Над городом и миром-10

«Fiat voluntas Dei»

Да будет воля Божья.

— Иисус Назарей воскрес! — шептались на рынке, у Храмовой горы, в городе и за городскими стенами.

Фарисеи собирались мелкими группками, о чем-то тихо, словно заговорщики, переговаривались, оглядываясь по сторонам, — и расходились поодиночке или парами так же быстро, как и сходились.

Женщины, вытирая пот краем покрова, выметали с булыжной кладки у входов в батим(1) белый песок — тот самый, что три дня назад нагнал ужасный шарав(2). Настороженно и озабоченно посматривали на мужчин, осматривавших трещины на стенах домов.

— Саломе, ты слышала? У байта шель Шимон бен Йосеф крыша обвалилась. Едва успели детей спасти. Старики говорят, что в жизни не видывали такого шарав.

— Это что! Люди рассказывают, что Бет-Лехема(3) уже нет. Все разрушено землетрясением и погребено под песком.

Женщины смотрели в сторону Храмовой горы, потом — на небо: ясное, голубое, точно ничего и не случилось пятнадцатого нисана 3793 года от сотворения мира, в пятьдесят третий год от начала строительства Храма, в девятнадцатый год правления кесаря Тиберия.

Шимон — сын Иосифа — с сыновьями под палящим апрельским солнцем месил глину. Плотник Иегуда бен Элазар тесал новые балки для обрушившейся кровли.

День как день. Работа как работа. Жара, пот и боль в руках, в ногах — у тех, кто наконец, с закатом, садился у очага, чтобы вкусить от трудов своих.

Только песок на крышах. Только известковая пыль в бородах мужчин. Только парохет(4), разодранная сверху донизу, все еще валялась в Храме на полу.

Только двое земледельцев, снимая с багрянника некоего Иуду Искариота, не удержали тело. Оно упало наземь. И внутренности его вывалились наружу.

Дети слушали, затаив дыхание. Женщины уводили их в глубь дома, укладывали спать и... возвращались послушать мужа.

Город и мир даже не заметили, что перестали быть прежними.

Савл тоже не заметил — но почувствовал.

Тревога была безымянной, неопределенной, и от того – пугающей молодого фарисея. Он шел к учителю.

В этом доме, где слушал, мыслил, жил и переживал, он услышал то, что разорвало его пополам:

— Думаешь, человек создал небо и землю? Думаешь, человек отделил тьму от света? Думаешь, рук человеческих — Храм? — Гамалиил вознес руку, указывая в сторону Храма.

В его глазах Савл вдруг увидел гнев.

— Что от Создателя, то вечно! А что от рук человеческих — сгинет во времени. Так чего держаться будем? Трости ли ветхой или основы уверенной?!

— Но он — лжец, учитель!..

— Лжец?! Ты кто? Я кто?! Дела Творца судить?! Горшок никчемный! — Он взмахнул рукой, словно отгоняя саму мысль.

Гамалиил стоял, все еще с блестящими глазами. Вдруг словно опомнился. Подошел к столу, провел кончиками пальцев по кожаному свитку, по широким дискам Эц Хаим(5). В воздух взметнулось облачко пыли, пылинки закружились в луче солнца, создавая иллюзию плоскости света. Прикосновение к Слову, казалось, успокоило Гамалиила.

— Савл, мальчик мой! Разумен будь! Февда был — и был великим. Где он? А Иуда из Галилеи — скольких увлек за собой? И что с ними сегодня? Прах, развеянный временем.

Голос учителя звучал как увещевание. Он приблизился к Савлу, присел на корточки у его циновки, погладил по густым курчавым волосам.

— Часто правда кажется ложью, а ложь — правдой. Не так ли сатана искусил мать народов? Но...

Гамалиил помолчал, склонив голову.

— Путь, которым мне не пройти, откроет тебе истину...

Савл взглянул на учителя — глазами, полными слез. Это был взгляд прощания.

Он едва коснулся щеки Гамалиила, провел пальцами по его густой жесткой бороде, встал и... ушел. Ушел навсегда.

***

После распятия Назарянина прошло восемь месяцев. Над Иерусалимом нависло низкое, хмурое, серое небо. Холодный ветер продувал до костей. Грунтовые дороги сильно размыло за первые три месяца сезона дождей, а мощенные — превратились в сплошной каток. Кожаные сандалии скользили по непросыхающим булыжникам как по льду. А если шел дождь, а шел он часто и подолгу, то люди старались не выходить из своих домов без особой нужды или прятались под хлипкими навесами из козьих шкур.

Под одним из них, за городскими стенами Иерусалима  девятнадцатого Тевета стоял Савл, охраняя  гиматии(6) людей. Они окружили человека. Капли дождя мешались с их потом. Они дрожали от холода и потели от жажды крови.

