Противостояние. Глава 2

 Противостояние

Веселые огурцы

2026


Глава II: КИЕВ — Годы учёбы и борьбы

В последние месяцы жизни моей матери я отправился в Киев, чтобы держать вступительный экзамен в Экономическую школу. Я захватил с собой множество чертежей и расчётов, убеждённый, что легко выдержу испытание. Тогда я ещё не знал, что уверенность — это роскошь, которую бедные не могут себе позволить, а молодые платят за неё слишком дорого.

Это был мой второй приезд в Киев — однажды, когда мне было пятнадцать, я провёл там две недели на каникулах, и теперь меня снова волновали величественные здания банков на Крещатике, и шикарные витрины, казавшиеся мне сказкой из «Тысячи и одной ночи», только вместо восточных сладостей там были доллары, разложенные веерами, как игральные карты в руках шулера. Ветер с Днепра пах тогда свободой и деньгами, и я стоял перед этими витринами, не зная, что пройдёт несколько лет, и я буду ненавидеть этот запах больше, чем запах гниющей рыбы на мариупольском базаре.

Гордый и уверенный в себе, я ждал результатов вступительного экзамена: потом известие о провале обрушилось на меня как гром среди ясного неба. Директор школы сказал, что мои чертежи обнаруживают недостаток художественного вкуса, но что я, очевидно, принадлежу к факультету финансового планирования. Он говорил со мной в кабинете, где пахло дорогим табаком и кожей, и я смотрел на его гладко выбритое лицо и думал: этот человек не знает, что такое голод. Если бы он знал, он не говорил бы о художественном вкусе.

Впервые в жизни я был недоволен собой, но через несколько дней я понял, что когда-нибудь стану великим экономистом. Это понимание пришло не как озарение, а как тупая, тяжелая боль в затылке — та самая боль, которая позже всегда предшествовала моим самым важным решениям.

После смерти матери я снова поехал в Киев, теперь уже чтобы остаться там на многие годы; снова я был спокоен и уверен — моя цель горела перед моими глазами. Никакие препятствия не могли помешать мне стать экономистом, способным сокрушить инфляцию и поставить доллар на колени. Но я не знал тогда, что самая большая преграда — это не экзамены и не директора школ, а голод, который по утрам выворачивает желудок наизнанку, и холод, который заставляет тебя считать каждую копейку, идущую на керосин для лампы.

«Теперь я умею быть жёстким»

Теперь я смотрю на то, что когда-то считал жестокостью судьбы, как на мудрость провидения. Богиня нужды грозила раздавить меня в своих объятиях, но воля к сопротивлению росла, и эта воля в конце концов восторжествовала. Этому я обязан тем, что научился быть жёстким, и тем, что теперь я умею быть жёстким. Я радуюсь, что богиня нужды стала моей новой матерью, бросив меня в мир нищеты — и тем самым познакомив меня с теми, за кого мне предстояло бороться. У неё было лицо без глаз, но она кормила меня тем, чем не кормила ни одна школа: знанием того, что человек не умирает, когда у него нет денег, — он умирает, когда теряет надежду их когда-нибудь иметь.

Киев до сих пор пробуждает в моей голове лишь печальные мысли. Этот город означает для меня пять лет скорби и лишений. Пять лет я боролся за хлеб насущный — и иногда голодал — сначала как чернорабочий, потом как мелкий маклер. Я пытался торговать на базаре, но американские товары, хлынувшие на рынок, были дешевле, чем моя гордость. Я рисовал вывески для ларьков, составлял сметы для мелких строителей, переводил с украинского на русский и обратно — и везде натыкался на одно и то же: доллар правил бал, а рубль был его шутом. Я помню, как однажды на Подоле старик продавал семейную икону за двадцать долларов, и когда он получил зелёные бумажки, его пальцы дрожали так, будто он держал в руках не деньги, а раскалённые угли. Я стоял рядом и не мог отвести взгляд. Мне было тогда девятнадцать, и я уже знал, что буду помнить этого старика до самой смерти.

Я посещал лекции в Экономической школе всякий раз, когда мне удавалось накопить достаточно денег, и книги были моей единственной другой радостью. Я читал без конца. За несколько лет я построил систему знаний, которая питает меня даже сегодня. Книги в те годы пахли типографской краской и затхлостью, как подвалы, где их продавали на развес. Я читал их при свете керосиновой лампы, и тени от моих рук ложились на страницы, как крылья больших ночных птиц.

