Феба

Сегодня я всё-таки вынес ИИ, его металлический мозг и он наконец-то расписал по подробнее детство. Походу Фебу я буду выкладывать частями.

Стадия 1. Девочка, которая видела сны (0–18 лет)

Имена: Надежда, мама, папа, бабушка, Ленка, Катя.
Место: Роддом №3. Девятиэтажка, третий этаж, двухкомнатная квартира, комната Надежды. Детский сад. Школа. Двор, улица.

Надежда родилась осенью, в сумерки, когда свет уже уходит, но тьма ещё не наступила. В тот день в городе было тихо: птицы улетали на юг — клином, низко над домами, и их крики были последними звуками уходящего лета. В роддоме №3, на третьем этаже, в палате с окном во двор, где росли старые тополя, на свет появилась маленькая Наденька. Врач приняла роды, медсестра взвесила, завернула в пелёнку. Никто не знал, что эта девочка будет видеть сны, которые сбудутся.

В детском саду Надежду называли «тихоня»: девочка не дралась за игрушки, не кричала на утренниках, не бегала быстрее всех. Но у Надежды была подруга — Ленка. Девчонки шептались в тихий час, менялись наклейками, вместе лепили из пластилина. Надежда лепила не дома, не цветы, а то, что видела во сне: человека с закрытым лицом, женщину в длинном платье, мальчика, который стоял у реки. Воспитательница говорила: «Какая странная девочка». Ленка смотрела и молчала — подруга не понимала, но не боялась.

В первый класс Надежда пошла с большим белым бантом, который мама завязывала полчаса. Бант сбился на второй перемене, но девочка не расстроилась. Ей нравилось в школе — не уроки, а тишина после звонка, запах мела, доска, которую Надежда вызвалась мыть, чтобы никто не видел, как она выводит на мокрой поверхности странные знаки — те, что видела во сне.

Училась Надежда без особого блеска: четвёрки, иногда пятёрки, иногда тройки. Учителя не жаловались, но и не ставили в пример. Она не тянула руку первой, не отвечала у доски с дрожью в голосе — если спрашивали, отвечала ровно, без запинки, но и без огня, словно знала ответы заранее. Любила литературу: читала всё, что задавали, и ещё сверху, чтобы уйти в чужую жизнь, где сны были чужими, не её. Биологию любила за микроскоп — можно было смотреть в окуляр и видеть мир, который не снится по ночам. Математику не любила — там всё было точно, а её сны неточными. Вставала по утрам тяжело: мама будила дважды — сначала тихо, потом громче. Надежда открывала глаза, смотрела в потолок, ждала, когда сон отпустит. Иногда он цеплялся за утро, и она сидела на кухне, сжимая кружку с чаем, пока мама не говорила: «Опоздаешь». Тогда Надежда вставала, натягивала форму, закидывала портфель на плечо и выходила.

У девочки были подруги. Ленка из садика — девчонки сидели за одной партой до восьмого класса, пока Ленка не влюбилась и не перестала замечать Надежду. И Катя с третьего этажа — с ней они гуляли во дворе, катались на качелях, ели мороженое из ларька. Катя не спрашивала, почему Надежда иногда замолкает и смотрит в одну точку, просто ждала, пока та вернётся. Портфель Надежда носила сама: никто не предлагал помочь, мальчики в её классе были заняты другими девчонками — теми, кто громче смеялся, кто красивее писал в стенгазету, кто умел кокетничать. Надежда не умела. Она просто рисовала свои сны.

Рисовала много: акварелью, карандашами, иногда просто ручкой на полях тетради. В пятом классе на обложке портфеля появился её рисунок — чёрное дерево, белые цветы, небо, разделённое пополам. Кто-то сказал, что это жутко, кто-то — что красиво. Надежда не знала. Она просто рисовала то, что видела. Свои сны, которые не рассказывала никому, кроме бабушки. Бабушка слушала, кивала, говорила: «Это просто сны». Но Надежда знала: не просто. Потому что иногда люди из снов умирали или с ними случалось что-то страшное. Почему — девочка не понимала. Она просто рисовала.

Гулять Надежда любила по вечерам, не с подружками — одна. Шла мимо палаток, где торговали пирожками, мимо гастронома, где вечно стояли мужики с бутылками, мимо парка, где целовались старшеклассники. Смотрела на окна, на свет в них, на людей, которые двигались за шторами. Иногда девочке казалось, что она видит их жизни, но она не знала — правда или нет. Животных Надежда любила: во дворе подкармливала бездомных кошек, носила им еду в пакетиках, разговаривала с ними тихо, чтобы никто не слышал. Мечтала о собаке, но мама говорила: «У нас тесно». Надежда не спорила.

