11 11

                11:11


Лиля позвонила в воскресенье днём и предложила встретиться. Её звонок был и долгожданным, и неожиданным в одно и то же время, а потому Артур растерялся и не мог сообразить, что ей ответить.
– Ты спал что ли, я что-то не пойму? – спросила Лиля. Спросила совершенно непринуждённо, как ни в чём не бывало, будто не далее как сегодня утром вышла из дому прошвырнуться по магазинам и теперь звонит ему откуда-нибудь со станции метро. Повседневный Лилин тон и радовал, и пугал, как «доброе утро» человека, неожиданно проснувшегося после летаргического сна и понятия не имеющего о том, сколько лет прошло с тех пор, как в последний раз он изрекал это обычное утреннее приветствие.
–  Да нет, что ты, – ответил Артур осипшим от волнения голосом. – Ты же знаешь, я не люблю спать днём.
И это была и правда, и неправда одновременно. Спать днём Артур действительно не любил, однако сегодня выдался на редкость скучный выходной – встал, позавтракал, походил по комнате, прилёг на диван с газетой и словно провалился.  Спал, как убитый. Хотя нет, не совсем так – убитым не снятся сны, да ещё такие яркие и цветные.
Он давно не видел таких снов — с самого детства, пожалуй.
Это когда вдруг оказывается, что ты умеешь летать. Даже не «научился» — потому что никакого обучения не было: ни попыток, ни разочарований, ни усилий.
Просто в какой-то момент чувствуешь это в себе — набираешь воздух, отталкиваешься от земли и взмываешь вверх. И кажется, будто всегда только так и перемещался — легко, без всякого труда.
Летишь — и не боишься, что вдруг что-то пойдёт не так. Наоборот, есть спокойная уверенность: раз уж получилось, значит, теперь это с тобой навсегда.
И всё так реально — и цвета, и ощущения, — что на мгновение даже приходит странная мысль: запомнить, как это делается, чтобы потом попробовать наяву. Но где-то глубоко внутри всё равно понимаешь — это сон. И от этого становится одновременно смешно и немного грустно.
– Слушай, ну ответишь ты мне, наконец, где и когда мы могли бы встретиться? – спросила Лиля, кажется, начиная раздражаться. Очевидно, уже не в первый раз спросила, но он не реагировал. – Артур? Ты что, не слушаешь меня что ли? Эй!
Он слушал. Он, как раз, очень даже внимательно слушал её голос, то, как он звучит, тембр его, мелодию, то, как она своеобразно произносит шипящие звуки, так что сразу и не понять, «ш» это у неё или «щ» – это всегда его особенно забавляло. Как же он соскучился по этому голосу, мама дорогая! Как он вообще жил в течение двух с половиной лет, его не слыша?
– Я тебя слушаю, Лиля. Да-да. Я слушаю.
– Надеюсь, ты сегодня не сильно занят? Я могла бы к тебе заскочить вечерком. Как ты на это смотришь?
Как он на это смотрит? Артур окинул полусонным взглядом свою  холостяцкую  берлогу. Попробовал  представить тут, среди всего этого хлама и пыли, свою Лилю и не смог. Нет, ей сюда пока никак нельзя. Здесь сам чёрт ногу сломит.
– Я тут... ремонт затеял, – выкрутился он. – Но могу сам подъехать к тебе, то есть... туда, куда скажешь. Не возражаешь?
Она не возражала.
–  Отлично, – сказала она. – Тогда встретимся в суши-баре на Бродвью. Ну, куда мы любили захаживать, помнишь? Ну, напротив дома, в котором мы раньше снимали квартиру... Артур? Ты что опять молчишь? Заснул что ли?
Он не заснул, он очень даже бодрствовал. Представил себе суши-бар на Бродвью и грустно улыбнулся. О, Лиля! Столько слов и объяснений! Ещё бы дала точный адрес!  К чему всё это? «Встретимся в нашем суши-баре» – это всё, что требовалось сказать.
– В котором часу подъехать? 
–  Ну, не знаю… часикам к семи – полвосьмого? Надеюсь, ты не слишком изменился?
–  Ну, уж не настолько, чтобы ты меня не узнала. А то, на всякий случай, могу вертеть в руках журнал «Мурзилка».
 Кажется, шутка не вошла. Может быть оттого, что была произнесена напряжённым от волнения голосом – как ни пытался Артур звучать непринуждённо, ему это плохо удавалось.
– Ну и моя внешность тоже никаких драматических изменений вроде не претерпела... По крайней мере, мне так кажется... – сказала Лиля.
–  Ну и отлично! – сказал он. – Уж как-нибудь да узнаем друг друга.
– Оки-доки, – ответила Лиля. – Тогда, в семь тридцать. Целую. Пока.
– В семь тридцать, – повторил Артур, а потом опустился на пол спиной к холодной стене, и долго слушал прерывистые гудки в телефонной трубке – просто так сидел и слушал.
Целую?