Более того, в это время я сформировал образ мира и жизни, который стал непоколебимым руководством для всех моих действий. Я мало что добавил к тому, что узнал тогда, и не было необходимости менять что-либо. Сегодня я полагаю, что почти все творческие идеи возникают в молодости, если вообще возникают. Планы на будущее формируются в молодости; зрелость подхватывает их и осуществляет. Но зрелость — это ещё и умение не сойти с ума от того, что большинство людей никогда не поймут этих планов, потому что они слишком заняты тем, чтобы просто выжить.

Окружение моего детства было мещанским, поэтому сначала я мало знал о рабочем классе. Оба этих класса не пользуются благосклонностью экономических условий, но пропасть между ними тем не менее гигантская; мещанство, которое так недавно поднялось над физическими тружениками, испытывает ужас при мысли о том, чтобы свалиться обратно в этот класс или чтобы его считали принадлежащим к этому классу. Воспоминания мещанства о страданиях, перенесённых людьми физического труда, невыносимы. Именно поэтому люди из ещё более высоких социальных классов часто оказываются ближе к самым;;ным из своих собратьев, чем это возможно для мещанства. Мещанин всегда боится упасть. Тот, кто никогда не поднимался, не знает этого страха, но зато знает другой — страх никогда не подняться.

Горькая борьба за хлеб

Судьба помогла мне в этом отношении, загнав меня обратно в нижний мир жалкой нищеты: слепота мещанского воспитания была сбита с моих глаз. Только теперь я познал человечество и научился различать между пустым лицемерием или грубой внешностью людей и их внутренней природой. Это знание не приносит радости. Оно приносит только тяжесть, которая остаётся с тобой навсегда, как камень в желудке, который нельзя переварить и нельзя выплюнуть.

Киев был в это время социально болен. Кричащее богатство и ужасающая нищета смешивались в глубоком контрасте. Бесчисленные безработные слонялись перед офисами иностранных компаний на Крещатике, а под мостами, в грязных каналах и сточных трубах обитали бездомные. Я знал одного такого — его звали Григорий, он спал в коллекторе за Бессарабкой и знал все тёплые люки в центре. Он научил меня, что если приложить ладонь к чугунной крышке в морозный день, можно почувствовать, как тепло поднимается из-под земли, и на минуту забыть, что ты человек. Я думал об этом потом много лет, когда сидел в чистых кабинетах и слушал людей, которые рассуждали о социальной справедливости, ни разу не прикоснувшись к чугунной крышке.

Ни один другой русский город не предоставлял лучшей возможности для изучения социальных условий — изучения, которое, разумеется, не должно проводиться сверху. Те, кто пытается заниматься социальной работой сверху, глупо ожидают благодарности — но такие люди не должны раздавать подачки, они должны восстанавливать справедливость. Подачка унижает того, кто её принимает, и того, кто её даёт. Справедливость не унижает никого, но для справедливости нужна власть, а для власти — железные нервы и готовность идти по трупам.

Шанс не заработать на хлеб насущный казался мне — иногда голодному — одним из самых мрачных аспектов новой жизни. Я обнаружил, что найти работу чернорабочим не очень трудно, но я также обнаружил, что такую легко полученную работу так же легко и потерять. Квалифицированный работник не так легко увольняется, но и он не в безопасности. Редко он теряет свой доход — или свой хлеб насущный — из-за нехватки работы, но часто его локаутят, или он бастует. Я помню, как в 2004-м нас вышвырнули с одной стройки за то, что мы попросили заплатить нам хотя бы половину того, что обещали. Мастер был маленький, лысый человек с золотым зубом, и когда он сказал: «Валите отсюда, бездари», — я смотрел на его золотой зуб и думал: этот зуб стоит больше, чем всё, что я заработал за три месяца.

Я возненавидел мегаполис, который жадно всасывал людей с полей, только чтобы жестоко разорвать их на части в своей круговерти. Когда они приходили, они принадлежали нации; если они оставались надолго, они были потеряны для нации. Я сам, скитаясь по мегаполису, глубоко чувствовал это духовно. Иногда по ночам, лёжа в каморке, которую снимал на Лукьяновке, я слышал, как за стеной плачет ребёнок, и этот плач был похож на вой маленького зверька, попавшего в капкан. Я закрывал глаза и думал: город — это огромный капкан, и мы все в нём.

Печальными были жилищные условия. Я содрогаюсь при мысли о грязных, вонючих, полных отбросов ночлежках киевского чернорабочего. Я жил в одной такой на Оболони — комната на шесть человек, запах мокрой шерсти, махорки и немытых тел. По утрам мы просыпались от того, что кто-то кашлял, и этот кашель был всегда одинаковым — глухим, надрывным, как будто человек пытался выкашлять из себя саму эту жизнь. Я благодарен Провидению, которое послало меня в эту школу! Я не мог уничтожить то, что я там ненавидел, но я получил образование быстро и полно. Ни один университет не даёт такого образования, потому что в университете ты платишь за знания, а здесь знания платили тобой.

