Италии

Это была не поездка, а бегство. Я оставила в промозглом ноябрьском Петербурге всё: диссертацию, ипотеку и мужчину, который вместо «люблю» говорил «надо бы поменять резину». В Рим я ворвалась, как выдыхают после задержанного дыхания, — с билетом в один конец и одним чемоданом, полным бесполезных свитеров.
Город встретил меня оркестром. Сигналы скутеров сливались с ариями уличных музыкантов, а вода в фонтанах журчала так, будто рассказывала сплетни. Я поселилась в Трастевере, в квартире с выцветшими фресками на потолке и окнами, выходящими в чужую жизнь. Я могла часами сидеть на балкончике, наблюдая за тем, как соседка развешивает белье цвета слоновой кости, а её муж, похожий на Марчелло Мастроянни в молодости, курит, облокотившись на перила, и щурится от солнца.
На третий день я поняла: здесь даже тени мужчин говорят громче, чем иные мои бывшие. Они были повсюду. Я, женщина с северным типом восприятия, привыкшая к сдержанным пальто и взглядам исподлобья, попала в музей мужской эстетики.
Вот il professore в пыльном баре за углом. Ему под семьдесят, но он в белоснежной рубашке с идеальным пробором, запонки блестят, когда он переворачивает газету. Он не пьет кофе, он дегустирует его, медленно, со знанием дела, и его очки в тонкой оправе сидят на носу так, будто он собирается целовать не женщину, а саму жизнь. Он заметил мой взгляд на второй день и с тех пор, проходя мимо моего столика, негромко, как заклинание, роняет: «Buongiorno, principessa». И я чувствую, как у меня теплеют колени. Это было неожиданно.
А потом — образы, которые видит только женщина. Те самые «заметки». Я шла по Виа Джулия, и мимо проехал парень на велосипеде. Он был в льняном костюме, несмотря на жару, и в руках держал огромную ветку жасмина. Он не спешил. Он вез её, как сокровище, и я заметила, как его рубашка на спине промокла от пота, и он расстегнул верхние пуговицы, обнажая загорелую шею. Я смотрела на то, как двигаются его лопатки под тканью, и думала, что в Италии даже пот — это не неопрятность, а часть рецепта.
Или другой. Он стоял у киоска с trapizzino, засунув большие пальцы рук в карманы джинсов. Мои глаза машинально скользнули вниз: потертость на джинсах была ровно в том месте, где под тканью чувствовалось бедро. Он это знал. Итальянские мужчины носят джинсы так, словно это их вторая кожа, которую они сами выбрали. Они не стесняются своего тела, они его предъявляют — с достоинством античных статуй, но с современным, расслабленным эгоизмом.
Но главная история случилась с кофе.
Я стояла в баре «La Moretta» на Пьяцца Навона. Не за столиком (туристы платят втридорога), а у стойки, как велел мне внутренний голос экономии и жажда аутентичности. Бармен — красавец с сединой на висках — готовил мне эспрессо. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял мужчина.
Я заметила его не лицом. Сначала я заметила руки. Он держал стакан с водой. Пальцы — длинные, чисто выбритые, с перстнем-печаткой на мизинце, который блеснул в луче солнца. Он повертел стакан, и вода в нем пошла рябью. Это было гипнотически.
— Non si beve l'acqua prima del caff;, signorina, — сказал он, не глядя на меня, а глядя на стакан. (Воду перед кофе не пьют, синьорина).
Я обернулась. У него были глаза цвета терракоты, которую в Умбрии обжигают на солнце, и легкая небритость, которая в России выглядит неряшливо, а здесь — как естественная тень от растущего средиземноморского характера. На нем был пиджак песочного цвета, наброшенный на футболку, и эта небрежность стоила дороже, чем любой деловой костюм.
— Я не знала, — ответила я по-итальянски, коверкая окончания.
— Тогда позвольте научить. — Он подвинул ко мне свой стакан. — Сначала вода очищает рецепторы. Потом кофе. Кофе — это ритуал, а не амбулатория.
Я рассмеялась. Он улыбнулся в ответ, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, похожие на карту ветров.
Меня зовут Маттео, — представился он. — А вы, должно быть, та самая русская, которая уже неделю каждое утро заказывает caff; macchiato caldo и смотрит на купола, как будто видит их впервые.
— Вы меня преследуете? — подняла бровь я.
— Я вас вижу, — поправил он. — В Италии это называется «omaggio» — дар внимания. Не путайте с одержимостью.
Я допила свой эспрессо, обжигаясь и чувствуя, как кофеин смешивается с адреналином. Он предложил проводить меня. И тут началась та самая Италия, которую не показывают в путеводителях.