Кетон человека был разодран. Мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Из-под них по виску, щеке человека струилась кровь, скрываясь где-то в бороде. Мужчина умолял людей выслушать его, но не молил о пощаде. Он стоял под проливным дождем, казалось бы, не замечая, что промок весь до нитки. Савлу он показался жалким и вызывал лишь чувство презрения. Но в глазах этого безумца молодой фарисей читал непоколебимость, уверенность, готовность даже умереть. И это страшило его.

«Скорей бы все закончилось», — подумал Савл.

Но люди все кричали, перекрикивали друг друга, в гневе вздымали руки вверх и грозили человеку кулаками. Крики еще продолжались, когда в человека полетел первый камень. Это был Яаков, сын Матитьягу.

Стефан упал на колени. Камень попал в живот. Тут же град камней обрушился на человека в центре круга. Тот прикрывался как мог, но камни все сыпались и сыпались. Большие и маленькие. Они били то в голову, то в грудь, то в спину, ломая кости, разрывая внутренности...

В какой-то момент он потерял эпицентры боли. Все его тело превратилось в одну сплошную рану, которая не болела, а извергала боль из себя, как жертвенник Храма — жар. Но он все еще пытался встать, словно это могло уберечь его от неминуемой гибели.

Савл стоял поодаль. Если бы ему сейчас дали камень, то и он бы, не колеблясь, швырнул его в этого человека. Настолько противен был ему тот, кто бродягу называл мессией.

Вдруг Стефан обмяк.  Все еще сжимая голову обеими руками, как-то неестественно скрючился. Правая нога его внезапно выпрямилась и начала трястись, билась о камни. Руки раскинулись. По черным булыжникам струилась алая, густая кровь. Толпа затихла. В ожидании.

Хрип вырвался из побиваемого. Глухой, нечеловеческий, утробный.

— Господи, не вмени им греха сего...

— Эмет(7)! —  восклицали люди в порыве удовлетворения, в порыве единой страсти, в едином своем желании убить. Убить человека. Человека, который казался им сейчас чужим, врагом, не человеком вообще.

И Стефан умер.

Люди расходились. Молча. Некоторым Савл подавал их одежды. Они не смотрели ему в глаза. И он не понимал, почему они не радуются.  «Разве не высшее наслаждение убить противника Бога?» — думал Савл. «Ир и Онан, Надав и Авиуд, Оза...  Оза! Ведь даже лишь прикосновение убивает.  Нельзя нарушать букву! А этот грешник... Как его? Стефан? Что за странное имя?!» ...

Опомнился.

«Я ведь тоже Савл... Нет, я —  Шаул!.. Но, что это меняет?»

Последний из палачей протянул руку.  Савл уже нагнулся, чтобы подать покров...
Ледяные глаза...

Ты смотришь в них, и не видишь ни души, ни жизни. Холодные, усталые, бессмысленные. Они смотрят на тебя словно две угасающие свечи. И нет в них ни тепла, ни блеска, ни правды.

В помутневших зрачках слепого больше жизни, чем в этих глазах, смотрящих сквозь тебя в пустоту.

Руки разжались сами собой. Покров упал. Старик удивленно взглянул Савлу в глаза.  Нагнулся, взял свои одежды, и медленно побрел в город.

А Савл остался.

«Трусы! Предатели!

Не за Бога вы убили его! Не за Бога! Вы не понимаете! Вы сами не понимаете за что убили! Не ведаете что творите! А я знаю, хоть и не убивал. Я знаю зачем и почему он должен был умереть.

И я научу! Научу вас правде. Не той льстивой, которой учил учитель...»

Дождь не переставал. Капли хлестали по щекам, обжигали Савла, словно это были искры от факельных огней на ветру. Огней, потерянных в ночи.

Наконец он осмелился, взглянул...

На земле лежало тело.

Всего минуту назад оно было человеком: живым, мыслящим, сродни ему. А теперь это была просто плоть, прах, бездыханное, бессмысленное нагромождение костей и мяса...

Но голос убиенного звенел в ушах фарисея: «Вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога».

«Почему он называл того самозванца Сыном Человеческим?»  — спрашивал себя Савл.

«Видел я в ночных видениях: вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий... и Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы служили Ему» — всплыло в памяти из пророка Даниила.

Савл мотнул головой. Мокрые кудри хлестнули по лбу.

Ветер усилился.

Труп Стефана лежал неподвижный в грязи.

Капли дождя омывали тело.

Фарисей Савл плюнул в сторону бездыханного тела, и пошел прочь.

***

Посреди горел огонь. Все уже в доме улеглись. Лишь Савл сидел, глядя как языки пламени исчезают в темноте. Мысли кружили серыми тучами. Ветер донес издалека запах жертвенного. Сладковатый...

«Кто, если не я?»

«Посмотри на себя! Ты немощен и слаб» — чей-то голос говорил с ним.