Стать Надежда хотела художницей, или ветеринаром, или просто — чтобы сны перестали сниться. Потому что они пугали. Потому что иногда девочке казалось, что она виновата: если бы сказала, предупредила, что-то сделала — может, люди не умирали бы. Но бабушка говорила: «Нельзя. Нельзя мешать». Надежда слушалась. Мечтала уехать — в другой город, где никто не знает, что она видит сны. Поступить на художника, рисовать то, что захочет, а не то, что приходит ночью. Иногда Надежда представляла, как смотрит в окно поезда, а за окном — поля, леса, города, и сны не приходят. Девочка улыбалась этой мечте, но сны всё равно приходили.

На выпускной Ленка вернулась. Они стояли рядом в длинных платьях — Надежда в тёмно-синем, под цвет сумерек, Ленка в розовом, как у всех. Девчонки смеялись, фотографировались, кидались цветами. Надежда знала, что Ленка через год выйдет замуж и уедет, что Катя поступит в медицинский и будет редко звонить. Знала это не потому, что видела во сне, просто чувствовала — как чувствуют все девушки на выпускном. Но её чувства были острее, и Надежда молчала.

Дома, поздно вечером, она сидела на полу в своей комнате, перебирала рисунки: чёрное дерево, белые цветы, небо, разделённое пополам; женщина в длинном платье; мальчик у реки; старик у моста. Надежда не знала, кто они, знала только, что их нет. За стеной, в кладовке, лежали бабушкины вещи, дедушкины, тех, кого Надежда видела во сне. Девушка не открывала дверь — боялась не того, что увидит, а того, что не увидит ничего.

Кот спал на подоконнике. Надежда не заводила кота — он пришёл сам, сидел под дверью, ждал, пока девушка выйдет. Она выходила, кормила, гладила. Кот спал у неё на кровати, на подоконнике, на кухне. Никто не знал, откуда он взялся. Надежда не спрашивала.

Она легла, закрыла глаза. За окном — сумерки, свет в других окнах гас. Надежда знала, что увидит сон, но не знала какой. И ждала. Как всегда.

Стадия 2. Психолог, который не видит себя (18–35 лет)

Имена: Надежда, мама, папа, Андрей, Аня, Серёжа, Максим (сын), Илья (сын).
Место: Университет. Кабинет Надежды (сначала районная поликлиника, потом частный центр). Квартира Надежды и Андрея (сначала съёмная, потом своя, двухкомнатная, третий этаж). Больница (женская консультация, роддом). Кафе на набережной.

Надежда поступила на психологический факультет. Девушка ездила из дома — полтора часа туда, полтора обратно, и любила этот путь: можно было смотреть в окно, слушать музыку, не думать ни о чём. Сны приходили только ночью.

Училась Надежда легко, не потому что была гениальна, а потому что видела — не будущее, людей. Смотрела на однокурсников и знала, кто выдержит сессию, а кто сломается, кто будет работать по специальности, а кто уйдёт в продажи. Девушка не говорила, только слушала. Любимые предметы — клиническая психология и патопсихология, там, где надо было слушать, смотреть, замечать то, что скрыто. Иностранные языки давались тяжело: Надежда учила немецкий, но не могла выучить больше двухсот слов — девушке казалось, что язык это стена, за которой живут чужие сны, и она не хотела туда заходить. Сессии сдавала без троек, но и без красных дипломов: не зубрила, не просила помочь, не пересдавала, просто приходила, отвечала, уходила. Преподаватели не помнили её имени — тот профессор, что звал в свою группу, запомнил только взгляд. «Странный, — сказал он коллеге в курилке, — как будто видит насквозь». Про Надежду. Она не знала и не хотела знать. На лекциях сидела на последних рядах, слушала вполуха, вопросы задавала редко — когда ответ знала, но хотела проверить, знает ли преподаватель. Обычно знал, она кивала и возвращалась в свои мысли.

На первом курсе Надежду приметила Аня — та самая, которая говорила без остановки. Студентки вместе ходили в столовую, вместе слушали лекции, вместе ждали автобус на остановке. Аня втянула Надежду в компанию, потом вышла замуж, и девчонки перестали видеться.

Серёжа появился на третьем курсе: писал диплом по детским страхам, нуждался в материале. Надежда вспомнила, что у её знакомых есть дети, которые ходят к психологу, и дала ему несколько телефонов. Он пригласил её в библиотеку — показать, что уже собрал. Они сидели за столом у окна, спорили о Фрейде и Юнге, спорили о том, можно ли верить снам. Серёжа называл её «загадка», она не спорила. Он уехал в Москву после защиты, звонил иногда, потом перестал.

Надежда не искала подруг: соседка по парте, соседка по дому, коллега по работе. Люди тянулись к ней, потому что рядом с ней было спокойно — она слушала, не перебивая, смотрела, не отводя взгляда, иногда говорила то, что человек боялся сказать себе сам. Они приходили, потом уходили, не потому что Надежда их отталкивала, просто их дороги расходились — как люди из снов, которые приходят на одну ночь, а на следующую уже не помнишь лица.

