Так устроен мой мир

                Эпиграф
                Смотри Сердцем... дыши Душой...
                звучи глазами... слушай ртом...
                звени вибрацией в ушах, смотрящего Сердцем.
                © Юлия Репецкая, 21.10.2023
                (из книги "Юлизмы - ЮЛЯщие афоризмы)
 
Иногда открытие приходит не как вспышка, а как узнавание. Не как гром, а как тихий сдвиг внутри, когда вдруг понимаешь, что ты всегда так жила, просто не называла это.

Я долго думала, что «все так чувствуют». Что звук может быть тёплым. Что утро — молочным. Что слово может иметь вкус, а тишина — плотность.

Но однажды я остановилась внутри собственной строки, и увидела: я не описываю мир, я его смешиваю. Не метафорой — ощущением.

Сначала это было почти телесно. Занавеска не двигалась — она дышала. Свет не падал — он прикасался. Покой не наступал — он цвёл, и его можно было услышать. И тогда стало ясно, что я не переношу признаки с одного на другое, а просто слышу цвет и вижу звук так же естественно, как кто-то различает оттенки серого.

Это не образ. Это способ быть.

Иногда это похоже на растворение границ. Слово «любовь» — не абстракция, а светлая, почти прозрачная субстанция, которая имеет цвет, но он не фиксирован, он дышит. Тишина — не отсутствие, а плотная ткань, в которую можно войти, и тогда она откликается глухим, почти бархатным звуком. Боль — не просто чувство, а вещество: вязкое, белёсое, как молоко, с металлическим привкусом, которое медленно заполняет пространство внутри.

Я помню момент, когда это стало очевидным. Я писала, и вдруг остановилась на строке, в которой звук стал светом, а свет — вкусом. И вместо того, чтобы исправить, «как правильно», я вдруг почувствовала: исправлять — значит предавать точность. Потому что для меня это было именно так.

Тогда я впервые позволила себе не переводить ощущения на «общепринятый язык». И оказалось, что внутри меня живёт не один мир, а сразу несколько, наложенных друг на друга, как прозрачные слои акварели.

Я не одна в этом. Василий Кандинский слышал цвета и писал картины, как музыку. Для него жёлтый мог звучать, а синий — уходить в глубину, как низкая нота. Александр Скрябин создавал целые системы соответствий: тональности — это цвета, музыка — это световое событие. Он не просто писал звук, он проецировал его в пространство цвета. Владимир Набоков видел буквы окрашенными: у каждой — свой оттенок, свой характер, как будто алфавит был палитрой.

И тогда я поняла: синестезия — это не редкость и не экзотика, это просто другой способ точности. Не «красиво сказать», а сказать так, как ощущается на самом деле.

С тех пор я перестала делить восприятие на части. Если звук становится светом —значит, он свет. Если покой цветёт —значит, у него есть лепестки. Если тишина оглушает, значит, в ней есть своя громкость.

И, возможно, самое важное открытие было не в том, что я мыслю синестезией. А в том, что мир сам по себе уже синестетичен, просто не все позволяют себе это услышать.

Теперь я не ищу слова. Я слушаю, какого они цвета.