                ***


“Девочка, ты чья?” Когда же это было-то, господи? Лет сто тому назад. В другом мире, в другой какой-то жизни. Артур тогда ещё был студентом последнего курса консерватории, подающим большие надежды флейтистом. Как любил говорить его дед – “талант – это вам не фунт изюма”.
Просто была осень. Бабье лето. И просто случилось “окно”, по причине чего Артур вышел из здания консерватории на свежий воздух и направился по желтеющей аллее к ближайшей столовке. А с ним и Сашка Горчаков  –  тромбонист  и  лучший друг. И там, в этой аллее, Артур впервые увидел Лилю.
Он тогда ещё и знать не знал, как её зовут, и ведать не ведал, что скоро она станет его женой. Так просто увидел её, сидящую на скамейке с мороженым в руках, и подумал... Что же он подумал? Да ничего, если честно. Сидит девчонка на скамейке – маленькая, худенькая, брюнетка – пигалица, одним словом, не в его вкусе совсем.
Артуру нравились высокие блондинки с длинными ногами и томным  взглядом фотомоделей. А эта, на скамейке – пройдёшь и не оглянешься – что, собственно, Артур и не замедлил сделать. Сашка, тот и вовсе внимания на неё не обратил, всю дорогу восторженно болтал о двойном стаккато Аллена Визутти. Благополучно дойдя до столовки, что-то они там наспех перехватили и пошли обратно той же дорогой через парк.
Пигалица всё так же сидела на скамейке, только уже без мороженого. Сидела, носком туфли шевелила лежащую на асфальте жёлтую листву и внимательно слушала, как она шуршит. Похоже было, что шорох этот действовал на неё не менее завораживающе, чем двойное стаккато Визутти на Сашку Горчакова. И было в выражении её лица что-то трогательно-детское, что умилило Артура настолько, что, неожиданно для себя, он остановился и задал ей вот этот дурацкий вопрос: “Девочка, ты чья?”
Она явно не ожидала, вздрогнула и от этого смутилась,  посмотрела  на  него  снизу  вверх  совершенно растерянно и густо покраснела. И тут Артур заметил, что глаза у неё красивые –  большие карие – заметил и понял, что отрезок пути отсюда до консерватории Горчакову предстоит проделать в гордом одиночестве.

Свадьбу сыграли меньше, чем через год, летом, сразу по получении Артуром диплома. И поэтому, несмотря на настоятельные рекомендации Артуровых педагогов, в течение последнего года пытавшихся убедить его в том, что с его талантом надо непременно ехать в Москву, никуда Артур так и не поехал. Лиля училась в Медицинском, и до окончания ей оставалось ещё добрых три года. Однако, и по прошествии этих трёх лет ничего не изменилось. Он разъезжал с оркестром местной филармонии по городам и весям – чаще по весям, по городам значительно реже, но это его нисколько не смущало и не мешало чувствовать себя счастливым. Почти. А кабы не тёща Элла Наумовна, на жилплощади которой временно обосновалась молодая пара, мог бы чувствовать себя счастливым вполне.
Отношения с тёщей у Артура не сложились с самого начала. Элла Наумовна была человеком деловым и практичным. Стоматолог по профессии, она заведовала зубной поликлиникой, гордилась как своей должностью, так и связями, которые эта должность ей давала. Долговязый выпускник консерватории казался ей отнюдь не самым лучшим кандидатом на роль  мужа  единственной её дочери. Как ни старался Артур угодить, этого ему не удавалось никогда и ни при каких обстоятельствах.
 Считая себя человеком интеллигентным, своё недовольство зятем Элла Наумовна выражала сдержанно,  без  лишних  эмоций,  но достаточно резко, чтобы дать Артуру понять, кем она его считала – человеком никудышним, поручить которому нельзя  даже такую мелочь, как допустим выуживание из трёхлитровой банки маринованных помидоров к праздничному столу.
   «Вы давите помидоры, – негромко, но твёрдо и  с  ударением  на  букву «Д» произнесла она как-то раз, когда перед приходом гостей, Артур вызвался помочь ей на кухне. Под критическим взглядом Эллы Наумовны, движения музыкальных рук Артура, прямо скажем, особой ловкостью не отличались. Едва коснувшись края банки, помидор то и дело норовил плюхнуться обратно в рассол. «Ну, давайте я попробую доставать их ложечкой с дырочками,» – предложил он неуверенно. Элла Наумовна ответила тоном врача, объявляющего пациенту окончательный диагноз: «Какая разница, какой ложечкой Вы будете давить помидоры!»

Элла Наумовна. Она являла собою довольно типичный образец тёщи. Сосуществовать в качестве её зятя на одной пусть даже и достаточно просторной для троих жилплощади было суровым испытанием.


