Мостовая из крыльев

Вы думаете, что сказка — это молодая красавица, большая любительница балов и пиршеств в королевских замках? Да, несомненно, она бывала там в пору своей юности, и с ней даже танцевал сам принц в позолоченных башмачках. Но сейчас она состарилась, и её не зовут более во дворец, да и сама она открещивается своей старческой рукой от такой компании.

— Может быть, и вам выбраться в свет? Там и литераторы бывают, — спрашиваю её я.

— То, что вы называете светом, есть тьма, тьма кромешная. Сказочников этот век не нарожал, а кои и значатся мыслителями, так им не мудрости, а потехи подавай! — ворчит она, глядя, как огонь лижет поленья. — Раньше такие только на площадях штаны задирали, а сейчас медальки цепляют друг на дружку, печатаются, к Государю на приём ходят… Нет уж, не просите, а я не пойду!

Бабушка Сказка пускает меня в свой старый домик посреди цветочного сада, и мы подолгу беседуем с ней о былых временах.

— Ну хоть пыль сотрёшь своим рукавом, — бурчит она по-стариковски, когда я перебираю книги в её библиотеке. И нет-нет, да и сама расскажет презанимательную историю.

Вот, к примеру, вчера, за чашечкой сладкого чая, пятками в шерстяных носках потянувшись к камину, бабушка Сказка цедила в сердце мудрость сквозь ситец морщинистых губ…

***

— За чудом далеко ходить не надо, — сказала она. — Вон в том чуланчике, откуда ты приносил нам варенье, порою случаются многомудрые происшествия.

Стоял у меня там такой горшочек с мёдом. Пчёлы принесли — я и приняла. Ложечка за ложечкой, чашечка за чашечкой, так к весне сладости осталась ровно половина, когда туда забрался первый муравей. За ним — другой, третий. Они лакомились, увязали в липком меду, но никто не пытался выбраться. Со временем они нарожали детей, выбрали правителей и придумали свою веру, что дает ответы на все вопросы, до каких можно додуматься изнутри.

Однажды в разбитое окно чулана влетела порхающая мраморница, привлечённая ароматом нектара. Села на краюшек горшка, зажмурилась — и крошечкой упала внутрь…

***

Крылатая странница приземлилась в липкое, пахнущее цветами месиво, попыталась было двинуться с места, но не смогла: лапки её тут же увязли в сладости.

— Кто это? Что это? Как посмели? — закричали обитатели медного царства, будто музыканты задули в сломанные дудочки. Маленькие существа обступили её со всех сторон и защекотали своими усиками, ощупывая её брюшко и крылышки. То были молодые рыжие муравьи.

— Ничего удивительного! — ответил тот, что покрупнее. — И не такие зарились на нашу жизнь. Истина каждого влечёт!

— Позовите! Позовите кардинала! — заголосили насекомые в чёрных балахонах, подпоясанные верёвками; другие же продолжали ощупывать и обнюхивать невиданное прежде сказочное существо.

***

Через пару минут в сопровождении нескольких братьев в чёрных балахонах прибыл первый среди наставников. Он был одет в тёмный плащ с багряной оторочкой, на голове — высокая шапка из спрессованной хвои. На груди его висела капелька застывшей смолы — знак того, что он имеет право судить и миловать. Подойдя к пленнице, он молча протянул ей руку с кольцом.

— Целуй! — загудела толпа. — Проси благословения!

Меланаргия зажмурилась и захныкала.

— Ну что ты, глупышка, — сказал кто-то из свиты. — Скажи: «Благословите, Ваше Всемуравейшество» — и поцелуй перстень. И всего-то делов...

Странница сквозь слёзы повторила слова и коснулась губами кардиналова кольца. Прелат благосклонно кивнул.

— Pax et bonum. Мир и добро, дитя моё, — начал он плывущим голосом. — Ты в замешательстве. Ты видишь стену. Но мы — не стена, мы — дорога. Впитай в себя не только сладость меда, но и слово.

— Я не могу идти! Я прилипла!

— Идти более никуда не нужно, ты уже пришла. Здесь то, к чему мы все стремимся. Снаружи был обман. Здесь настоящая сладость. Помни, что нектар удерживает своих. Это не наказание, а удержание благодатью.

