На срочной службе 1958 -1961 г

   Так как в военкомат надо явиться к 6 часам утра, то мать разбудила меня рано.  Вышли мы с ней из дома, когда было ещё темно. В военкомате было уже полно народу. Провожающих было больше, чем отправляющихся. Был там зачем-то бывший мой  школьный преподаватель военного дела. Меня узнал, подошёл, поздоровался, обдав меня сильным спиртным перегаром. Всё ясно, кого-то провожает, подумал я. В команде, с которой мне предстояло отправиться, знакомых оказалось мало. Были только Сергей Степанов, живущий недалеко от меня и Томасов с Пушкинской улицы. Сергею Степанову капитан, работающий в военкомате, говорил – Ну, Серёжа, записан ты в лётный состав. Желаю тебе интересной службы. А меня, наверное, в роту охраны записал, подумалось мне. Потом повели нас толпой на вокзал, на поезд. Все в телогрейках, с мешками за спиной, мы походили  больше на бригаду лесорубов или зеков на этапе, чем на призывников. В Пскове, куда нас привезли, нам предстояло ехать на городском транспорте на Завеличье, где нас завели на территорию, огороженную колючей проволокой. Там мы и пробыли в ожидании весь день. К вечеру нас увеличилась человек до двести. Пригодились пирожки, которые напекла мать. Пожалел только, что не взял ни лимонаду, ни чая. Когда начали спускаться сумерки, повели нас на ночлег. Ночевали на полу актового зала медицинского училища. Новая тёплая телогрейка была, как нельзя, кстати. Утром нас, наконец, накормили в столовой того же училища. Работал буфет, можно было купить лимонаду. И снова повели нас в загон, за колючую проволоку. Снова просидели весь день, питаясь тем, что взяли из дома. И только к вечеру за нами приехали из части. Это были моряки Балтийского флота. Это было неожиданностью, так как служить четыре года, я не планировал. Но что поделать, поживём, увидим. Пешком нас вели через весь город на вокзал. Там нас сразу разместили по плацкартным вагонам. Уставшие, мы сразу легли спать. На следующий день мы были уже в Таллине. Видимо, воинская часть, или как её называли, флотский экипаж, была недалеко от вокзала, так как мы быстро до неё добрались. Она представляла: за воротами глухой двор, а вокруг него постройки казарменнго типа. Нас вновь разбили на команды. Из порховских со мной в команде оказался только Томасов. Это высокий парень, который учился во второй школе. Больше о нём я ничего не знал. И надо такому случиться со мной в команде оказался Олег Никифоров, мой бывший мастер на стройке, с которым у меня был конфликт. Так как он пскович, то призывался он из Пскова. Он со мной сухо поздоровался, и держался от меня в стороне. Меня разыскал бывший одноклассник, ещё когда я учился деревне Лудони, Лёня Варфаломеев. Мы с ним поговорили, и пожалели, что не попали в одну команду. Удалось узнать, что наша команда определена для береговой службы. И первым делом предстояло пройти медкомиссию. Прохождение комиссии затянулось, видимо из-за большого числа призывников. После медицинской комиссии следовала мандатная комиссия. Мы как земляки с Томасовым держались вместе, и на мандатную комиссию подошли к столу вместе. Только я уступил ему место пройти её первому. Офицер стал спрашивать: какое настроение?, есть ли какие пожелания?. Здесь моего Томасова и понесло.  – С детства мечтал о море. Хочу служить в плавсоставе. Офицер улыбнулся, полистал папку, и положил её на соседний стол, за которым другой офицер работал с  командой, которая определена в плавсостав. Томасова я больше не видел, а в команде из порховских я остался один. После помывки в бане, нас стали переодевать в военную форму. Мне долго подбирали шинель, но так по фигуре и не подобрали. Оказалась великоватой. Форма у нас оказалась флотской, но в отличие от плавсостава, у которых роба была белой, у нас она была синей. Были команды береговой службы, которых одели в солдатскую форму. Если мы в своей робе и в бескозырках без ленточек, ленточки выдавались после присяги, выглядели как работники общепита, то ребята в солдатской форме смотрелись как военные. Наконец нам выдали сухой паёк и с вещевыми мешками за плечами нас повели, но не на вокзал, а к месту, где стоял товарный состав. Этот состав и был подготовлен для отправки нас к месту службы. Вагоны были оборудованы деревянными нарами. Была и печь-буржуйка, но она не топилась в виду положительной температуры на улице. Туалета не было. Иногда поезд останавливался в безлюдном месте и мы, как горох, высыпались из вагонов по нужде. Зато через большие и маленькие станции нас провозили без остановок. К пункту назначения нас доставили утром следующего дня. Это был маленький приморский городок Пионерск Калининградской области. Там, недалеко от городка, располагалась школа младших авиационных специалистов. Название это было неофициальным. Официально она была воинской частью № 40790. Располагалась эта школа в казармах  бывшего лётного училища вермахта имени