                ***


Артур вздохнул и поднялся с пола. Надо было решить, в чём ему пойти сегодня вечером. Он, наконец, расстался с телефонной трубкой, открыл стенной шкаф и замер, изучая его содержимое.
Сложенные стопкой на полке старые майки — застиранные и мятые, несколько пар таких же штанов да валяющаяся внизу рабочая малярская «спецовка», когда-то белая, а теперь уже неопределённого цвета, с пятнами водоэмульсионной краски — весь этот привычный гардероб вдруг произвёл на Артура удручающее впечатление, словно он увидел его впервые.
И среди всей этой ветоши, резко с нею контрастируя, притулились в уголке на вешалках два его «парадных» наряда: чёрный концертный фрак и серая тройка, купленная в Иерусалиме к их с Лилей интервью в посольстве Канады.
Артур достал из шкафа оба костюма. Положил их на свою кровать, прикрыв ими месиво из несвежего вида постельных принадлежностей. Изо всех сил попытался сосредоточиться. Волнение мешало соображать.
«Фрак можно было бы преспокойно оставить висеть там, где он висел,» – подумал он. Сцена концертного зала была, пожалуй, единственным местом, где Артур мог позволить себе появиться в таком наряде, не вызывая недоумения окружающих.
Когда вообще он в последний раз облачался во фрак? Сколько лет тому назад?
Артуру вспомнилось, как уезжая из России в Израиль, Лиля бережно упаковывала это “сокровище” в чемодан. Так боялась помять. Даже предлагала взять его с собой в чехле ручной кладью. Артур ответил ей решительным отказом, представив себе, как, по прилёту на историческую родину, будет спускаться по трапу, неся перед собою этакую “хоругвь”. О том же чтобы не брать его с собой вообще, не было тогда и речи. Казалось, что всё это непременно пригодится – и чёрный фрак, и галстук-бабочка. Ведь, если в России талант Артура ни у кого не вызывал сомнений, то почему он должен остаться незамеченным в Израиле?
Фрак был упакован вместе с остальными нехитрыми их пожитками. Никаких контейнеров они не отправляли – для жителей периферии это оказалось не таким уж простым делом. Да и посылать-то им было почти что нечего.
Лиля предпочла ехать поездом до Будапешта. Кто-то из знакомых порекомендовал ей именно этот маршрут. Рассказывали, что таможенники на границе не такие придирчивые,  как  в  Шереметьево, что в Будапеште их встретят и обеспечат всем необходимым – Артуру с Лилей дальше ни о чём и думать не надо будет.
Лиля мечтала увидеть Будапешт. Ей представлялось, как перед полётом в Израиль она пройдётся по старым улицам венгерской столицы – и это делало её путешествие в  общем и целом ещё более заманчивым.
Сашка Горчаков вызвался проводить их до станции Чоп. А дальше ехать в купе им предстояло одним. И когда поезд тронулся, и Сашка остался на чоповском перроне, сердце Артура сжала такая неописуемая тоска, что, если бы не сидящая напротив с глазами загнанного в угол испуганного зверька Лиля, он непременно бы заплакал. Артур заставил себя улыбнуться, заговорил с Лилей о Будапеште, о европейской архитектуре, о погоде в тех краях в это время года.  Лиля растерянно улыбалась в ответ, всякий раз совсем по-детски кивая головой.
Однако пройтись по улицам Будапешта им не довелось. По прибытии поезда на вокзал события стали развиваться стремительно, по не зависящему ни от Артура, ни от Лили сценарию.
Их, действительно, встретили какие-то одетые с иголочки должностные лица и несколько молодых вооружённых охранников и сопроводили к автобусу. Артур пытался шутить, но, честно говоря, настроение в тот момент у него было не слишком игривое.
Красотами венгерской столицы наспех полюбовались из окна автобуса. Далее, несколько дней им пришлось провести в каких-то бывших военных казармах, на скорую руку переоборудованных под перевалочный пункт для таких же, как Артур с Лилей, переселенцев. Их там нормально кормили, ежедневно читали лекции о жизни в Израиле, после чего с удовольствием отвечали на разные вопросы, если таковые имелись. Вопросов у всех было много: и о службе в армии, и о поисках работы, и о системе школьного образования.
Артура же с Лилей больше всего интересовал один-единственный – как долго ещё им предстоит куковать на этой военной базе? Они вылетят в Израиль сразу, как только соберётся достаточно большая группа репатриантов – был ответ. Артур ходил по коридорам хмурый, как туча, прикидывая на глаз количество постояльцев казармы. По его грубым подсчётам, выходило, что ими можно было бы вполне “нафаршировать” пару хороших «боингов».
  И вот, наконец, день отлёта был объявлен. Всех улетающих с их барахлом собрали в спортзале и предложили пометить специальной биркой по одному-единственному чемодану с вещами первой необходимости – только он и полетит тем же рейсом. Остальной же багаж останется в Будапеште до лучших времён. И Лиля, не задумываясь, навесила бирку на тот чемодан, в котором лежал Артуров фрак. Для неё это был вопрос решённый.
 Историческая Родина встретила их довольно сдержанно, во всяком случае, объятий своих которым уже по счёту врачу и музыканту, раскрывать не спешила. Иврит давался обоим тяжело. О работе по специальности вскоре уже и не мечтали. Артура только раз попросили принять участие в каком-то концерте, организованном Отделом культуры Министерства абсорбции по случаю Дня Независимости Израиля – и всё. Больше его не звали.
Долго сидеть на пособии никому не позволялось. Его стали посылать на работу, не соответствовавшую ни уровню его образования, ни специфике оного. Кем он только ни работал: и посуду мыл в ресторане, и велосипеды чинил в велосипедной мастерской. И хотя ремонтировать их он так и не научился, зато наловчился латать проколотые шины. Артур и сейчас в два счёта смог бы найти, где там что пропускает, зашкурить и аккуратно наклеить латку.
Потом пришла повестка в армию, и он вынужден был  встать под ружьё. На короткий, правда, срок, на пару месяцев, но с этого времени, в качестве резервиста, его уже ежегодно призывали на военные сборы. Зато с армейским опытом и военной подготовкой его охотно взяли охранником в открывшийся в Иерусалиме новый торговый центр.
В свободное от работы время он играл на флейте. Брал свой инструмент и отправлялся на Бен-Иегуда и там, на этой центральной пешеходной улице Иерусалима, играл самозабвенно и долго, и жители столицы восторженно ему аплодировали. Люди попадались на редкость щедрые, особенно по пятницам, перед наступлением субботы, так что Артуру случалось приносить домой до трёх сотен шекелей звонкой монетой. Лиля потом меняла эту мелочь в ближайшей продуктовой лавке на шелестящие купюры.
Лиля сдалась не так скоро. Её долго не покидала надежда когда-нибудь получить лицензию врача. Целый год, забыв обо всём на свете, готовилась она к экзамену. Ей, как недавней студентке, было бы несложно пересдать любой предмет – вся эта наука была ещё довольно свежа в её памяти. Но иврит! Короче говоря, после стольких усилий и бессонных ночей, проведённых на кухне с учебниками, экзамен Лиля с треском провалила. Попробовала ещё раз. И ещё раз провалила. И больше пробовать не захотела. Она устроилась работать в детскую ортопедическую больницу. Почти по специальности. Там, при этой больнице, был детский садик для детей со всякими отклонениями в работе опорно-двигательного аппарата – туда-то её и взяли нянечкой.
А потом... были взрывы в общественном транспорте. Сразу несколько. Один за другим. И Лиля стала всего бояться. Она боялась не только ездить в автобусах, но даже и приближаться к автобусным остановкам. Она купила себе велосипед и добиралась на нём до работы какими-то немыслимыми, одной ей известными окольными путями, по которым не то что транспорт – и люди-то ходили не слишком часто. Чтобы не опаздывать, ей приходилось просыпаться гораздо раньше обыкновенного.
А ещё она боялась, что очередной теракт может случиться в новом торговом центре, где работал Артур. И каждый раз, когда он уходил на работу, ей казалось, что он может не вернуться. И тогда она не успеет.
Ох уж этот её страх не успеть – как она паниковала! С каждой неудачной попыткой Лиля расстраивалась всё больше, сводя шансы забеременеть к нулю. Потом она стала подозревать, что с ней, возможно, что-то не в порядке и забегала по врачам. Убедившись, что она абсолютно здорова и вполне способна стать матерью, Лиля заставила Артура сдавать анализы, но и тут оказалось всё лучше некуда, и врач посоветовал им обоим не нервничать, расслабиться и ждать положительного результата.
Да только расслабиться Лиле никак не удавалось – она вся превратилась в сплошной комок нервов. Начались ежемесячные истерики по поводу обманутых надежд. Лиле шёл уже двадцать девятый год,  девять из  которых  они прожили вместе.  И теперь ей всё чаще казалось, что они опоздали.