— Кто вы? Куда вы идёте? — вырвалось из груди красавицы.

— Я тот, кто держит посох. Не для того, чтобы карать, а чтобы указывать путь. А иду я к тому горизонту, переступив который мне придётся дать ответ перед Господом за каждую душу, вверенную мне. И это тяжёлая ноша; я иду с ней, сгибаясь, но не падая. Позволь и мне спросить: что привело тебя к нам?

— Запах меда… - наивно ответила она.

Муравьи засмеялись. Кардинал жестом остановил их.

— Я понимаю... Многие хотят быть здесь, и ты не исключение. Будешь жить среди нас. Такие красавицы редкость. А сейчас накормите её. Фра Альдо!

Из свиты вышел молодой послушник в подряснике.

— …накормить и наставить в правилах нашего жития, — негромко добавил владыка.

— Слушаюсь. Благословите.

Прелат осенил его знамением и удалился вместе со свитой. Народ нехотя разошелся, оставив странницу под попечительством брата Альдо.


***

— Верно, вам хочется кушать. Я сейчас же накормлю вас, — начал молодой муравей-послушник. — Вы знаете, наша земля обетованна. Нам не нужно искать еду, она везде:  под ногами, на стенах нашего города,в каждом жилище и церкви...

Брат Альдо, ловко зашагал по хрустящей тропинке, вымощенной прозрачными крылышками, зачерпнул в ведёрко мёд и начал с ложечки кормить прихожанку.

— Извините, но это не город, это глиняный сосуд. Большой, но .., — мягко поправила его бабочка.

— Этого не может быть, — удивлённо сказал послушник, прерывая ее, — Вы, видимо, что-то путаете; быть может, ушиблись головой при падении. По форме наш город похож на что-то овальное, но заверяю вас, что это душеспасительные стены.

— Ох… я не могу двигаться, мои ножки увязли... Я благодарю вас за угощение, но я бы хотела вернуться обратно.

— Это невозможно… Позвольте мне объяснить вам положение вещей. Его Высокопреосвященство сказал, что вы будете жить с нами; поверьте мне, это лучшее место на земле!

— Я ничего не понимаю, — хлопала глазками пришелица. — Объясните: я гостья или пленница? Кто вы? Во что вы верите?

— Вы не гостья и не пленница. Вы — сестра. Вы должны понимать, чтобы верить, и верить, чтобы понимать. Я расскажу вам о нас, но обещайте не перебивать…

— Да, я обещаю, что буду слушать внимательно, если вы в свою очередь пообещаете освободить мне хотя бы две ножки, — используя свои женские чары, торговалась красавица.

— Хорошо, да будет так. Все живущие здесь пришли из разных мест; кто-то, как и вы, учуяв запах нектара, пришёл к нам, другие, как я, например, родились прямо здесь. Главный и всемудрый из нас — Папа; он, конечно, может ошибаться, но когда он встаёт за кафедру и произносит «Ex cathedra», то Дух Святой не даёт ему права на ошибку. В это мы свято верим. Если он говорит «свет», мы верим, что там за краем есть свет…

— Я не очень понимаю вашей иерархии, — не дождавшись окончания мысли собеседника, проговорила крылатая дева. — Только вот почему вы сами не хотите выйти наружу и посмотреть на этот свет? Знаешь ли ты, рождённый в сосуде, что за пределами вашей глиняной обители тоже есть жизнь? Конечно, там нет столько мёда как здесь, но там есть целые луга цветов, понимаешь? Разных оттенков, форм и запахов. Чего стоят только горьковато-медовая лаванда, густой нектар олеандра! А пряная сладость жимолости, что так манит к себе в сумерках! Лиловые водопады глицинии... Несчастный! Ты никогда не вдыхал их!  Это просто симфония красоты мироздания.

— Обольстительница! — закричал муравьишка. — Ты хочешь прельстить меня на выход из обетованной земли. Ты сеешь во мне семя сомнения.

— Какое ещё может быть сомнение? Скажи мне: откуда взялся ваш мёд? Кто насобирал его? Кто принёс его сюда?