«Пусть! Но я силен в вере!»

«Силен в вере? В вере во что?»

«В Адоная!» — воскликнул Савл.

«А тот, кого ты сегодня убил, сильнее тебя был»

«Я не убивал!»

«Лжешь! Ты — убийца!»

Убийца! Убийца! Убийца! — Пронеслось эхом, ударилось в стены, вернулось к угасающим углям.

«Так хочет Бог!» — выдохнул Савл.

«Так хочешь ты...»

Он обхватил голову руками, сжал до боли...

«Да! Да! Да! Я так хочу! Доволен?!»

Слезы хлынули неожиданно. Он даже не пытался их удержать.

— Я так хочу! Я так хочу! — повторял он, словно мантру.

Горячие, обжигающие катились капли по щекам, и голос его был слаб, и вера его уже была слаба.

«Больно? Правда, больно ломать себя?» — вопрошал чей-то голос.

«Нет силы, которая способна сломать меня!»

Он вытер слезы рукавами кетона. Несколько раз, словно пытаясь освободиться от навязчивого голоса в голове.

«Нет силы, которая бы была сильнее Бога...»

И Савл впал в тревожное, больное забытье. Ему снился пророк Даниил, который почему-то пел песни песней Соломоновых, и Екклесиаст, блуждающий средь виноградников... Давида; дворец Ирода и мальчик с лицом девочки, кормящий голубей; скрижали Завета и разодранная завеса. Он, стоящий в холодном потоке Тарского водопада перед Юдифь, мокрый, почти обнаженный... Ему снился Израиль, борющийся с Богом, и Авраам, возносящим меч над собственным сыном... И отец, и Гамалиил, улыбающиеся из пустоты. И мама, щекочущая его за живот...

Распятый Царь иудейский...

Всю ночь лил холодный дождь. Дым от очага въедался уже не в одежду, а в кожу.

Тетя, сестра отца, принесла мокрую тряпку, положила на лоб Савла.

— Ты горишь. — Прошептала она. Провела рукой по горячей щеке.

— Адонай! — Вдруг воскликнул Савл. Приподнялся на локтях, но тут же упал.

— Он Бога зовет. — Обернувшись к мужу, в страхе, прошептала Анна.

— Оставь! Пусть побудут наедине. — ответил муж.

Женщина встала, осмотрела детей. Поправила шерстяное покрывало, кинула полено в очаг, присела у изголовья мужчины.

— Брат не простит его смерти мне...

Жар не спадал три дня.

Три дня Савл был между жизнью и смертью. Три дня ровно. На четвертый день он встал, поцеловал Анну в лоб и ушел. Солнце в этот день светило так ярко, так празднично! И на небе не было ни тучки.

Первосвященник Иосиф Каиафа благословил:

— Иди и приведи!

— Бог со мной!

Савл резко обернулся, сжимая в руке кожаный свиток. Решительным шагом вышел из дворца первосвященника и ... направился в Дамаск.
________________________
(1) Бати;м (ивр. мн. ч. от ба;йт — дом) — традиционное обозначение домов или жилищ в еврейской культуре. В сопряженной форме звучит как «бейт», входя в состав таких названий, как Бет-эль (Дом Бога) или Бейт-лехем (Дом хлеба).

(2) Шарав (ивр.) — сухой, изнуряюще жаркий ветер на Ближнем Востоке (преимущественно в Израиле), дующий из пустынь (Аравийской, Синайской). Он характеризуется экстремально низкой влажностью и высокой, до +40; С температурой.

(3) Бет-Лехем (ивр. — «Дом хлеба») — исторический город в Палестинской автономии (Иудея), к югу от Иерусалима, известный как место рождения Иисуса Христа и царя Давида. Сегодня это важный религиозный и туристический центр, где находится Базилика Рождества Христова.

(4) Паро;хет (ивр. — завеса, перегородка) — массивная завеса (согласно Талмуду, толщиной в ладонь), отделявшая в Скинии и Иерусалимском Храме внутреннее святилище (Святое) от Святая святых (Кодеш ха-Кодашим), где хранился Ковчег Завета. Заходить за нее имел право только первосвященник и только один раз в году — в Йом-Кипур. Символизировала границу между земным миром и явленным присутствием Шехины (Божественного присутствия).

(5) Эц Хаим (ивр. буквально — «Древо жизни») — традиционное название деревянных шестов, на которые наматывается свиток Торы. Представляет собой рукояти с дисками, защищающими пергамент.

(6) Гиматий (греч. himation) — верхнее одеяние, прямоугольный кусок шерстяной ткани, который набрасывался на плечи и драпировался вокруг тела. Носился поверх хитона.
(7) Эмет (ивр.) — «Истина!» — парадоксально, именно это слово евреи произносили, видя смерть праведника. Толпа кричала бы это с торжеством, не понимая двойного смысла.