                ***

Кому из них первому пришла в голову мысль о Канаде, Артур теперь уж наверное и не вспомнил бы ни за что. Но эта мысль пришла, и Лиля ухватилась за неё, как утопающий за соломинку. В Канаде всё должно было получиться.
Всё закрутилось, завертелось вокруг этой идеи. Денег на её осуществление требовалось много, и им обоим приходилось ограничивать себя буквально во всём. От сверхурочных ни Артур, ни Лиля теперь уже не отказывались и друг с другом уже почти не общались – некогда было.
Придя домой, валились с ног от усталости. Да ещё учили английский! Пришлось, конечно, разориться и приобрести словари и электронный переводчик, касеты всё время слушали с записями каких-то диалогов и идиом. Но в конце концов всё это себя оправдало.
Отправляясь на интервью, Артур чувствовал себя довольно уверенно. Лиля тоже не подвела. Артур в новом своём сером костюме был неотразим...
Ну а потом великолепная серая “тройка” заняла своё почётное место в шкафу, рядом с чёрным фраком, став такой же точно невостребованной.
Как ни старались они с Лилей, но заработанных денег им едва хватило на оформление документов, покупку авиабилетов да ещё на сведение концов с концами в период утомительных поисков работы.
 В Канаду прилетели в конце октября. Впереди их ожидала холодная зима, а у них ни обуви подходящей, ни соответствующей климату одежды. Никаких контейнеров они и на этот раз не посылали – нечего было послать – всё, что можно было продать, перед отъездом было продано. С собой им, в общем-то, тоже брать было нечего, кроме этих вот самых новых парадно-выходных костюмов – Артурова серого, да Лилиного бежевого – и ещё кое-какого повседневного барахла.
И сразу по прилёту, обложившись бесплатными русскими газетами, – благо их тут хоть пруд пруди – Артур был вынужден сидеть и просматривать каждое объявление о трудоустройстве. Требовались водители тяжёлых грузовиков, которые Артур, разумеется, водить никогда не умел, да разнорабочие на стройку – с опытом или без – не важно, главное – мотивация. 
Опыта в этой области у Артура не было никакого,  зато мотивации хоть отбавляй – деньги таяли с катастрофической скоростью.
С началом работы на стройке жизнь постепенно стала приобретать кое-какие очертания. Втянулся, обзавёлся опытом, которого прежде не имел. Позже сняли другую квартиру: чуть побольше, посветлее, поближе к парку, купили мебель, домашнюю утварь, стали откладывать деньги на покупку машины.
Полюбить кувалду, будучи музыкантом, наверное, невозможно, но к ней можно привыкнуть.
Лиля вдруг как-то заностальгировала. Вспоминала Иерусалим и те роскошные “козьи тропы”, по которым она, бывало, гоняла свой велосипед. Эта её ностальгия, да ещё и обострившееся до суеверия желание стать матерью, привели её однажды в реформистскую синагогу.
Потом и Артур стал туда наведываться время от времени, в основном, по большим праздникам. Религия его не очень привлекала. Молиться толком он не умел, тем более, на иврите, но после службы всякий раз чувствовал себя необыкновенно легко.

И однажды… она забеременела. И какая вокруг этого началась суматоха! Лиля внимательно вслушивалась в свои ощущения, стала тщательно следить за своим рационом, записалась на гимнастику для будущих мам, заранее купила соковыжималку, коляску, кроватку, кучу детских вещей и игрушек, а потом втрое больше им понадарили люди из синагоги.
На втором месяце узнали, что это мальчик, имя выбирали долго, спорили с пеной у рта, но в конце концов решили назвать его Дэниэлом, Данечкой.
Последующие четыре месяца Лиля пребывала в состоянии полной эйфории. И, глядя на неё, Артур был счастлив и тоже не чаял увидеть их будущего малыша.
Лиле не нравилось, когда он так его называл. “Почему это будущего-то? Он уже есть. Он вполне настоящий! Вот чувствуешь, как шевелится?” 
Артур прикладывал руку к её огромному, упругому, как мяч животу, ощущал под своей ставшей теперь широченной от физического труда ладонью лёгкие толчки и шевеления, и замирал от восторга.
«Чувствуешь? – загадочно шёптала Лиля, будто боясь вспугнуть своё счастье. – Вот. А ты говоришь будущий. Он не будущий, а самый что ни на есть настоящий! Наш с тобой Данечка!»
Данечка  родился гораздо раньше срока. Он прожил чуть меньше суток.



                ***


Говорят, что общее горе объединяет, но у Артура с Лилей произошло наоборот. Лиля ушла в себя, замкнулась, постоянно пребывая в каком-то внутреннем оцепенении. На попытки Артура вывести её из этого состояния она в лучшем случае не реагировала, в худшем — разражалась долгой и неуёмной истерикой.
Ночами, мучимая бессонницей, Лиля лежала неподвижно рядом с крепко спящим Артуром, равнодушно наблюдая, как на стене от уличного фонаря качается тень дерева. Мозг механически регистрировал цифры на электронных часах — 11:11… 1:11… 2:22… 3:33… Это её не радовало и не огорчало её — просто фиксировалось, как голый факт.
В 5:55 она вставала и шла на кухню варить кофе. Сколько она спала или дремала — оставалось загадкой.  Но в те минуты, когда на табло часов высвечивались одинаковые цифры, утомлённый взгляд её неминуемо устремлялся к этому табло и оставался на нём ровно одну минуту.