После универа Надежда работала в районной поликлинике: кабинет на первом этаже, окно во двор, где играли дети. Потом перешла в частный центр, сняла кабинет в трёх остановках от дома. Небольшая комната, письменный стол, два кресла, зелёная лампа. Приходила туда к девяти, уходила в семь, в обед ходила в кафе через дорогу — заказывала суп и чай, сидела у окна, смотрела на улицу, ни о чём не думала. Клиентов не искала, они приходили сами, по сарафанному радио, по рекомендациям: «Есть одна женщина, она странная, но помогает». Надежда помогала — не заклинаниями, не предсказаниями, просто слушала, видела и иногда говорила то, что клиент боялся сказать себе сам.

Андрей и Надежда познакомились в поликлинике: мужчина пришёл с больным зубом, девушка — к терапевту за справкой. Стояли в очереди, Андрей спросил, не даст ли ручку. Надежда протянула свою. Он написал что-то в блокноте, вернул, поблагодарил. Потом они вышли вместе, прошли до её остановки. Мужчина представился. Надежда кивнула — она знала, как его зовут, ещё до того, как он сказал. Он удивился, она не объяснила. Андрей работал в проектной мастерской: чертил планировки жилых кварталов, ездил на объекты, спорил с заказчиками. Кабинет у него был в центре, в старом здании с высокими потолками, где пахло калькой и кофе. Высокий, спокойный, с тёмными глазами и длинными пальцами, которые вечно были в графите. Мужчина не спрашивал, почему Надежда иногда замолкает — просто ждал, как Катя в детстве, как бабушка. Надежда не видела Андрея во сне ни разу. Это было странно, страшно и хорошо. Встречались они год: гуляли по вечерам, ходили в кино, ели мороженое в ларьке. Надежда не говорила про сны, Андрей не спрашивал.

Свадьбу сыграли скромно: расписались в загсе, пригласили родителей, Аню с мужем, Серёжу — он специально приехал из Москвы. Надежда надела светлое платье, которое выбрала сама, не белое — кремовое. Стояла у окна, смотрела на улицу, ждала. Андрей опоздал на десять минут — застрял в пробке. Надежда не волновалась: девушка знала, что он придёт. Праздновали в кафе на набережной: стол на десять человек, недорогой ресторан с видом на реку. Надежда не хотела шума — боялась, что во сне придёт кто-то чужой. Никто не пришёл. Танцевали, пили шампанское, Аня плакала. Надежда улыбалась. На пальце у девушки было тонкое серебряное кольцо.

О первой беременности Надежда узнала случайно: не сон, не предчувствие — тест из аптеки. Стояла в ванной, смотрела на две полоски, ждала, что сейчас придёт страх или радость. Пришло спокойствие. Девушка знала, что это будет мальчик — не видела, просто знала. УЗИ делали в женской консультации, в кабинете с жёлтыми стенами и плакатами «Грудное вскармливание». Врач сказала: «Мальчик». Надежда кивнула. Андрей сжал её руку. Мужчина не плакал, но глаза были мокрые.

Первого сына назвали Максимом. Имя выбирали долго: Андрей предлагал Сергея, Игоря, Дмитрия, Надежда молчала. Девушка не знала, как назвать, знала только, что это имя будет нести его судьбу — а судьбу нельзя менять, можно только назвать. Надежда сказала: «Максим». Андрей согласился. Роды были долгими: двенадцать часов, схватки, врачи в масках, свет, который слепил. Надежда не кричала — смотрела в одну точку на потолке и считала про себя. Каждый выдох был как команда: «терпи», «ещё», «скоро». Андрей ждал в коридоре: не сидел, ходил, пил кофе из автомата, смотрел на закрытую дверь. Когда врач вышел и сказал: «Мальчик, всё хорошо», мужчина сел на стул и не мог встать. Максим родился в пять утра, когда за окном только начинало светать. Надежда взяла малыша на руки, посмотрела в его лицо. Она не видела его во сне ни разу. Это было странно, страшно и хорошо.

Максим не спал по ночам: кричал, требовал есть, успокаивался только на руках. Надежда сидела в кресле, качала сына, смотрела в окно, где свет в других домах гас один за другим. Сны не приходили — женщина не спала. Днём, пока малыш спал, она убирала, готовила, стирала. Андрей помогал, когда мог: приходил из мастерской, мыл полы, гулял с коляской, чтобы Надежда могла поспать хотя бы два часа. Ей хватало. Максим пошёл в десять месяцев: сделал шаг, упал, заплакал. Надежда не подбегала — ждала, пока сын сам встанет. Андрей ворчал, женщина молчала, зная, что он встанет. Первые слова — «мама». Надежда не заплакала — она знала, что он скажет. Он сказал, она улыбнулась.