Геринга. Наша команда, сформированная в Таллине, стала называться учебной сменой, которую разделили на два отделения по 12 человек. Командирами отделений назначили правофланговых, рослых ребят. Я попал в отделение Андрея Ершова. Правда, его вскоре заменят из-за разгильдяйства  Николаем Стыкиным, тоже ленинградцем, как и Ершов. Вообще в нашей смене были ребята из Ленинграда и Ленинградской  и Псковской областей, как я. Вторая смена нашего взвода состояла из московских ребят. Наше отделение, как и другие, разместили в одной небольшой комнате, где стояли двухярусные койки. Мне досталась койка на втором  ярусе. Если умыться можно было в здании, то в гальюн, так назывался сортир, нужно бежать  было 50м по улице. Ребята в нашей смене подобраны были грамотными. Это были выпускники средних школ, как я, или выпускники техникумов, как Олег Никифоров, мой бывший мастер, с которым я оказался в одном отделении. Он был выбран, вернее, назначен, комсоргом. Больше, чем с другими, я сблизился –  Рудольфом Богдановым из п. Дедовичи Псковской области, выпускником музыкального училища, и Ивановым Анатолием Павловичем из Пскова, бывшим работником завода радиодеталей. Был у нас и другой Иванов Анатолий Фёдорович из Ленинграда. Чтобы не путать, мы их и звали Иванов АП и Иванов АФ. Первое время до присяги уделялось больше времени строевой подготовки и изучению устава. Но приступили к изучению и материальной части самолёта ИЛ-28. Нашу смену готовили по специальности механик авиационный по самолётам и двигателям самолёта ИЛ-28. Готовили нас неплохо. И спустя больше чем полвека, я помню некоторые характеристики этого самолёта. Это был прифронтовой бомбардировщик. В морской авиации мог использоваться, как торпедоносец. На нём были установлено два двигателя ВК-1А, конструкции Владимира Климова. Но, как нам рассказывали, Владимир Климов усовершенствовал только топливную систему, сам двигатель производился по английской лицензии. Надо отметить, что такие движки стояли и на реактивных истребителях первого поколения МИГ-15 и МИГ-17. Офицеры – преподаватели, кроме одного выпускника военно-воздушной академии,  - это ветераны Великой Отечественной войны. Технари, как они сами себя называли. Запомнились мне капитан Минигулов, майор Малюга. Командиром нашего учебного взвода был майор Таран. И только капитан Рудаков, заместитель командира роты по строевой подготовки, был из пехотных офицеров. Вторую смену нашего взвода составляли ребята из Москвы и Подмосковья, а второй взвод  нашей роты состоял исключительно из украинцев. Старшиной нашей смены был вначале сержант Пошивалов, умный образованный парень. Но он той же осенью демобилизовался, а вместо него стал старший матрос Попков, которого нельзя было назвать ни умным, ни образованным. День принятия присяги мне запомнился плохо. Наверное, потому, что воспринималась присяга как формальная процедура. Больше запомнилось то, что от интенсивных строевых занятий у меня развалились ботинки, а у старшины Кострикина не оказалось замены, и я дня два отдыхал в казарме. Учебные занятия чередовались с нарядами. Это были наряды в караул, в столовую, где приходилось особенно много работать, дневальными. Первое дневальство мне запомнилось хорошо. Какой-то матрос из украинского взвода напился тройного одеколона и облевал всю лестницу. Так как виновник не мог стоять на ногах, то лестницу пришлось убирать дневальному, то есть мне. После такой работы я запах тройного одеколона не мог переносить в течение многих лет. Время шло, а привыкнуть к дневному распорядку было трудно. После обеда полагался «мертвый час», но раздевшись, и лежа на койки, спать почти никто не мог, но зато на занятиях после обеда не выносимо хотелось спать. И многие, в том числе и я, дружно засыпали. И только преподаватели командами «встать», «сесть» будили нас и приводили в рабочее состояние. Ко всякого рода ограничениям и запретам мы не только привыкли, но и  научились их преодолевать. В увольнение нас не пускали, в магазине военторга спиртное не продавалось, но под  Новый год, дружно всей сменой сбросившись, спиртное было куплено и спрятано в подвальном помещении. 31 декабря вечернюю поверку и отбой перенесли на час ночи. А мы должны были любоваться на, установленную в ленинской комнате, ёлку,  песни петь и веселиться. Замполит роты капитан Литвиненко отмечал Новый год не в кругу семьи, а с нами. На старшин смен была возложена личная ответственность за соблюдение дисциплины в новогодний вечер. Кажется, Андрей Ершов подошёл ко мне, и, не привлекая внимание, повёл меня в подвал. Там мне налили в стакан водки, который я должен был залпом выпить и, закусив бутербродом, идти за другим человеком, который стоял в списке за мной. К полуночи мы все были весёлые, кроме старшины смены Попкова, который чувствовал, что что-то затевается. Крутился около каждого, но так ничего и не понял. Иногда по ночам объявляли тревогу. Мы