Периоды больших неудач и бедствий все переживают по-разному. Артуру хотелось, чтобы трудное время пролетело мимо него, спящего, как пролетает экспресс мимо крохотного, богом забытого полустанка. Просыпаясь, он делал всё то, что ему положено – уныло и апатично, как сонный стрелочник, вынужденный дать отмашку выцветшим флажком за право досмотреть прерванное грохотом поезда сновидение. 
После тщетных попыток достучаться до Лили он решил оставить её в покое, уйти на дальний план и дать время самой прийти в себя.
Молчание, ставшее почти обыденным, напоминало ему тишину после бури. Оно казалось лучше самой бури, предотвратить которую он был бессилен.


                ***


И однажды Лиля исчезла. Собрала вещи и документы и ушла, не сказав ни слова, не оставив координат. Артур обнаружил это вечером, вернувшись с работы. Косметический столик опустел, в шкафу осталась лишь его одежда.
Он метался по квартире, звонки знакомым, поиски в Канаде и Израиле — никто не знал её местонахождения. Он был уверен только в одном: Лиля жива. Человек, решивший покончить с собой, не стал бы уносить чемодан и документы.
И вдруг догадка — тёща. За время молчания Элла Наумовна наверняка пыталась связаться с дочерью. Артуру не хотелось звонить ей, но больше не оставалось выбора. Он набрал номер. На другом конце раздался резкий, твёрдый голос.
– Лиля в порядке. И не звоните ей больше, — сказала Элла Наумовна.
– Но…
– Не стоит. Всё, что ей нужно, — покой. Вы не сможете дать ей это.
Артур замолчал. В голове прокручивались слова, возражения, оправдания — но они казались пустыми. Разговор прервался, трубка глухо захлопнулась. Он остался один с тяжестью тишины и пустого дома. Лицо исказила горечь. Он понимал: какие бы слова ни были сказаны, уже ничего не изменить. «В конце концов, какая разница, какой ложечкой я буду давить помидоры.» – подумал он и больше не пытался звонить.
Вот такой неожиданно печальный финал после многообещающей прелюдии.  А ведь начиналось-то всё как красиво – интервью в посольстве Канады, дивный серый костюм “тройка”, который Лиля сама для него подбирала, исходив с ним все торговые точки Иерусалима вдоль и поперёк...
Вот, в этом-то костюме он сегодня и явится к ней на свидание. Ему захотелось, чтобы Лиля осталась довольна хотя бы его внешним видом. Стало быть, с одеждой вопрос решён.



                ***

               
Артур прошёлся по комнате взад-вперёд, задержался у окна. День был серый и сырой, и всё вокруг сливалось в один унылый оттенок: небо, асфальт, дом напротив. Только разноцветное бельё на соседском балконе радовало глаз, как единственное яркое пятно на сером фоне.
  Он снова прошёлся из угла в угол, сел на диван, полистал сто раз читанную газету, встал, пошёл на кухню. Открыл холодильник, достал банку с солёными огурцами, кетчуп, сельдерей — посмотрел на этот случайный набор продуктов и понял, что совсем не хочет есть.
Часы показывали 3:00 — до встречи с Лилей оставалось четыре с половиной часа. Машина на ходу, но аккумулятор почти сдох, выхлопная труба пробивает. Садиться в седан в «лучшем» прикиде было страшнее всего: внутри — стремянка, валики, вёдра с краской, банки… Короче, его рабочая машина, на такой неудобно подъехать к даме, даже если знаком с ней давно.
Нет, на своей развалюхе к Лиле он, пожалуй, не подкатит. Поедет на метро. От станции Бродвью до суши-бара приличное расстояние, но чем кружиться вокруг да около в поисках места парковки, уж лучше немного прогуляться пешком.
Он сел на диван. Зачем-то снова вскочил, больно ударившись босой ногой о стоявшую рядом картонную коробку с книгами. Выругался вслух и пнул её так, что она вылетела на середину комнаты.
Почему не захотел, чтобы Лиля приехала к нему? Как будто не пустил её на порог. Мямлил что-то в трубку, не зная, что сказать… Но, Бог даст, при встрече будет шанс исправить всё. Главное — чтобы Лиля согласилась дать ему этот шанс.
Время в четырёх стенах казалось невыносимым. Артур принял душ, побрился, основательно отдраил себя мочалкой, высушил волосы феном, оделся и внимательно оглядел себя в зеркале.
Костюм, шарф, плащ – различные оттенки серого, но всё в тон и, вроде бы, сидит неплохо. Лицо худое, впалые свежевыбритые щёки, усталый взгляд, тёмные волнистые волосы с ранней сединой на висках – во всяком случае, видно, что он старался выглядеть презентабельно. Лиля должна это заметить.
От дома до станции Ислингтон он добрался автобусом, спустился в подземку, дождался поезда, сел на свободное сиденье слева от двери и закрыл глаза.
В пустом вагоне метро, кроме Артура да неопрятного вида старушенции со складной продуктовой тележкой на колёсиках, никого больше не было. Обшарпанные сиденья малинового цвета, полосой идущая над рядом запылённых окон рекламная наклейка, карта линий метро да одиноко катающийся по полу картонный стаканчик из-под кофе. До Бродвью не менее получаса – можно было бы расслабиться. Неплохо было бы даже и подремать, но это вряд ли ему сегодня удастся, подумалось Артуру.
– Excuse me, sir, do you have the time? – спросила его старуха, и вопрос этот заставил Артура открыть глаза и взглянуть на часы.
— Four forty four, — ответил он и усмехнулся. Точно «4:44» — ни минутой меньше, ни больше. Смешно, подумал он.
– Thank you, sir, – поблагодарила его старушенция, поправила сползающую с плеча дырявую шаль и, толкая перед собой свою скрипучую тележку, поспешила к дверям.
Поезд подъезжал к станции Роял Йорк,  и  до  самого момента, пока двери не открылись, старуха приветливо улыбалась Артуру во всю ширину своего беззубого рта.
На Роял Йорк в вагон никто не вошёл. Дверь открылась и закрылась, как всегда – под «соль-ми-до» со слегка фальшивой последней ноткой. За семь лет в Торонто Артур впервые ехал в полностью пустом метро. Впереди восемнадцать станций — можно снова закрыть глаза, но как музыкант с абсолютным слухом, он знал наверняка, что эта несчастная фальшивая «до» незатейливого арпеджио, под которое дверям вагона предстоит столько раз ещё открыться и закрыться, расслабиться ему не даст. 
Хотя глаза он закрыл и, совершенно неожиданно для себя, заснул так крепко, что проехал станцию, на которой должен был выходить. Встрепенулся уже на следующей, на Честере, рванулся с места и, как ошпаренный, выскочил из вагона.
«Не беда, – успокоил себя Артур. – Времени ещё много».
Вспомнил о цветочном магазинчике возле станции – «Chester Variety». Надо купить Лиле белые лилии.