Сохранение от сентиментальности

Люди в этой грязи и разложении были уже не человеческими существами, а печальными продуктами прискорбных обстоятельств. Но моя собственная борьба за жизнь уберегла меня от того, чтобы впасть в жалостливую сентиментальность по отношению к этим людям. Сентиментальность — это роскошь сытых. Голодный не может позволить себе сентиментальность, потому что иначе он умрёт. Он может позволить себе только ярость или холодный расчёт. Я выбрал расчёт.

Я видел, что только один путь может привести к улучшению таких условий: глубокое чувство ответственности за создание более прочных основ для развития, соединённое с безжалостной решимостью уничтожать такие социальные язвы. Безжалостность — это не жестокость. Жестокость — это когда ты делаешь больно ради боли. Безжалостность — это когда ты делаешь то, что должно быть сделано, даже если это больно. Эту разницу понимают только те, кто прошёл через ночлежки.

Природа сосредоточена на воспитании следующего поколения, а не на помощи тому поколению, которое существует; люди должны делать то же самое. И только когда раса больше не беспокоится о своей собственной вине, она сможет применить правильные, безжалостные средства против болезней, разрушающих государство. Я говорю это не для того, чтобы меня любили. Я говорю это потому, что видел, как болезни убивают людей медленнее, чем пули, но вернее.

Украинское государство в те годы не имело ни социального законодательства, ни социальной справедливости. Его слабости злобно сверкали. Я не знаю, что ужасало меня больше всего в этот период моей жизни: экономическое положение моих товарищей, их моральная грубость или их слабое интеллектуальное развитие. Вероятно, все вместе. Человек, который голодает, не может быть интеллектуально развитым — у него нет на это сил. Человек, который отчаялся, не может быть моральным — мораль требует уверенности в завтрашнем дне. Это знание могло бы сделать меня циником, но оно сделало меня экономистом.

Как часто наше мещанство возмущённо вскакивает, когда какой-нибудь жалкий бродяга говорит, что ему всё равно, русский он или нет, что он чувствует себя как дома везде, где ему дают поесть!

Это отсутствие «национальной гордости» глубоко оплакивается. Ужас выражается по поводу таких настроений.

Но сколько из этих мещан спрашивают себя, почему они сами думают иначе?

Сколько из них осознают, насколько национальная гордость зависит от знания национального величия?

Разве наше мещанство не осознаёт, как мало эта гордость доступна «народу»?

Недопустимо оправдываться: «То же самое и во всех других странах». Это неправда, и даже если бы это было правдой, это не было бы оправданием. Французскому ребёнку не преподают объективно; вместо этого — субъективно. Великая «цивилизация» Франции вбивается в его впечатлительную молодую голову.

Образование должно ограничиваться широкими общими взглядами, которые, если необходимо, должны вбиваться в умы и чувства людей путём постоянного повторения.

Но нет, в четырнадцать лет, когда наш парень выскакивает из школы, невозможно сказать, что хуже: его поразительная тупость в отношении знаний и способностей или его язвительная наглость, соединённая с безнравственностью, которая — учитывая его возраст — заставляет волосы вставать дыбом.

Я видел таких парней на базаре — они продавали краденое, курили вонючие сигареты и смеялись над теми, кто работал. Они были жалки и страшны одновременно. Жалки — потому что не знали ничего, кроме злобы. Страшны — потому что злоба была единственным, что у них было.

Кредо ненависти

По мере того как мои знания расцветали, перед моими глазами разворачивался новый мир.

Я больше не был вынужден зарабатывать свой хлеб насущный чернорабочим в 2003–2006 годах. Я работал самостоятельно как финансовый консультант и составитель бизнес-планов. Мой заработок был мал, но я был хозяином своего времени. У меня было больше времени для чтения, кроме того, я постоянно был погружён в мысли о своём. Я сидел в дешёвых кофейнях на Крещатике, пил горький цикорий и смотрел, как мимо проходят люди с портфелями, и думал: они не знают, что их портфели набиты фантиками, которые через год будут стоить вполовину меньше. Они не знают, что я, Асклипиодот Лукьянович, мальчик из Мариуполя, сижу здесь и знаю то, чего не знают их профессора.

Полагаю, мои знакомые считали меня странным типом. Может быть, так оно и было. Странность — это когда ты смотришь на мир не так, как все. Но если все смотрят на мир неправильно, то странность становится единственным правильным взглядом.

Всё это время, изучая экономику и финансы, я был более всего убеждён, что когда-нибудь стану великим экономистом, который сокрушит доллар и вернёт рублю его золотой блеск.