быстро одевались и личным оружием становились в строй. Но постояв немного в строю, поступала команда «отбой», и мы возвращались обратно досыпать до подъёма. В тот вечер, постирав носки, я отнёс в сушилку, что находилась в подвале. Ночью была объявлена тревога. Зная, чем заканчивались предыдущие тревоги, в подвал за носками я не побежал. Да и вряд ли они успели высохнуть. Вставив ноги в ботинки, я побежал со всеми за оружием и в строй на плацу у казармы. Была зима, стоял лёгкий морозец, какие только и были в Калининградской области в ту зиму. Стою в строю и жду команды отбоя. Но её нет, а поехали прибывшие машины за офицерами. Через какое-то время подошли машины и мы по команде погрузились на них. Ехали мы не долго. У заснеженного поля машины остановились. По команде выгрузились и цепью, войдя в снег, пошли по полю. Я ощутил, что снег попал в мои ботинки, и мне казалось, что я иду босиком по снегу. К счастью, шли недолго. и оказались в подготовленных окопах, где я первым делом вытряс из ботинок снег. Наконец, прозвучала долгожданная команда «отбой» и мы вернулись в казарму. Нас стали обучать слесарному делу. Участвовали в изготовлении молотков, плоскогубцев. Учились ставить заклёпки и другим полезным делам. Узнав, что я каменщик, капитан Рудаков велел мне сложить перегородку в подвале. Что я и сделал, но делать мне приходилось в свободное от занятий время. Пришла весна. Нас зачем-то водили знакомить с перехватчиком ЯК-25, который стоял на аэродромном поле отдельно от других самолётов. Выглядел он красавцем. 1 Мая нас вывели на демонстрацию, где я впервые увидел город. Городок был небольшим, но уютным. В мае нас стали готовить к экзаменам. Как нам говорили, от результатов экзаменов зависит разряд, который нам присвоят. А от разряда зависит, куда каждого распределят. Снова возобновилась строевая подготовка. А меня, как специалиста каменщика, направили на строительства дома для офицеров.  Мне хотелось успешно сдать экзамены и получить хорошее назначение, а работа на стройке вместо занятий этому, конечно, не способствовала. Но вспомнив слова своей бабы Насти, что не делается всё к лучшему, подумал, что если попаду в какую- нибудь дыру, то ничего не будет отвлекать от подготовки в вуз. Так я оказался на гарнизонной стройке. Кладка стен дома завершалась. Работать я должен в паре с матросом по фамилии Киготь, с угрюмым и неразговорчивым парнем. Кладку мы с ним завершили бы быстро, но работы были организованы плохо, и мы больше сидели, чем работали. Всегда чего-то не хватало, то кирпича, то раствора. Освободился я от строительной работы в июне, когда лето было в разгаре. На море уже купались, но нас туда не пускали. Да и вообще увольнения мы были все лишены. Якобы из-за нарушения дисциплины. Однажды в воскресенье, которое было днем отдыха, сосед по койки Борис Вильпо, парень из Гатчины, предложил мне составить ему компанию, сходить на море искупаться. Сказал, что он уже купался там и не раз в компании с матросом Травиным, который был в наряде. Я не раздумывая, согласился. Ведь жить возле моря и ни разу в нём не искупаться по прихоти военных бюрократов, не справедливо, считал я. Перебравшись в удобном месте через ограждение из колючей проволоки, мы оказались в лиственном лесу, который метров через 100 кончился, перейдя в мелкий кустарник, который перешёл в пустырь, на горизонте которого, виднелась полоска леса. По словам Бориса это и был берег моря, за полчаса до которого мы и добрались. Узкая полоска соснового леса тянулась вдоль крутого склона, спустившись с которого, мы оказались на большом пляже, в дали которого видны были городские отдыхающие. Но прежде чем спуститься со склона, мы разделись, спрятав бельё под ивовый куст, который рос на вершине склона. Внешне мы от городских отдыхающих отличались короткими стрижками и синими трусами вместо плавок. Внимательно осмотревшись, и не обнаружив патрулей,  мы, пробежав поперёк пляж, вошли балтийскую воду. Волны  окатывали нас, и подгоняли вглубь моря. Но вот всё позади, мы поплыли. Сколько плыли, не знаю, но когда оглянулись, берег был далеко. Решили вернуться. Но что такое? Плывём, а берег не приближается. Пришлось увеличить темп движений. Берег стал приближаться, но крайне медленно. Наконец, уставшие мы ногами ощутили дно. Оглядевшись, мы увидели патруль в белых форменках и бескозырках, которые хорошо видны вдали, идущий в нашу сторону. Мы побежали. Видим и патруль побежал. Так как по воде уставшим бежать нам было трудно, то патруль, как только вышли мы из воды, сильно к нам приблизился. И откуда у нас только силы взялись, мы не чувствуя усталости, пробежали пляж, преодолели склон, схватив одежду из-под куста, оглянулись. Патруль был совсем близок. Не одеваясь, мы побежали, да так как никогда, наверное, не бегали. Пробежав большую часть пустыря, оглянулись. Патруль заметно отстал. А когда, добежав до кустов, оглянулись. Патруля