По выходу из метро, Артур направился по Честер в сторону Данфорта. Моросил мелкий дождь, достаточно тёплый для октября, но довольно нудный, и Артур пожалел, что забыл прихватить с собой зонт. Спешить ему не было никакой нужды, поскольку до времени, в которое они с Лилей договорились встретиться оставалось ещё порядка трёх часов. Но дождь заставил его прибавить шагу и, лишь дойдя до Chester Variety и выбрав роскошный букет белых лилий, он подумал о том, что за три часа цветы вполне могут увянуть. Не имело смысла покупать их сейчас. Вместо этого стоило бы подумать о том, как убить оставшееся до встречи с Лилей время.
Бесцельно прогулявшись по авеню, заглянул в греческий ресторан «Астория», заказал сувлаки с печёным картофелем и бокал «Цантали». Ужин в это время был нелеп, но он с утра не ел, да и нервничал. Выйдя, заметил, что смеркалось. Взглянул на часы: 5:55. «В последний раз было 4:44… Забавное совпадение», – подумал он.
На этот раз букет лилий он таки купил, спокойным шагом вернулся на станцию, дождался поезда западного направления, зашёл в вагон и встал у двери. Свободных мест было много, но садиться не имело никакого смысла – на следующей остановке ему надо было выходить.
– Next stop is Castle Frank, – объявил женский голос из громкоговорителя. – Castle Frank station is next.
«Что за ерунда! – подумал Артур. – Разве не Бродвью?»
– Arriving at Castle Frank, – объявил громкоговоритель буквально через пару минут, и Артуру  показалось  странным,  что  за  такой  ничтожно  короткий  промежуток времени поезд преодолел расстояние аж в две станции.
И снова под фальшивое арпеджио двери вагона распахнулись.
«Fuck! – выругался про себя Артур, стоя на перроне и глядя на надпись «Castle Frank», красующуюся прямо перед ним на кафельной стене. – Этого ещё мне не хватало!»
Кое-как протолкавшись сквозь людской поток к платформе поездов противоположного направления, Артур осмотрел букет – слава богу, цветы целы. Из тоннеля потянуло сквозняком – приближался поезд. Ожидающие оживились. Сколько раз за сегодняшний день Артуру пришлось прокатиться в поездах ТТС?
И снова под «соль-ми-до» вошёл он в вагон, повернулся лицом к двери и тяжело вздохнул.
– Next stop is Chester. Chester is next, – равнодушным голосом сообщил громкоговоритель.
– Да ёлки-палки! – выругался Артур и бросил взгляд на пассажиров. Никто, не казался удивлённым.
«Неужели же никто из них не выходит на Бродвью?» – с раздражением подумал Артур.
Решать, что делать дальше ему пришлось уже стоя на платформе станции Честер. Кататься туда-сюда не имело большого смысла, и пока он пытался принять хоть какое-то решение, взгляд его выхватил надпись на стене – «Chester / next Castle Frank». А где Бродвью?
Он не слишком часто пользовался общественным транспортом, но пропустить сообщение о закрытии станции он не мог. Об этом бы говорили, обсуждали так или иначе.
В полном недоумении, он кинулся к карте линий метро в центре прохода между платформами. Карта не выглядела новой. Очевидно, висела здесь долгие годы.
Однако, станции Бродвью на ней не значилось – сразу за Честер следовала Касл Фрэнк, будто только так всегда и было.
Стоявшая рядом женщина средних лет, игриво покосилась на букет в руках Артура.
 – Какая прелесть!
             – Слушайте, – не обращая внимание на её восторженный комментарий, обратился к ней Артур, – Как часто Вы пользуетесь этой веткой метро?
– Ну, примерно, каждый день, а что? – удивилась она.
– Скажите, а как мне добраться до Бродвью?
  – Бродвью? – переспросила она с явным недоумением на лице. – Я никогда не слышала такого названия... Во всяком случае, на зелёной линии такой станции нет и никогда не было... А вот же карта висит!
Он только что видел эту карту, но зачем-то снова ринулся к колонне и напряжённым взглядом уставился в схему.
Станции Бродвью не было. Она исчезла.
«Я, кажется, схожу с ума, – подумал Артур. – Допустим, что это так. Но есть же улица с таким названием. И суши-бар на этой улице. Лиля будет ждать меня там. До встречи с ней у меня осталось меньше получаса!»
 Артур метнулся к турникету, пулей выскочил на улицу. Стемнело, но небо всё ещё оставалось светлым. Накрапывал мелкий, не по-осеннему тёплый дождь. Идти пешком от станции Честер до суши-бара на Бродвью Авеню было бы безумием –  слишком  далеко  – он не мог себе позволить опоздать. Слишком уж долго мечтал об этой встрече, прокручивая в уме возможные варианты их с Лилей диалогов – нет, он обязан быть на месте не позднее семи тридцати.