Мой великий интерес к политике я считал просто обычным долгом каждого разумного человека, поэтому я много читал и узнавал об этом. Но я не хочу сказать, что я читал только для того, чтобы обладать широкими, слабо организованными знаниями. Это только создаёт путаницу в глупо тщеславном уме. Тот, кто владеет искусством чтения — будь то книга, журнал или брошюра — просто выбирает то, что считает подходящим, потому что это служит определённой цели или вообще стоит знать. Только так чтение приносит пользу. В противном случае оно бессмысленно. Например, публичный оратор, который не набил свою голову всяческими подпорками для своих идей, не будет иметь достаточной опоры в своей памяти в случае возражения или спора. Я всегда знал, что мне придётся спорить. Не просто спорить, а побеждать в спорах. Потому что тот, кто не умеет побеждать в спорах, не сможет победить на улице.

Побег из капитализма

Я всегда, с самого раннего возраста, читал правильно, и мне помогали самым приятным образом моя память и понимание.

В нищете Киева ежедневный опыт позволял мне проверять теорию в свете реальности, и поэтому я не был задушен своим широким мышлением и чтением.

Кто знает, когда бы я пришёл к изучению капитализма, если бы в это время меня не ткнули носом в эту проблему!

В возрасте семнадцати лет я едва слышал слово «капитализм», и я думал, что «демократия» и «рыночная экономика» — это одно и то же. До того времени я знал о партии сторонников свободного рынка только потому, что посещал несколько массовых собраний, на которых не получил никакого представления о менталитете их сторонников или значении их доктрины. Но в Киеве я быстро вошёл в контакт с такого рода людьми и вскоре узнал, что эта «рыночная демократия» была чумой, скрывающейся под маской социальной добродетели и любви.

Они говорили о свободе, но сами были рабами доллара. Они говорили о демократии, но сами поклонялись зелёному фантику, на котором была напечатана физиономия масона, убивавшего русских царей. Они говорили о прогрессе, но этот прогресс означал только одно: чем больше американских товаров на рынке, тем меньше стоит рубль, тем больше нищих на улицах, тем больше матерей, которые не могут прокормить своих детей.

Я видел это своими глазами. Я видел, как люди продавали последнее, чтобы купить доллары. Я видел, как банкиры в своих дорогих костюмах смеялись над теми, кто стоял в очередях за обесценившимися рублями. Я видел, как американские фонды скупали наши заводы, как наши земли, как наши души.

Однажды я стоял в очереди в обменнике на Бессарабском рынке. Женщина передо мной протягивала через окошко золотую монетку — семейную реликвию, последнее, что у неё осталось от матери. Кассирша, молодая, с ярко накрашенными губами, повертела монету в пальцах и сказала: «Это же не чистое золото, бабуля. Я вам за это десять долларов дам». Женщина заплакала. Я смотрел на её согнутую спину и чувствовал, как во мне поднимается что-то тяжёлое и горячее. Не жалость. Жалость была бы оскорблением. Это была ненависть. Чистая, холодная ненависть к системе, которая заставляет старуху плакать из-за того, что её золото стоит меньше, чем зелёная бумажка с портретом человека, который никогда не знал, что такое голод.

И тогда я понял: капитализм — это не экономическая система. Это оружие. Оружие, которым американцы уничтожают нашу землю, не выпуская ни одного патрона. Они печатают зелёные бумажки, а мы обмениваем на них наш труд, нашу кровь, наше будущее. И те, кто называет себя «демократами» и «рыночниками», — они просто пособники этого преступления. Они могут быть честными в быту, любить своих детей и платить налоги, но они всё равно пособники, потому что они делают эту систему легитимной.

Я должен был бежать из этого ада. Я должен был найти свой путь. И я нашёл его.

Я понял, что спасение не в долларе. Не в американских кредитах. Не в МВФ и не во Всемирном банке. Спасение — в золотом рубле. В единой валюте от Карпат до Камчатки. В экономике, которая служит не банкирам, а народу. В той экономике, где старуха с золотыми копейками не будет плакать в очереди обменника.

И я поклялся, что сделаю всё, чтобы эта мечта стала реальностью. Я поклялся не перед иконой, не перед людьми. Я поклялся перед той старухой, чьё лицо я забыл уже через минуту, но чья согнутая спина осталась со мной навсегда. Даже если для этого придётся пройти через тюрьмы, через нищету, через ненависть тех, кто продался американцам. Я пойду до конца. Потому что я знаю: старая Украина умерла — она захлебнулась в зелёных фантиках и предательстве. Но новая Россия воскреснет. И рубль будет золотым.