Мы пошли не туда, где туристы. Мы пошли туда, где пахнет жареным артишоком и стоит смрад от припаркованных машин, нагретых солнцем. Он толкнул неприметную дверь в стене, за которой оказался внутренний дворик, усыпанный мозаикой, и там, под лимонным деревом, была таверна, где готовили cacio e pepe, от которой у меня свело скулы.
Я смотрела на его руки. Как он резал хлеб. Как наливал вино, придерживая горлышко бутылки, чтобы не коснуться края моего бокала. Это было безумно эротично — эта его сосредоточенность на деталях. В какой-то момент он поймал мой взгляд и замер.
— Roma, — сказал он, обводя рукой облупившиеся стены, которые помнили пап и куртизанок. — Она стареет, но не стареет. Как женщины, которые умеют ждать.
— А я умею ждать? — спросила я, чувствуя, как вино кружит голову, а жара — тело.
— Ты приехала одна. Значит, ты устала ждать. Или ждешь чего-то такого, чего не мог дать никто из твоих.
Я поперхнулась вином. Он говорил это спокойно, без напора, как о погоде. Итальянцы умеют читать женщин, как открытые книги, написанные на их родном языке.
Вечером он повел меня смотреть закат на Яникульский холм. Мы стояли, опершись на парапет. Внизу шумел Рим — бесконечный, шумный, похожий на оркестр, который настраивается перед оперой.
— Che profumo, — сказал он, втягивая носом воздух. (Как пахнет).
— Пылью и выхлопами, — пошутила я.
— Нет. Жасмином. И тобой. От тебя пахнет хлебом и чем-то северным, замерзшим. Мне хочется тебя отогреть.
Он повернулся ко мне лицом. Сзади, на площади, играл уличный музыкант — пел «Quando, quando, quando». Медленно, тягуче, как карамель.
Он не полез целоваться. Он взял мою руку и приложил к своей груди. Я чувствовала биение его сердца под тканью футболки — ровное, уверенное.
— Ты знаешь, в чем секрет итальянского мужчины? — спросил он, глядя мне в глаза.
— В жестикуляции? — выдохнула я.
— Нет. В том, что мы не торопим события. Мы наслаждаемся ожиданием. Потому что знаем: если женщина уже здесь, с тобой, под римским небом — лучшее еще впереди.
Он не поцеловал меня тогда. Он поцеловал мои пальцы, по одному, медленно, глядя мне в глаза. И это было откровеннее любого поцелуя в губы.
Мы спустились с холма, когда зажглись фонари. Он привел меня к моей двери в Трастевере. И снова — никакого напора. Он прислонился плечом к косяку, засунув руки в карманы брюк, и улыбнулся.
— Завтра, — сказал он. — В восемь. Не надевай туфли на каблуках. Мы поедем на ape calesse есть джелато на площади Пополо. Это обязательно.
— А вдруг завтра пойдет дождь? — спросила я, уже зная, что пойду.
— В Риме дождь — это не повод расстраиваться. Это повод спрятаться в машине и слушать, как капли барабанят по крыше. Это, кстати, тоже очень сексуально.
Он коснулся пальцем моего подбородка, поднял мое лицо к свету уличного фонаря, и я увидела в его глазах не просто интерес, а какое-то древнее, языческое восхищение женщиной.
— Bella, — прошептал он. — Такая напряженная. Расслабься. Ты уже в Италии.
Он ушел, насвистывая ту же мелодию. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и поняла, что мои колени действительно дрожат. И дело было не в кофе.
На утро я выбросила из чемодана последний серый свитер.
А когда через полчаса после назначенного времени я услышала под окнами сигнал старого мотороллера, я не стала смотреть в окно. Я знала, что он там. Что он стоит, задрав голову к моему балкону, и ждет. Потому что в Италии даже ожидание — это искусство, которое здесь довели до совершенства.
Я вышла. Солнце светило так, что плавился асфальт. И когда я села сзади, обхватив его за талию и чувствуя под ладонями тепло его тела, он завел мотор и крикнул, перекрикивая ветер:
— Tieni forte! (Держись крепче!)
Я прижалась щекой к его спине, вдыхая запах кожи, табака и той самой итальянской свободы, ради которой, наверное, и стоило пролететь тысячу километров.
Мы влетели в римский хаос, лавируя между машинами, и я поняла: вот оно. То самое приключение, которое могло случиться только здесь. Вкусное, жаркое, полное жестов, взглядов и той сладкой уверенности, что когда мужчина говорит «ты красивая» — он имеет в виду не комплимент, а судьбу.