не было. Куда он мог деться? Понять не могли. Не знаю, как мой напарник, но придя в казарму, я почувствовал сильную усталость. Начались экзамены. Экзамены по самолёту и двигателю , уставу я сдал на отлично. Оставался экзамен по строевой подготовке, который задерживался из-за какого то капитана Булкина, который должен нас экзаменовать. Наконец, капитан появился. Построил нас в две шеренги. Мы должны были выходить из строя по двое, и выполнять его команды. Я оказался в паре Рудольфом Богдановым, моим земляком и лучшим строевиком в нашей смене. Вначале всё шло хорошо. Но вот я вместо команды «Направо», повернул «Налево». В итоге тройку поставили не только мне, но и Рудольфу, который все команды выполнил правильно. Рудольф сильно огорчился случившемуся, а на меня даже обиделся. Что касается меня, то меня всё это мало огорчило. Что поделать, если так получилось, рассуждал я, поеду в захолустный гарнизон и буду готовиться поступать в вуз, вместо увольнений. Но судьба распорядилась иначе. Я был распределён в самое лучшее место – в гарнизон возле Риги. А вот Рудольфу не повезло. Ему пришлось ехать действительно в захолустную Дунаевку. Но как выяснилось, полученный разряд в результате сдачи экзаменов ( у меня был самый низкий 3)к распределению отношения не имел. В Риге со мной оказался ещё один третьеразрядник матрос Васильев.
В Ригу ехала большая команда из разных учебных рот. Из нашей учебной смены в Ригу, кроме меня, поехали Андрей Ершов, Эдик Васке, мой земляк, и Борис Васильев. И попали мы все В ТЭЧ(в технико-эксплуатационную часть). Правда, Васильева, как квалифицированного слесаря, перевели вскоре в ДАРМ(дивизионная авиационная ремонтная мастерская). Нужно отметить, что служить нам пришлось в высших офицерских курсах (ВОК), куда направлялись на переподготовку лётчики морской авиации. Курсы состояли из двух учебных авиаполка истребительного и бомбардировочного, оснащённого самолётами ИЛ-28, на которых мы должны проводить регламентные работы. Командовал  нашим полком полковник Ефремов, который в годы войны в числе первых летал в 1941 году бомбить Берлин. Регламентные работы на самолётах заключались в том, что самолёт, отлетав 50 или 100 часов, поступал в наше подразделение, где мы согласно  так называемых карточек должны были разбирать и проверять отдельные узлы самолёта. Мне с Андреем Ершовым попалась самая тяжёлая и грязная работа. Надо было самолёт поднять на домкраты, снять колёса, промыть, а затем вновь набить смазкой подшипники качения. Если переднюю стойку самолета разобрать и собрать не вызывало больших трудностей. То стойки под крыльями, при установки больших и тяжёлых колёс, требовали сноровки из-за малого зазора в подшипниках и силы. Чего у меня на первых порах не было. Иногда после многочисленных попыток, мне приходилось обращаться за помощью к Ершову, у которого эта операция получалась лучше, так как он был сильнее меня. В отличие от ребят, которые были расписаны по эскадрильям, наша работа мало отличалась от производственной работы на гражданке. Разве что водили нас строем. Это примерно два километра от казармы. В столовую на обед проделывали тоже такой же путь. Это зимой и летом в любую погоду. Воскресенье было выходным днём. Командиром нашего подразделения был майор Пилипенко. Нашими непосредственными начальниками были старшие лейтенанты Хлюпин и Васильев. Васильев был ветераном войны. Рассказывал нам, что был во время войны в Бухаресте на концерте  русского певца Петра Лещенко. Сам Васильев – это интелегентный спокойный человек. Я не помню, чтобы он на кого-то повысил голос. Может поэтому он с войны и оставался старшим лейтенантом. Через год им с Хлюпиным  присвоят звание капитана. Хлюпин в отличие от Васильева был  молодым, окончил военное училище после войны, энергичным  и требовательным офицером, но справедливым. Наша казарма – это двухэтажное кирпичное здание. Наше подразделение располагалось на втором этаже в большом зале, уставленном койками. Но койки, в отличие от учебного отряда, одноярусные. Но зато пол был пылящим бетонным. В учебном отряде все полы были паркетными. Если умывальная комната была в казарме, то нужду справлять надо было вне здания, в большом общем гальюне. Помывка раз в неделю была в гарнизонной бане. Осенью я стал ощущать боль у пупка на животе. Обратился в медсанчасть. Врач-старушка признала у меня грыжу и направила в военно-морской госпиталь в Риге. Так я оказался в чистой светлой палате госпиталя, где кроме меня было ещё три матроса. Меня быстро подготовили к операции, но когда сделали, врач-хирург, ветеран войны, сказала, что никакой грыжи у меня не было, а отрезали какой-то жировик. Но не смотря на это, пару недель мне пришлось там поваляться. Для меня это было временем отдыха. Хорошее питание, библиотека, где я брал книги латышских классиков. Хотелось поближе познакомиться с латышской культурой. Что интересно, вольнонаёмные  работники в части, в госпитале, а также, с кем приходилось общаться в увольнении, русские, украинцы или белорусы. Рига- столица Латвии, а латыши в ней куда-то попрятались. Такое складывалось впечатление. Латышскую речь можно было слышать иногда по радио. Читая взятые из библиотеки книжки, я понял, что буржуазная Латвия – это прежде всего аграрная страна, с рыболовной отраслью. Для создания промышленности и  для обслуживания общесоюзных инфраструктур после войны были навербованы в большом количестве люди из других районов СССР. Когда меня выписали, в части меня ждал сюрприз – я был освобождён от тяжёлой и грязной работы, и переведён на регламентные работы по  автомату весового расхода воздуха (АВР). Почему этот прибор попал в группу механиков, а не прибористов, для меня так и осталось загадкой. Работать я должен был с Эдиком Васкэ, моим земляком. Прибор нужно было снять в кабине пилота, разобрать в комнате нашей группы, промыть спиртом, собрать и cнова поставить, когда кабина освободится от прибористов или оружейников. Промыть спиртом, как это было написано в карточке, его бы не хватило, поэтому мы им только протирали детали прибора.  Старший лейтенант в ту пору Васильев отливал Эдику спирта не более 200 граммов.  Эдик отливал граммов 100 для похода в увольнения. Так что оставалось спирта только на протирку. Нужно отметить, что нам на двоих работы с прибором было мало. Мне приходилось больше сидеть, чем работать. Но к безделью нужно привыкнуть, либо от него бежать. Забегая вперёд, скажу, что я выбрал второе. Началась зима. Она в Риге не такая сырая, как в Калининградской области. Лежал снег, стояли морозы. Гулять по городу меня не тянуло. В воскресение вместо увольнения можно было взять лыжи и кататься по лесу без увольнительной. Что я и делал в компании с матросом Лаврентьевым, бывшим аппаратчиком какого-то уральского химического завода. Приятно было бежать по сосновому лесу, который был таким же, как и на моей Псковщине. Можно было записаться на вечер в культпоход в театр. Мне удалось таким образом посмотреть все оперетты Кальмана, оперу «Аида» и другое, чего память не сохранила. Так часто посещать театры в течение двух зим, мне больше не удастся никогда. Пришла весна. Чтобы не ходить на работу строем, мы с матросом Матиным, прибористом, русским из Таллина, по гражданской  профессии горный техник, отпрашивались в санчасть, где рыжеволосая медсестра Жанна, записывала нас в журнал, и выдавала какие-то таблетки, которые мы сразу выбрасывали, как только покидали помещение. На работу шли не торопясь, любуясь просыпающейся от спячки природой. К лету я перешёл на другую работу, на гидравлическую систему самолёта. Здесь моим наставником и напарником стал Лёша Калистратов, воспитанник детского дома, выпускник ПТУ, профессиональный слесарь. Работы хватало. С помощью гидравлической системы производилось торможение самолёта при посадки. Если по какой-то причине гидравлика не срабатывала, пилот использовал аварийную систему, которая была пневматической. Имелся пневмобачок, с которым я был должен проводить работы. Трубки к бачку подводились алюминиевые, а гайки были стальными. И вот стараясь посильней затянуть гайки, я перерезал развальцовку трубки, по которой подводился воздух к бачку. Нужно было вызывать слесаря и менять трубку. А это было уже браком в работе. Но и слабо затягивать гайку было тоже опасно, так как в полёте воздух мог стравиться с бачка. И система могла стать неработоспособной. Эту гайку я всегда обжимал со страхом. Однажды в мае месяце собрали всех, кто в выходной день был не в увольнении, вывели за территорию части, и стали нас разбивать по голосам. Оказалось, что приближается годовщина 20-летия Советской Латвии, которая будет совмещена с праздником песни. Праздник песни намечено было провести в Межапарке. А наша задача спеть на этом празднике песню о Ленине. Вернее припев этой песни, так как песню петь должны были профессионалы. На тренировку нам отводился месяц, в свободное от работы время. Стояла тёплая июньская погода, когда нас в часов 10 утра привезли в Межапарк. Но начало нашего выступления сильно затянулось. Сначала держали нас в строю. Но когда жара усилилась разрешили стоять толпой, никуда не расходясь. Только к полудню нас, наконец, завели на сцену так, чтобы мы своими белыми бескозырками среди солдатских фуражек образовали цифру 20. Это мы увидели потом в газетах. Свой куплет мы пропели вполне нормально. Выводили нас со сцены, как и вводили, организованно. Потом у нас было время погулять по парку, и послушать хоры, приехавших из разных районов Латвии, коллективов. Эти коллективы были в национальных костюмах, и песни исполняли на латышском языке.  Лишь потом пошли разговоры, что наше выступление задержалось из-за того, что кто-то позвонил, и сказал, что сцена заминирована. И пока не проверили, нас на неё не пускали. То лето 1960 мне запомнилось, как жаркое. В июле месяце у нас в подразделении произошёл несчастный случай со смертельным исходом. Капитан Харченко в кабине пилота занимался зарядкой катапульты. Матрос Ваня Аккерман, немец из Казахстана, попросил капитана дать ему несколько минут на установку нашего прибора АВР. Так как зарядка катапульты процесс длительный, то капитан вылез из кабины, уступив её матросу. Ваня быстро сделал своё дело, покинув кабину. Капитан Харченко вновь залез в кабину и стал продолжать свою работу. Но что-то он сделал не так, и катапульта выстрелила. Капитана вместе с креслом подбросило вверх метров на 30, откуда он упал на бетонку. Это всё равно, что упасть с балкона 12-ти этажного дома. Я не был свидетелем произошедшего, так как был  в наряде, дневальным по роте. Но мне пришлось поучаствовать в похоронной процессии. Сначала нас везли на машине до морга. А потом с карабинами на плечо должны были идти за открытой машиной с гробом на кладбище. Стояла жара, пот тёк по лицу, мешая идти. А дорога была не близкой. На кладбище оказалось прохладней. Произвести качественно салют, стреляя из карабинов, нам ничего не мешало. Но отсутствие тренировки, а мы, находясь в Риге, ни раза не стреляли, сделало своё дело. Единого залпа у нас не получилось. Наш залп напоминал короткую автоматную очередь. Что сильно огорчило и рассердило организатора похорон. Велось следствие по факту смерти. Ваню Аккермана следователь не сразу оставил в покое. Он обвинялся, что помешал работе офицеру, что якобы и привело к несчастному случаю. Но всё обошлось. Благоразумие восторжествовало. Лето было для нас временем культурных развлечений, если к ним отнести танцы. До службы в армии я танцевать не умел и танцплощадок не посещал. Но тем летом меня мои приятели раза два в увольнении  затащили на танцы в парк «Аркадия», где я понял, что научиться танцевать не такое уж сложное дело. Необязательно было брать увольнение. В военном городке за нашей казармой была устроена танцплощадка, куда каждое воскресенье из Риги приезжали девушки. Даже разрешалось их провожать до автобусной остановки, которая находилась в 100 метрах от ограждения городка. Я этим воспользовался и к середине лета танцевал не хуже моих сослуживцев. Однажды я там встретил медсестру из госпиталя, где я лежал. Что меня сильно удивило. К нам девушки приезжали не самые лучшие представительницы прекрасного пола. Это были девушки уже в возрасте или обиженные природой в части красоты и привлекательности. Но так как кавалеров было всегда больше, то все они были нарасхват. А медсестру, как мне казалось, нельзя было отнести ни к той, ни другой категории. За ней пытались ухаживать все мои соседи по палате, кроме меня. Эта медсестра готовила меня к операции, а я сгорал от стыда. После операции, как только она входила в нашу палату, стыд неизменно возвращался снова, я чувствовал дискомфорт, и желал, чтобы она поскорее ушла. Но зато мои соседи были рады её появлению, каждый хотел, чтобы она обратила на него внимание . Но она к ним была сурова и неприступна, как каменная стена. Но вскоре причину её неприступности узнали. Причиной был её бурный роман с лейтенантом из офицерской палаты. Я сразу бросился к ней пригласить на танец, чтобы опередить других, что мне и удалось. Конечно, меня она не узнала. Таких, как я, в госпитале у неё было много. А у меня не было перед ней уже никакого стыда. Всё шло хорошо, пока я не стал  почему-то спрашивать её про госпиталь. Когда выяснилось, что я знаю её по госпиталю, её как кто подменил. Она стала такой же суровой и неприступной, какой она была в госпитале. Потом я долго ругал себя за болтливость, пока не вспомнились слова моей бабки Анастасии Алексеевны: «Что ни делается всё к лучшему». Я забыл, как звать ту медсестру, а вот фамилия почему-то запомнилась, Борисевич. В июле поступило  новое пополнение из учебки, что облегчило нам работу. Лето было временем интенсивных полётов, что увеличивало нагрузку на нашу ТЭЧ. Самолёты становились в очередь, так как мы не успевали их обработать. Приход дополнительных людей был своевременным. Почему-то ребят из Ленинградской и Псковской областей не оказалось. Но по прежнему были украинцы, латыши, эстонцы и ребята из Москвы и Московской области. Больше, чем с другими, мне пришлось общаться с ребятами из Москвы. Это были Саша Поляков и Саша Рабинович. Первый из них учил зачем-то польский язык, и польско-русский разговорник и словарь он иногда носил с собой. Второй, Саша Рабинович, готовясь поступить в литературный институт, писал прозу и карманная записная книжка, авторучка или карандаш были его постоянными спутниками. Но читать, написанное, никому  не давал. В общем, ребята были образованными, эрудированными, с которыми было интересно общаться. Я потом жалел, что не попросил их московские адреса. А ребята срок службы, которых подходил к концу, ждали демобилизации. Некоторые из них, не желая возвращаться к убогости их прежнего деревенского бытия, подыскивали в Риге работу. Но оставаться на сверхсрочную службу никто не хотел. Для этого был наглядный пример. В нашем подразделении ТЗЧ служил сверхсрочник сержант Латушкин, который жил с нами в казарме, бегая в общий гарнизонный сортир. Отличался от нас тем, что ходил на работу, в столовую вне строя, да носил вместо бескозырки фуражку, да денежное довольствие было больше нашего.   Мог в Ригу ездить, когда хотел, вне рабочее время. Но этого всего было мало, чтобы поменять деревенское убожество, на армейское. Но найти работу в Риге дело было не простым. Забегая вперёд, скажу, что устроиться могли либо в рыболовный флот, либо на кирпичный завод, где рижане предпочитали не работать. К дню ВВС, что отмечается 18 августа, я был награждён значком «Отличник авиации» Что бы это значило? К 1 Мая был награждён фотографией у развёрнутого знамени части, а теперь значком. Наградили бы лучше Лёшку Елистратова. Размышлял я. Профессиональный слесарь, любую работу на самолёте выполнял быстрей меня.  Вспомнил, что Лёшка недавно вернулся из отпуска, куда ездил к сестре в Москву. Отпуск у нас, в отличие от плавсостава ВМФ, где служили 4 года, считался поощрением, которое считалось выше всякого там значка. Вот оно что! Решили меня, видимо, в отпуск не отпускать, заменив его карточкой и значком. Пришла мне такая мысль в голову. Значок я спрятал в тумбочке, и никогда его ни к какой одежде не прикалывал. А Лёшка Елистратов, вспоминалось мне, вернулся из отпуска весёлый и довольный. Видно было, что отдохнул хорошо. Но через месяц загрустил. Мне, как самому близкому другу, рассказал, что во время отпуска познакомился с соседкой сестры, которая жила в квартире одна. Каждый день она старалась под каким-либо предлогом заманить его в свою квартиру и затащить там в постель. А теперь пишет, что беременна. Обсудив проблему, пришли к выводу, что девушка, видимо, в возрасте. Замуж никто не берёт. Вот и решила родить от первого попавшего мужика. Лёша таким мужиком и оказался.  А чтобы убедиться, так ли всё это, я посоветовал, не стесняясь, написать о случившимся сестре. На этом всё дело и закончилось. По этому вопросу он больше со мной не советовался, а я тактично ни о чём не спрашивал. В отношении своего отпуска, я ошибся. Поздней осенью, когда опали все листья. и каждый день моросил холодный дождик, мне сообщили, что предоставляется недельный отпуск. Вообще-то предоставляли двухнедельный отпуск, но вышел приказ командира полка о недельном отпуске. Так что это касалось не одного меня, а всех  кто шёл в ту пору в отпуск. Радостное для меня событие омрачала не только погода, но и фурункул, который вскочил так некстати на моей шее. Псков меня встретил такой же погодой, как и Риге.  Было пасмурно и сыро. Так как до отправки пригородного автобуса время было достаточно, то я решил пешком, пока дождя нет, прогуляться по городу. У кинотеатра меня остановил патруль, требуя объяснений, почему я ему не отдал честь. Я стал извиняться, объясняя, что мысли о скорой встречи с родными, делают меня не внимательным, поняв это, я возвращаюсь на вокзал ожидать автобус. Моё объяснение было принято, и я был отпущен. Хотя истинной причиной служило то, что из-за чирья мне было трудно поворачивать голову. Но сказать об этом я не решился. Как бы эти десантники,   признав меня больным, не отправили бы назад в часть. Служба приучила меня быть внимательным в разговоре с офицерами, чтобы не причинить себе вреда. Но желание продолжать прогулку отпало. Мой приезд для родителей был радостным и неожиданным. Плохая погода и чирей на шее заставили меня, к радости матери, сидеть дома, где я крутил, оставшиеся от брата, который учился в институте, пластинки, да вволю спал. Только перед отъездом, когда чирей почти зажил, я сходил на танцы в дом культуры, организованный давно в бывшей церкви. Но народу там было мало, знакомых никого. Я быстро вернулся домой. Незаметно прошёл Новый 1961 год, год нашей демобилизации, устройства на учёбу или работу, год начала новой нашей жизни. Ещё осенью на посту нашего подразделения майора Пилипенко, сменил майор Клещар, а нашим офицерам Васильеву и Хлюпину присвоили звание капитан. При части были организованы курсы по подготовки в вузы, на которые я сразу же записался. На курсы были приглашены преподаватели не школ, а вузов, которые ежегодно принимали экзамены у абитуриентов. Из нашего подразделения ТЭЧ я на курсы записался один, других желающих не оказалось. Хотели вернуться на свои оставленные рабочие места. После прошедшей осенью демобилизации получил звание сержанта Игорь Матин, с которым мы часто сачковали от хождения в строю. Теперь как командир сам стал водить строй на работу и в столовую, и пресекал все мои попытки ходить на работу вне строя под предлогом похода в санчасть. Должность меняет людей, и ничего с этим не поделаешь, думал я, уныло шагая со всеми в строю. К Дню Советской Армии мне было присвоено звание старшего матроса. После всех награждений и поощрений я ничему больше не удивлялся. Но нашивать на погоны лычку не торопился, пока не получил замечание, что если буду не по форме одет, в увольнение не отпустят. Хотя в увольнение ходить было некогда из-за занятий на курсах, лычку пришил из-за наряда патрульным по городу. Вначале я считал, что это пустое никому не нужное звание, но случай произошедший некоторое время спустя, заставил меня в этом усомниться. 