— Что ещё за детские вопросы? Сладость исходит от Края и от Света, который над Краем. Арома пребывает над ними и в них. Мёд — это любовь, которая идёт от Источника!

— Я совсем не понимаю твоих слов...

— Что же тут непонятного? А ещё споришь со мной! Не знаешь элементарных вещей. Свет сотворил Край. Свет не ниже Края, Край не выше Света. Они так близки, что даже Арома исходит от обоих. Филиокве!

— ...ты запутал меня…,-грустно проговорила бабочка.

Тут послушник запрыгал на задних лапках от счастья, что ему таки удалось удивить молодую красавицу своим красноречием.

— ...Не переживайте, я все объясню позже... Наша вера красивее ваших цветов, уж поверьте...

Как и обещал, он помог освободить ей передние лапки от липкого меда, отер их подрясническим подолом и, поклонившись, удалился восвояси.

— Я обязательно вас ещё навещу. Мне многое следует сказать. Я знаю, что вам очень понравится у нас. До скорого. Мне пора на службу.

***

День бабочка провела в одиночестве. Лишь изредка какой-нибудь прохожий останавливал на ней взгляд — и, глубоко вздохнув, словно предчувствуя её нелёгкую судьбу, шёл дальше.

Холодным осенним листом ложилось на неё осознание сегодняшнего бедственного положения. Она вспоминала своих родителей, свою маму, которая так бережно распутывала коконы, из которых вышли её крохи. Как же ей сейчас хотелось бы примерить шёлковиное платьице, что вышила для неё матушка… Ах, как они близко и как далеко!


Когда чуть стемнело, к пленнице подкрался — иного слова и не сыскать — лысоватый рыжий дьяк. Он постоянно оглядывался по сторонам и говорил чуть пришёптывая, время от времени стирая испарину со лба:

— Здравствуй, красавица… Меня зовут отец Доменик. Фра Альдо покормил тебя?

Меланаргии не слишком приглянулся этот муравей, а потому она не отвечала на его вопросы, а лишь кивала головой.

Падре Доменик опустил свои усики в жидкий мёд и поднял немного янтарной сладости.

—  Ты чувствуешь? Мы принимаем липкость как дар.

— Я чувствую, что я хочу выбраться, — со вздохом ответила невольница.

— Выбраться?! — воскликнул клирик. — Ты что, не понимаешь, что снаружи нет мёда? Ты хочешь выйти из настоящей сладости в пустоту? В страдание? Безумная!

Пленница молчала.

— Завтра большой праздник, мы будем обрезать крылья и мостить их к западной часовне...Целый день я наблюдал за тобой с башни Святого Клемена. Разве не сказано, что красота должна служить общине? Твои крылья — дар, который ты обязана отдать, но зачем же тело запирать в келью?  Ты прекрасна! Будь моей... женой! Я испрошу благословения у Его Преосвященства, уверен, он согласится.

Из глаз бабочки лились слёзы. Ей было так плохо, как никогда в жизни. «Почему, зачем?» — то и дело спрашивала она себя. «Зачем я позарилась на этот мёд? Глупое создание!»

Она не произносила это вслух, но умудренный годами легко считал это с ее измученного лица.

— Я не тороплю, у тебя есть ещё время, подумай, — спокойно продолжал служитель свечки. — У меня хорошее положение, у тебя красота...Хотя... тебе решать...

Ещё он прошептал какую-то фразу на латыни и, так же поглядывая по сторонам, удалился.



***
В эту ночь сон обходил кардинала стороной. Мысль, единственная и неотступная, ворочалась в его голове, не давая покоя: отчего Создатель одарил столь прекрасными крыльями существо, чья мысль так примитивна?

«Несправедливость», — выдохнул он в шелк собственного воротничка, и шепот показался ему самому гласом истины.

Пустое у нее сердце. Любит лишь блеск, лакомства, да шумные компании... А те, кто подобен ему, тратят жизнь на очищение, и души их, светлые и выстраданные, не стоят и отблеска ее крыльев... Но души не видны! - сказал он себе, словно приговор.

Князь церкви привстал на ложе, и в полумраке спальни родилось решение, холодное и твердое, как лезвие.

Он заберет их. Тело не нужно, но крылья. Пока длится его земной путь, он будет укрывать ими свое бренное тело. А когда настанет час покинуть временное обиталище, пусть ученики покроют этими крыльями его душу, чтобы вознести ее к Господу на нежном, невесомом лоне. Простая пища вкуснее, когда подана на красивой посуде, — значит, и душа, очищенная страданиями, возложенная на девственные крылья, обретет милость в глазах Творца.

С последней мыслью страсть, мучившая разум, отступила сама собой, подобно изящному решению на логическую головоломку. На душе сделалось легко и пусто. Владыка уснул, не потрудившись прочесть вечернюю молитву, — впервые за многие годы.

***

Лишь чуть забрезжил рассвет, крылатая пленница услыхала деревянный стук. И в самом деле, по мостовой из выложенных крыльев шагал пожилой муравей, он держал деревянную дощечку, подвешенную на веревке. Глашатай ловко бил сучком по дощечке и кричал, как показалась бабочке, чуть посмеиваясь: «Доброе утро, жители обетованной земли. Кто может ходить, идите на Службу! Благословения!...»

Он дошагал до невольницы-гостьи и, прищурившись, осмотрел ее.

— Понятно… — сказал заутренник. — Мое имя Фра Томас, но когда никого нет и нас не подслушивают, можно просто Том.

— Я Меланаргия, можно просто Мелана, — неуверенно отвечала бабочка. Она чувствовала какую-то доброту и рассудительность, исходящую от этого муравья.

— Не плачь, девочка.. Позволь мне утешить тебя и дать совет... Я не знаю, откуда ты, но могу представить, что тебе предстоит...Все, что тебе говорят, — неправда. Никакого Края и Света нет. Все это чушь... Клейкие выдумки, чтобы удержать стадо за своей  изгородью...

— Какой же вы смелый! — проговорила странница. — Почему же вы здесь? Если знаете правду?

— Я не смелый,я ленивый... просто они все считают меня чудаком... и поэтому не воспринимают всерьез... Вот и дали мне самую глупую в городе работу — будить жителей на службу... Ха! А здесь я потому, что тут еда... Ее тут хватит надолго... Когда-то давно я жил вне этих стен, и помню, как все свое время тратил на поиск пищи, здесь же я бужу горожан, а остальное время спокойно играю в математические камушки и смеюсь над всеми... Думается мне, это не самая плохая жизнь... Оставайся, только не говори никому правду...

И будильщик, подмигнув молодой красавице, — «Сейчас я над ними пошучу!» И пошагал прочь гнусаво запел: «Доброй ночи, жители обетованной земли… Спите спокойно! Доброй ночи...Хахаха...»

Едва глашатай скрылся, как…

***

…к ней подбежал радостно взволнованный послушник.

— Доброе утро, дорогая сестра! Я вчера совсем забыл представиться и спросить твоё имя. Меня зовут брат Альдо.

— Я - Меланаргия, — тихо ответила крылатая дева.

— Красивое имя… Ты знаешь, сейчас перед службой меня подозвал к себе сам кардинал Родриго и благословил, чтобы я приготовил тебя к завтрашнему постригу. Я так рад! Так рад!

— Что ещё за постриг? — с настороженностью спросила невольница.

— Завтра большой праздник Эммануила Формикуса. В этот день каждый год мы обстригаем крылья молодым муравьям. И после этого они смогут жениться, выходить замуж или же выбирать служить нашему ордену… Завтра и мой день, мне будут обрезаны крылья.

— Какую же дорогу избрал ты?

— Именно об этом я и хотел поговорить с тобой, дорогая Меланаргия… Дело всё в том, что я, признаться, и сам не знаю… Мои родители хотят видеть меня монахом, ведь я у них седьмой… Они желают пристроить меня поближе к кардиналу и забыть о моем существовании.

— Ох, как же у вас всё запутано… Чего же ты хочешь сам?

— Де-е-ело в том… — вдруг начал заикаться Альдо. — Что завтра… вам… вернее, тебе предстоит то же самое, и у тебя есть выбор: или стать сестрой-монахиней, или же чьей-то женой. Ты очень красива… Твои крылья… Глазки… Ротик… А когда я вчера помогал освобождать твои ножки от святой сладости и дотронулся до них… то почувствовал что-то невероятное… Меня тянет к тебе…

— Стой… стой… стой… Знаешь ли ты, как это называется?

— Нет…

— Там, откуда я прилетела, мы зовём это любовью. Ты мне тоже очень нравишься. Но любовь — это много больше. Это поступок! Это жертва! Понимаешь? Я готова пообещать тебе стать твоей женой, но не здесь. А там, в настоящем мире. У тебя же есть крылья. Спаси меня и летим отсюда!

— Настоящий мир? Это и есть настоящий мир. Ты же сама прилетела сюда, потому что ты почувствовала, как пахнет Истина. Сам Край и Свет излились святой сладостию, и мы пребываем в ней!

— Твоё сознание затуманено! Я вижу, что ты хороший, наивный, оттого у тебя доброе сердце… Но пойми, что то, что ты называешь землёй обетованной, есть не что иное, как большой глиняный горшок. Сладкий нектар с пыльцой собирают пчёлы с цветов, которые растут там на лугу… Просто нужно выйти из своего дормитория и увидеть это воочию. Летим!

Вдруг зазвонили колокола, зазывающие на утреннюю службу...

— Я не хочу тебя слушать! Крамольница! Отступница! — вскричал брат Альдо и, схватившись за голову лапками, убежал прочь…

Бабочка испустила рыдания, — Хорошо, пусть будет по— твоему!Может быть вы поняли жизнь лучше меня! Пусть будет и Край и Свет... Я ни на что не настаиваю...

Она понимала, что с бегством неудавшегося жениха она, видимо, потеряла навсегда и крылья, а крылья для неё — свобода и жизнь…
— Альдо, вернись… —  последний раз произнесла она, но знала, что он не услышит.


***
День миновал.

— Мела-на-ргии-я… — раздался скрипучий голос во тьме, который крылатая тут же узнала: то были дьяконские нотки. — Глупый Альдо во всём покаялся кардиналу… И, конечно, я всё слышал… Только благоразумный муж может стать парой такой красавице, как ты, мальцу это не под силу.

— … лучше смерть…

— Sancta Mirmeex! Никакой смерти не существует. Верующий в Край и Свет живёт вечно… Успокойся и послушай, что я скажу тебе… еще раз... Ты так прекрасна, что многое можешь обменять на свою красоту.

— Освободите меня… Вытащите мои ноги из меда, пожалуйста! — взмолилась невольница-гостья.

— Тогда обещайте выйти за меня замуж!

— Освобождайте… — прошептала она, — если это цена моей свободы…

Толстый муравей подёргал своими усиками и тут же подошёл к бабочке, видимо напрашиваясь на поцелуй…

— Позже, всё позже…

Рыжий дьяк хмыкнул и, встав на коленки, прилагая все свои пожилые силы, вытащил ножки бабочки и отошёл в сторону, отирая пот со лба.

— Ещё одну… — прошептала крылатая прелестница.

— И трех хватит… — засмеялся тот. — А то ты еще улетишь...Мы же не оговаривали, сколько ножек я вам буду вытаскивать. Я слово сдержал… Если захотите семейной жизни, скажите… я рядом… А пока до завтра… Я устал…

— Негодяй! — вскричала бабочка и сильно забила крыльями. Но это ей никак не помогло. Рыжий дьяк скрылся во тьме, а она так и осталась стоять на одной лапке в липком меду.

Как она только ни билась, что ни пробовала, чтобы вызволить последнюю ногу, — но чем отчаянней рвалась, тем глубже увязала в этой святой муравьиной сладости.

Отец Доменик бежал к себе в келью, спотыкаясь о камни мостовой, вымощенной чужими крыльями. Слезы раскаяния струились по его щекам, он отирал их рукавом поношенной рясы.

— Господи, взгляни на меня с милосердием… Я ослеп от соблазна: увидел красоту — и забыл, что она не моя, а Твоя. Прости меня! Я хотел удержать бабочку в нашем мире, словно её крылья — награда за мои усилия… Но я ничто в сравнении с ней. Ты создал её для полёта, для свободы. Прости мою гордыню и слепоту. Как мог я покуситься на чудо Твоё?

Он рухнул на пол своей кельи и всё шептал: "Ignoscite, ignoscite..." (Простите...простите)

***

Так же разрывалась душа у в другой кельи. «А что, если она права?» — то и дело задавал себе вопрос Альдо вертясь на жесткой послушнической кровати. «Вдруг и на самом деле есть поля с нектарными цветами и душистыми травами? Что тогда? Ведь я еще молодой, мне не отстригли крылья — взмах, и я могу улететь! Оооо, великая правда Края и Света, откройся мне сейчас, и я буду служить тебе вечно... Что ты молчишь? Осени меня своей мудростью! »

Он так разгорячил свою кровь подобными размышлениями о завтрашнем дне, что начал задыхаться, и, выбежав на улицу, облился водой, не снимая одеяния...

Из темноты вышел улыбающийся Фра Томас...

— Да, ну и крутит же тебя, брат мой..., — начал глашатай, —  Подойди ближе, у меня есть слово сказать тебе.

***

День празднества настал. Муравьи стекались на площадь, перешёптываясь: "Куда проложат мостовую в этом году? К янтарному холму или к статуе?"

Со всею помпезностью, с прислужниками и фимиамами прибыл на площадь и сам прелат. По ему одному известному разумению он был необычайно счастлив в этот день и даже горд своими поддаными и в особенности собой святейшим. "Meus dies — mea veritas"(Мой день - моя правда!), - шептал он себе придуманное им молитвословие.

Сначала запели песни маленькие муравьишки, одетые в белоснежные фартучки. В этот момент они более походили на ангелочков, чем муравьев.

Затем священники окропляли собравшийся народ сладким иссопом...

Подошло время, и кардинал благословил несколько золотых ножниц, положил их на лоскутные подушечки и передал священству.

Молодые, выстроившись в ряды, стали подходить к священникам и простирая свои крылья, те же ловко укорачивали их, поднимали над головой. Собравшиеся зеваки каждый раз расходились исступленными криками и аплодисментами...

— Ну а теперь время нашей странницы, — тихо проговорил владыка своим прислужникам, ткнув свой острый подбородочек в бабочку.

И двое последователей Края и Света в бело-красных нарядах тут же поднесли ножницы к дьякону Доменику.

—  Она искушает юных! Её красота — ловушка! —  кричал толпе Доминик,пощелкивая ножницами, будто хищная птица клювом. (Видно было что он постарел за эту ночь). 

 — Что, кардинал? С крыльями души ваши не взлетают ко Господу? — грянула пленница низким, рокочущим голосом, что даже кардинала пробрала дрожь; казалось, она напрочь утратила  страх и более не пресмыкалась перед муравьями, а сама судит их. — Вы можете обрезать мне крылья, но вам не вырезать из меня правду: Крылья даны для того чтобы летать, а не мостить ими ваши дорожки! Лицемеры!


Брат Альдо, как и все молодые, стоял в белом одеянии в ожидании оскопления его крыльев. Он прятал взгляд от Меланаргии, но не было и секунды, чтобы он не думал о ней, она будто дышала ему в затылок своим цветочным ароматом… «Правда... Правда...» - будто молоточком стучала мысль в его сердце.

— Брат Альдо! — что было сил взмолилась крылатая красавица. — Брат Альдо! Ты помнишь цветы, о которых я тебе рассказывала? Летим же к ним. Верь мне, если ты любишь меня! Спаси нас!

— Да! Да! — вскричал молодой послушник. Голос его дрожал. — Я спасу!

И, сам себе не веря, будто смотря со стороны, бросился к ней, оттолкнув рыжего дьяка,так что тот упал на спину, и начал со всей силой тянуть ножку своей невесты, в надежде выдернуть её из липкой медовой гущи, но сил его недоставало — слишком уж глубоко она увязла в сладости. Все собравшиеся, открыв рты, взирали на происходящее в изумлении.

— Кусай же её! Режь! — всхлипнула бабочка, указывая на свою тоненькую ножку. — Не жалей… Лучше потерять часть тела, чем всему телу быть брошенным в ад!

Повинуясь, брат Альдо закрыл глаза и перекусил ножку своей любимой, слезами смачивая её рану. Она вскрикнула от боли, тут же замахала белыми крылышками и поднялась в воздух. Высвободившаяся из плена невеста протянула руку своему возлюбленному, и они вместе вылетели из медовой темницы.

Жители обетованной земли провожали их восхищёнными взглядами. «Неужели? Неужели другой мир существует?» — думали молодые муравьи… "Что-то там непременно есть", лепетал Падре Доменик,так и не соизволив подняться на ноги. Старики же хмуро качали усиками: «Ересь! Это всё обман!» Но даже они не могли отвести глаз от неба, куда только что улетели двое.

***

Недолго длилось счастье влюблённых. Не успели они осознать теплоту рук друг друга, как тут же на вылете из глиняных застенок на них напала синичка, видимо давно караулившая сладких крылатых отступников, и с лёту склевала бабочку…

Брат Альдо запищал… сложил крылья и песчинкой упал обратно в горшок. Он подполз к кардиналу, поцеловал его перстень и промямлил, хныкая, как провинившийся ребёнок:

— ...Другого мира нет...Всё обман… Вы были правы… Простите!

Святейшество благословил послушника и подал ему золотистые ножницы:

— На, сам отрежь свои крылья!

Брат Альдо отрезал себе крылья и положил их под ноги кардиналу.

***

В эту же ночь на том самом месте, где сладость сковала движения красавицы Меланаргии, жители обнаружили утонувшее в жиже тело рыжего дьякона. Одни говорили, что он сам покончил с собой, другие — что его видели карабкающимся по внутренней стенке вверх, будто бы и он хотел убежать, но у него не было крыльев и он соскользнул вниз; иные оправдывали, обосновывая это тем, что верящий в Край и Свет не мог утонуть в Ароме…

Слухи и сомнения стали кишеть в головах и душах жителей; кто-то отгонял их от себя, другие же почти перестали спать и всё смотрели ввысь, пытаясь увидеть, понять, что же там находится за краем…

Ещё кое-что совершенно неожиданное стало происходить с мостовыми, выложенными крыльями: мостовые стали проседать, а крылья исчезать…

Однажды ночью, когда брат Альдо не спал, терзая себя за малодушество и слабосердие, и всё поглаживал кусочек крыла бабочки, вдыхая, как ему казалось, аромат цветущего луга. В дверь его кельи вдруг кто-то тихонько постучался.

— Брат Альдооо… — почти шёпотом позвал голос.

Он открыл дверь, и на пороге стояли трое молодых муравьёв; в руках они держали отрезанные крылья, которые, видимо, вытащили из мостовой и очистили от мёда.

— Мы хотим попробовать… Мы хотим улететь… Помоги нам...

И брат Альдо почувствовал, что красавица Меланаргия снова взяла его за руку… Он поманил к себе учеников, закрыл поплотнее дверь кельи, достал иглу с шёлковыми нитями — и свобода начала являться на свет.

***

Камин более не полыхал обжигающей мудростью. Бабушка Сказка уснула. Я аккуратно вынул из её рук недопитую чашку с чаем и увидал за воротом бабушкиного халата два крылышка, аккуратно обрезанных у основания!

«А не про себя ли она вещала эту историю? А что, если и мы все живём в глиняном горшке? Чур… Чур… меня!» — отогнал я поскорее лукавые мысли. Дрожащими руками я укрыл её тёплым пледом, сел рядом и долго еще глаза мои бегали между посапывающей бабушкой Сказкой и тлеющими угольками в камине.

— Что бы я делал, если бы судьба вложила мою вечно сомневающуюся душу в тело Альдо? Верил бы я в Край и Свет, впитал бы в себя Арому и слепо услаждался сладостью или попытался бежать?.. А если бы я был кардиналом? Что тогда?

Мысли неслись в моей голове, и я не находил ответа.

— Эх, старуха! — улыбнулся я по-доброму, хлопнув себя по колену. — Опять растревожила душу!