На Данфорт Авеню Артуру практически сразу удалось поймать такси.
– Моросит, – сказал шофёр, глядя на Артура в зеркальце дальнего вида. – С самого утра моросит, но жаловаться не приходится – у нас было долгое, засушливое лето... Куда едем?
– В суши-бар на перекрёстке Бродвью и Куин, – ответил Артур и откинулся на спинку сиденья. По его подсчётам, десять минут езды, не больше. Сегодня воскресенье, пробок нет.
– Бродвью?... Это где? – спросил таксист, вполоборота бросив взгляд в Артурову сторону.
– Это совсем рядом, – ответил Артур, похолодев, – пару блоков отсюда должен быть перекрёсток Данфорт и Бродвью. Надо повернуть налево, на юг, и оттуда по прямой минут пять, не больше.
– Ты, парень, не морочь мне голову, ради Бога, – без тени раздражения ответил таксист. – Я родился и вырос в этом городе, исколесил его вдоль и поперёк, и могу сказать тебе лучше всякого спутникового GPS, что в Торонто нет авеню с таким названием. Я не уверен насчёт пригородов и других городов – может, в Гамильтоне или в Китченере  есть  Бродвью Авеню или  Бродвью  Бульвар какой-нибудь, но за Торонто, парень, я тебе ручаюсь.
По просьбе Артура, они дважды проехали по Данфорт Авеню до того места, где оно плавно переходит в улицу Блур и обратно. На всём протяжении этого пути, Артур пристально вглядывался в каждый указатель с названиями улиц. Было очевидно, что Данфорт Авеню действительно нигде не пересекалось с Бродвью.
– А что я тебе говорил?! – тоном выигравшего пари сказал шофёр. – Ну, куда тебя отвезти-то, парень? Минут сорок уже просто так кружимся...
Артур не знал, что ответить. Он понятия не имел, что ему делать. Голова отказывалась соображать. Он на мгновение закрыл глаза и ясно представил себе такую знакомую, исхоженную им вдоль и поперёк улицу с суши-баром на перекрёстке и Лилю, скучающую за столиком у окна. Время приближалось к восьми часам вечера. Вот она встаёт. Направляется к выходу – поняла, что Артур не придёт.
Он заблудился. Застрял в городе, в котором не существовало ни Бродвью Авеню, ни станции метро с таким названием. Он потерялся в городе, где нет ничего знакомого. Всё, что он знал, словно испарилось. Как он попал в этот город, и как ему отсюда выбраться – чёрт его знает.
Артур тяжело вздохнул и вдруг почувствовал, что смертельно устал. Он монотонно выговорил свой домашний адрес и подумал, что нисколько не удивился бы, узнав, что и такого места в Торонто тоже не существует.  Но шофёр такси лишь весело кивнул в ответ, и машина помчалась по тёмному городу в сторону озера Онтарио.


                ***


Дома первым делом он проверил сообщения на автоответчике, в надежде, что Лиля звонила и оставила свои координаты. Увы, сообщений не было.
В комнате царил невероятный беспорядок, давно уже ставший привычным. Отфутболенная им картонная коробка с книгами красовалась посреди всего этого хаоса. Артура охватило полное отчаяние. Он с размаху швырнул букет цветов в круглое  зеркало на стене в прихожей. Не раздеваясь, прямо у порога опустился на пол спиной к стене и обхватил голову руками.
Что это? Массовое помешательство, или он единственный, кто сошёл с ума? Было ли когда-нибудь на самом деле в городе Торонто Бродвью Авеню с суши-баром у перекрёстка? Звонила ли ему Лиля сегодня днём? Была ли она вообще в этом мире, его Лиля?
Ну как же, Лиля была! Как же можно в этом усомниться!   Она  была,  есть  и  будет!  Он  понял  это сразу, как только её разглядел, там, в этой засыпанной жёлтой   листвой  аллее. 
Девочка,  ты  чья?  Задал  ей  вопрос и сам же на него и ответил – это его девочка! Его Лиля! Его и ничья больше!
На свадьбе Сашка Горчаков напился вусмерть и, как дурак, каждые пять минут орал им «горько». И речи толкал о том, как он рад за друга – вон, мол, какую красавицу на скамейке нашёл.
Где-то в альбоме со свадебными фотографиями есть одна, снятая как раз в момент Сашкиного выступления – глаза пьяные, фужер с шампанским в правой руке... А Лиля и вправду красивая... Где же этот альбом? В какой из коробок? Уж не в той ли, которую он сгоряча поддал ногой?
Вывалив содержимое коробки на пол, Артур нашёл то, что искал. Фотоальбомов было много, но лишь один из них красного цвета – их с Лилей свадебный.
Однако, он оказался пуст. Артура охватила паника. Один за другим он открывал все свои фотоальбомы.  Фотографий  в них было много, но ни на одной из них не было Лили! Предположить, что, уходя от него, она опустошила их семейный фотоархив, было просто невозможно – после её ухода, при переезде на эту квартиру, он лично упаковывал все книги и альбомы, с тоской пересматривая старые фото.
«Наваждение какое-то! – подумал Артур, – Что ж я сделал не так? В какой момент заблудился и оказался в этом гиблом месте? Надо начать с самого начала.»
 