Через три года родился Илья, тоже мальчик. Надежда не хотела второго: устала, не высыпалась, работала, вела приём, тащила дом. Но Андрей хотел, и она согласилась. Беременность была тяжёлой: токсикоз, отёки, давление. Надежда ходила на приём, сдавала анализы, лежала на сохранении. Андрей сидел с Максимом, возил жену в больницу, готовил ужин — уставал, но не жаловался. Илья родился в апреле, тоже ночью, тоже долго. Надежда уже не считала схватки — смотрела на свет, который бил из окна, и ждала. Потом врач сказал: «Мальчик», и Илья закричал. Надежда закрыла глаза.

Дома стало шумно: Максим требовал внимания, Илья не спал, Андрей пропадал на работе. Надежда разрывалась между клиентами, домом, детьми. Женщина перестала видеть сны — или они приходили, но она не помнила. Она научилась не спать: ложилась в час, вставала в шесть, успевала приготовить завтрак, одеть детей, отвести Максима в сад, оставить Илью с няней — пожилой женщиной с третьего этажа, которая брала недорого. Надежда не выбирала, ей было всё равно.

Вечерами они сидели на кухне: Андрей читал газету, Надежда кормила Илью, Максим возил машинку по столу, шумел, кричал, требовал внимания. Надежда не слышала — женщина смотрела в окно, на свет в других домах, и думала о том, что с ней происходит что-то не то: что она не чувствует радости, что она просто делает то, что надо, что не знает, кто она без этого. Не знала, что это называется депрессией, не знала, что это лечится. Думала, что так и надо, что быть матерью — это значит не спать, не есть, не чувствовать, что делает всё правильно, что Надежда — хорошая мать. Андрей не понимал: мужчина не видел, как жена смотрит в одну точку, не слышал, как она молчит. Думал, что она просто устала, что надо потерпеть, что всё наладится.

В кабинет Надежда вернулась, когда Илье было полгода. По утрам отводила Максима в сад, оставляла Илью с няней, ехала на работу — двадцать минут на автобусе, потом пешком мимо гастронома, палаток, парка. Смотрела на людей, которые шли на работу, видела их жизни, не хотела видеть, но не могла закрыть глаза. Клиенты шли по-прежнему. Надежда помогала: не заклинаниями, не предсказаниями, просто слушала, видела и иногда говорила. Люди уходили, благодарили, звонили. Женщина не радовалась — она делала свою работу. Вечером забирала детей, кормила, укладывала, ждала Андрея. Мужчина приходил уставший, садился на кухне, смотрел телевизор. Они не разговаривали — им не о чем было говорить.

Максиму было пять, Илье — два, когда Надежда поняла, что не может больше. Стояла в ванной, смотрела на себя в зеркало: чужая женщина с тёмными кругами под глазами, с пустым взглядом. Не плакала — у женщины не было сил. Андрей пришёл поздно. Надежда сказала: «Мне плохо». Мужчина не понял. Жена сказала: «Я не могу так больше». Андрей испугался, повёл Надежду к врачу. Врач сказал: «Депрессия. Таблетки. Отдых». Надежда не поверила: думала, что депрессия — это когда плачешь, а она не плакала. Но пила таблетки, ходила на работу, водила детей. Стало легче. Женщина снова начала видеть сны — те, которые видела в детстве. Люди, которые умирали. Надежда просыпалась, смотрела в потолок, ждала утра. Андрей спал рядом, она не будила.

Максим пошёл в школу, Илья — в сад. Надежда снова работала полный день. Клиентов стало больше, женщина вела группы, ездила на конференции, выступала с докладами. Её называли «талантливый психолог», она не спорила. Андрей не понимал её работы: мужчина думал, что жена просто разговаривает с людьми, что это не сложно, что она могла бы больше времени уделять семье. Не говорил, но Надежда видела — она всегда видела. Они стали чужими: жили в одной квартире, спали в одной кровати, ели за одним столом, но не говорили. Надежда не знала, что делать: помогала другим, но не могла помочь себе. Видела, чем это кончится, не хотела верить, но знала.

Андрей ушёл через два года: собрал вещи, вызвал такси, поцеловал детей. Сказал: «Прости». Надежда стояла в дверях, не плакала — знала. Он нашёл другую, моложе. Не сказал, но Надежда знала. Максим плакал, не понимал. Илья молчал. Надежда сидела на кухне, смотрела на кольцо — тонкое серебряное, которое Андрей надел ей на свадьбе. Женщина сняла, положила в коробку, в шкаф, где лежали старые вещи, те, которые никто не носил. Не знала, что будет дальше, но знала, что будет одна, что дети вырастут и уйдут, что она останется и будет сидеть у окна, смотреть на свет в чужих домах и вспоминать сны, которые не могла изменить.