1 Мая в Риге состоялся парад, на котором я в составе группы был привлечён  для участия в оцеплении. После парада нам было велено возвращаться в часть на общественном транспорте. Участие в оцеплении не считалось увольнением, следовательно, увольнительных у нас не было. Но в часть мы решили не торопиться, а немножко погулять по праздничной Риге.  Но толпа матросов в 20 человек, без офицера сразу привлекло внимание патруля. Когда патруль потребовал наши увольнительные все стали говорить, что мы идём  из оцепления в часть. Офицер слушать никого не стал, сказав докладывать будет старший по званию, то есть я. Только у меня на погонах была одна жёлтая полоска. Я повторил то, что говорили мои товарищи. По требованию офицера пришлось дополнительно назвать номер воинской части и номер автобуса.  – Да вы не туда идёте!  Удивился офицер.  – Вполне  возможно, ответил я. – Мы плохо знаем город. – Построить личный состав в две шеренги! И марш назад на свою остановку! Приказал мне офицер. Пришлось нам идти на свою остановку и возвращаться в часть. Шла весна 1961 года, а я снова попал в госпиталь по причине фурункулёза, который меня замучил. Попал неожиданно. Был в очередной раз на приёме у врача. Она осмотрела, велела мне посидеть. Приехала скорая помощь, и меня повезли в гарнизонный госпиталь. В отличие от военно-морского порядки там были более демократичными. Офицерских палат не было, а были одни общие палаты. Я оказался в палате вместе  с капитаном, лётчиком из нашей части, и стрелком-радистом, тоже из нашей части. Капитан, ветеран войны, был угрюмым и вечно чем-то недовольным человеком. Наоборот, стрелок-радист оказался весёлым и очень общительным парнем из Белоруссии. Дня через два я о нём знал всё. Он жил своим посёлком, который ни за что не променял бы ни на какую Ригу. Не зная, сколько я пролежу, чтобы не терять время, я, созвонившись с дежурным по части, попросил позвать кого-либо из моих близких друзей, чтобы кто-то из них привёз мне учебники для подготовки в вуз. К моему удивлению учебники на другой день привёз мне капитан Хлюпин. Пролежал в госпитале я недолго, недели две. Но от фурункулёза вылечили и надолго. Больше меня он не беспокоил. На тот период у меня была проблема. Готовясь поступать в вуз, я не знал в какой мне подавать документы. То, что это будет техническим вузом, сомнения не было. Да и готовился я для сдачи экзаменов по математике и физике. Но их тоже было великое множество. Помог случай. Как то в начале лета, я сидел в курилке, где были скамейки, и кого-то поджидал. Рядом со мной сидели офицер и матрос. Офицер советовал матросу поступать в Ленинградский институт водного транспорта. Там, говорил офицер, общежитие для всех нуждающихся, и стипендия для всех успевающих. Я в тот же день нашёл в справочнике этот институт и сделал туда запрос. Через неделю получил ответ с подробным описанием факультетов и условий приёма. В отношении общежития и стипендии офицер был прав. Что касается выбора факультета, то пришлось подумать. Моё внимание привлекло два факультета гидротехнический, как имеющего гражданскую специальность строителя, и судомеханический, как имеющего военную специальность механика. Но так как стаж работы механиком значительно превышал стаж каменщика, то выбор был сделан в пользу судомеханического факультета. Незаметно пришло время моей досрочной демобилизации в связи с поступлением в институт. Этому событию, я, конечно, был рад. Да и не могло быть иначе. Жить в казарме на сто меня собрались провожать, взяв увольнение, человек десять. Были матросы даже не с нашей группы механиков. Например, приборист Махниборода. Но приехав в Ригу, это было воскресенье, я совершил ошибку. Повёл ребят в магазин за водкой и закуской, а надо было в фотографию. О чём я жалею до сих пор. Фотографию могли потом выслать мне по почте. Дело в том, что память ненадёжное свойство человека, и я забыл, кто конкретно был на моих проводах. Кроме Лёшки Елистратова, Юры Митина, да Эдика Васке. Нашли мы за вокзалом какой-то закуток, вне поля зрения патруля, там и выпили за мой успех в задуманном мероприятии, а я пожелал им скорейшей демобилизации. На этом мы и расстались. Нужно отметить, что мой успех или неуспех при поступлении в институт отошёл на второй план. Главное, что я был на пороге новой жизни, которая несомненно должна быть интересней предыдущей