Итак, Лиля позвонила в воскресенье днём... Ему следовало  сразу же  согласиться на её предложение приехать. Надо было дать ей адрес и, пока она в пути, постараться навести порядок в своей душе и в своей берлоге.
Но он решил поступить иначе:  помылся, побрился и отправился в суши-бар на Бродвью. До станции метро всё было вроде ещё нормально. Недоразумения начались позже, уже в подземке, в вагоне поезда восточного направления. Чёрт его дёрнул спуститься в это проклятое метро! Надо было ехать на своей машине, как бы страшно она ни тарахтела!
Почему-то Артуру показалось, что если он сейчас же сядет в машину и отправится на Бродвью, он непременно отыщет там суши-бар. И даже если Лилю в нём не застанет, всё равно как-нибудь всё само собой нормализуется. Хотелось верить, что всё ещё можно исправить.
Он снова вышел из дома, спустился в гараж, с третьей попытки завёл машину и помчался в том направлении, откуда только что приехал на такси.
Мокрый асфальт блестел под неоном. Дорожные знаки, указатели, небоскрёбы — всё казалось обычным. Но для него этот город вдруг превратился в лабиринт без выхода. Бродвью Авеню нет. Его просто нет! Поворот налево. Поворот направо. Здесь должен быть выход на Бродвью. Должен, но его нет... Нет его и всё тут!
Артур сделал круг, попробовал подъехать с другой стороны, но сколько бы он ни кружил по ночным улицам, ничего похожего на суши-бар в этом так хорошо знакомом ему районе города не было и в помине.
Наконец,  после   полутора  часов бестолковой езды он сдался. Решил прекратить свои напрасные поиски.
            Он остановил машину на пустой стоянке у какого-то магазинчика и, сунув руки поглубже в карманы своего плаща, бесцельно побрёл пешком одной из тихих улиц в выбранном наобум направлении. Ему было всё равно, куда идти. Шаги его гулко раздавались в тишине пустынной улицы. «Город Зеро,» – мелькнула мысль. Мелькнула и исчезла, как исчезло Бродвью Авеню с карты города Торонто и с лица Земли.
Улица вывела его к высокому мосту над скоростным шоссе. Что это за мост, и что за шоссе – Артуру было абсолютно безразлично. Ряды высоких фонарей с обеих сторон тускло светили сквозь серую пелену не то тумана, не то осенней мороси.
Где-то далеко внизу, шурша колёсами по мокрому асфальту, обгоняя друг друга, неслись по шоссе машины.
 Впереди из серой дымки возник одинокий силуэт старухи с продуктовой тележкой, то и дело издававшей негромкий, но довольно пронзительный скрип. Где-то на середине моста они поровнялись – Артур и бомжиха с тележкой. Артуру показалась знакомой эта широкая беззубая улыбка и траченная молью шаль. Ну да, конечно, не далее как сегодня, несколькими часами ранее, ему случилось прокатиться с этой бабкой в пустом вагоне метро до станции Роял Йорк.
– Do you have the time, sir? – спросила она снова, вынудив   Артура  взглянуть  на  часы. 
На циферблате высветились четыре единицы. Одиннадцать одиннадцать.
– Еleven eleven, – озвучил Артур монотонно и устало. Кажется, его нисколько не удивило ещё одно совпадение. Его больше ничто не способно было удивить.
– Thank you, sir, – прошамкала старуха в ответ и покатила дальше свою скрипучую колымагу.
Застыв с поднятой до уровня груди рукой, Артур смотрел, как шаркая ногами, обутыми в старые, не по размеру большие мужские ботинки, старуха медленно уходила в туман. Неведомо, чем и кем гонимое при полном безветрии тёмное мутное облако медленно выползло из этой пелены и совершенно скрыло её согбенную фигуру от взгляда Артуровых глаз.
Бессознательно, почти автоматически, он снова взглянул на часы. На них по прежнему было 11:11. Время остановилось.
«Ах ты ведьма! – подумал он, пустившись вдогонку за старухой. – Старая, гнусная ведьма!»
Но и мост, и примыкающая к нему улица, по которой  он  ранее  шёл,  были  абсолютно  безлюдны  и немы – ни шарканья огромных ботинок, ни скрипа колёс старухиной тележки не было слышно. В серой мороси, будто вмёрзшие в лёд, застыли тусклые фонари. Силуэты неподвижных, словно вырезанных из картона  деревьев, почти не отбрасывали теней.
Артур остановился, вздохнул тяжело, будто выдохнул душу. Задал себе вопрос, что делать дальше, но, так и не найдя на него ответа, повернулся и уныло побрёл обратно на мост. В конце концов, зачем нужна была ему эта бомжиха? Что ему от неё было нужно?
На середине моста, заслоняя собою туманную даль, отдыхала всё та же туча, и Артуру показалось, что она увеличилась в размерах, распухла, набрякла, будто и впрямь проглотила старуху вместе с её тележкой и теперь преспокойно переваривала всё это в своём тёмном, сыром чреве.
«Дальше отсюда идти некуда, –  подумал Артур, – потому что дальше нет ничего.»
Он ещё раз взглянул на четыре единицы на циферблате своих часов и, схватившись руками за холодный сырой металлический поручень,  одну за другой перекинул ноги через перила. Судорожно, до боли в суставах, пальцы его вцепились в металл. Он заставил себя опустить правую руку и, держась одной левой за поручень, отпрянул от перил и завис над скоростной трассой.
Дремавшее на мосту тёмное облако качнулось и медленно поплыло. Серая мгла, зарождающаяся где-то далеко внизу, в сырой долине, вдоль которой пролегала лента шоссе, поднимаясь выше и выше, закрывала собой обзор и, казалось, глушила все звуки.
Оттого ли, что он не видел, что творилось под ним,  не ощущал высоты, Артур почти не чувствовал страха? Он  крепко  закрыл  глаза,  медленно, один  за другим, разжал сжимавшие поручень пальцы. Носки его ботинок царапнули по бетону. В лицо ударил поток не по-октябрьски тёплого воздуха.
Последним усилием воли, он заставил себя ни о чём не думать до самого конца, до того самого момента, когда обёрнутое в серый туман бедное его тело не ударится оземь. Плащ его раздулся, расправился как крылья огромного нетопыря. Шарф, обвитый вокруг шеи, мягко полоснул по лицу. И бесконечной показалась Артуру минута его падения.
В какой-то миг ему вдруг захотелось в последний раз взглянуть на мир, который он решил оставить и, резко открыв глаза, он понял, что летит. Летит медленно, со скоростью плывущего поодаль тёмного облака. Летит параллельно земле.
Со всех сторон его окружал сплошной туман. Сырой и серый, казалось, он проник в его нутро, заполнив собою ту оболочку, что прежде звалась Артуром. И не было ничего, кроме этого тумана – ни снизу, ни сверху, ни спереди, ни сзади. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем.