Поэт и толпа

Действующие лица:

Плиний, любитель избранной поэзии;

Горация, литератор, филолог.


Г: Сегодня у нас интересный вечер. Я признаю значение Пушкина в русской и мировой литературе, но не читаю и не почитаю его до той степени, как ты. Но адвокатом Александра Сергеевича буду я. Поскольку речь пойдёт об одном из самых нелюбимых твоих стихотворений – «Поэт и толпа». Давай, для начала, включим копипаст, как ты любишь говорить.


Поэт и толпа
Procul este, profani.*

Поэт по лире вдохновенной
Рукой рассеянной бряцал.
Он пел — а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.

И толковала чернь тупая:
«Зачем так звучно он поёт?
Напрасно ухо поражая,
К какой он цели нас ведёт?
О чём бренчит? чему нас учит?
Зачем сердца волнует, мучит,
Как своенравный чародей?
Как ветер, песнь его свободна,
Зато как ветер и бесплодна:
Какая польза нам от ней?»

Поэт

Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!
Несносен мне твой ропот дерзкий,
Ты червь земли, не сын небес;
Тебе бы пользы всё — на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский.
Ты пользы, пользы в нём не зришь.
Но мрамор сей ведь Бог!.. так что же?
Печной горшок тебе дороже:
Ты пищу в нём себе варишь.

Чернь

Нет, если ты небес избранник,
Свой дар, божественный посланник,
Во благо нам употребляй:
Сердца собратьев исправляй.
Мы малодушны, мы коварны,
Бесстыдны, злы, неблагодарны;
Мы сердцем хладные скопцы,
Клеветники, рабы, глупцы;
Гнездятся клубом в нас пороки.
Ты можешь, ближнего любя,
Давать нам смелые уроки,
А мы послушаем тебя.

Поэт

Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело,
Не оживит вас лиры глас!
Душе противны вы, как гробы.
Для вашей глупости и злобы
Имели вы до сей поры
Бичи, темницы, топоры; —
Довольно с вас, рабов безумных!
Во градах ваших с улиц шумных
Сметают сор, — полезный труд! —
Но, позабыв свое служенье,
Алтарь и жертвоприношенье,
Жрецы ль у вас метлу берут?
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
_________________
* Procul este, profani (лат.) — Прочь, непосвящённые.


П: Любая строка из «Евгения Онегина» значит для меня больше, чем это стихотворение или «Я памятник воздвиг себе нерукотворный». Понимаю, это эмоционально-чувственные категории.

Г: Да. Давай о конкретике. И прежде всего, контексте создания. Это 1828 год. Его друзья-декабристы или мертвы, или в Сибири, в бессрочной ссылке. Внутренняя эмиграция Пушкина именно в этот период обостряется до прямого протеста. Но поскольку он хочет, чтобы цензоры всё-таки опубликовали стихотворение, подменяет объект обличения.

П: Да-да, я в курсе. Бессмысленно обращаться к народу, который не умеет читать. Поэтому «народ», «толпа», «чернь» – это образованная знать. Те самые «особы, приближённые к императору».

Г: Тогда я не понимаю суть твоего непринятия стихотворения. Гнев и обличительные ноты – в том состоянии поэта – оправданы.

П: Скажу больше: Пушкин имел право на подобные интонации. Уже оттого, что русская литература начинается с него и Грибоедова. (Жуковский – уже фигура не того таланта).

Г: Согласна, право имел. И потом, на него всегда оказывали влияние Шекспир и Байрон. Поэты возвышенных интонаций.

П: Да, да, да. Но я вот что тебе скажу: я совсем не люблю Евтушенко.

Г: ?!?

П: Вот он – поэт одной интонации, как я это именую. И прямой ученик нескольких Сонетов Шекспира (обличительных!) и стихотворения «Поэт и толпа». Он реально вдохновлялся именно такими образцами поэзии. В чём достиг определённых высот, взять хотя бы известное «Бабий Яр».

Г: Здесь мы выходим на вопрос, который неохватен. Предназначение поэзии.

П: Понимаешь, пушкинист Непомнящий сказал суть: Александра Сергеевича не ухватить. Слишком много лиц. Вот это лицо мне не по душе. Обращение к безликой массе, законам больших чисел. Не народ, а знать, да. Но там, если поизучать сохранившееся в Истории, настолько разные личности, и не всем милы печные горшки. Например, ещё до Александра Сергеевича – Фёдор Михайлович Ртищев, прекрасно воплощённый в фильме Николая Досталя «Раскол». Пусть это и художественный образ, но суть не искажена: и фаворит, «постельничий» царя способен стать личностью, не заслуживающей таких обличений поэта.

Дальше. Прямое обличение. Совершенно не моё, особенно в поэзии. И смотри, как Пушкин невольно проговаривается от имени вымышленной серой массы:

Нет, если ты небес избранник,
Свой дар, божественный посланник,
Во благо нам употребляй:
Сердца собратьев исправляй.

«Во благо!». Что я чувствую при этих словах? Литератор – собеседник, рассказчик, утешитель. Нравы никогда не смягчаются от прямого обличения, независимо от права поэта произнести жестокие слова. Реакция – отторжение, озлобление, равнодушие. Но не покаяние и преображение личности. Род людской, в этом смысле, во времена Пушкина абсолютно тот же, что и сейчас.

Г: Я поняла. Но здесь ещё вот какая суть: Пушкин – поэт имперский. Абсолютно имперский. А это, в том числе, допущение самому себе писать и такие стихи. Масштаб. Обобщения. И морализаторство – тоже. Кстати, Бродский тоже иногда брал очень высокие ноты.

П: Иосиф Александрович тоже многолик.

Г: Да. И пойми: суть не только в «право имею». Фигура такого масштаба, что всегда есть шанс на совестливость читающих. Задумаются. Прислушаются. А слог – говорю как филолог – очень хороший. При всех привычных «фи» от модернистов – вот, рифмует глаголы.

Поэт, время от времени, если он не развлекает куплетами ресторанную публику, должен обращаться к таким формам, интонациям.

П: Ты права, что здесь суть больше в моём субъективном эстетическом несозвучии, что не влияет на объективную ценность стихотворения. Но вот какая вещь…

Живёт человек. С детства в конкурентной среде – среди мальчишек (кто сильнее?), потом хочет преуспеть и занимается бизнесом, где всё просто: или они меня, или я их. Такой естественный отбор. Пушкин, к слову, тоже был альфа-самцом, но люблю я его не за это.

Допустим, человек состоялся, финансово преуспел и выжил. Давай попробуем его обличать за то, что жил неправильно. Это бессмысленно, его ценности – причём, заметь, земным опытным путём – сформированы.

Но внутри живёт какая-то пустота. Поверь, даже у самых толстокожих. И вот он – допустим, меценат в эпоху Пушкина – открывает стихотворение «Я вас любил». Или это наш почти современник, случайно наткнувшийся на лирику Кушнера, Левитанского, Пастернака. На гениально-иносказательное из Бродского «О, если бы птицы пели и облака скучали»…*

Понимаешь, он видит тех, кто при всей клиповой бессмысленности этого мира, со всеми его ложными и просто глупыми целеполаганиями, живёт, мыслит и чувствует иначе. А гениальность стихотворения – это всегда два ощущения, которые я выделяю среди прочих. Автор искренен. Автор не может произнести иначе.

В большинстве случаев, это невозможно не заметить. Вот! И тогда есть шанс. Что человек – незаметно, эволюционно, без неофитства – но начнёт меняться. Смягчаться – так точнее.

Г: Мог бы и не объяснять, для меня вершина поэзии ХХ века – Марина Цветаева. Но я и за право поэта, тем более дара Пушкина, на дерзновение обличать. И всё-таки «Поэт и толпа» поднимается над историческим контекстом. Это крик: «мы рождены для вдохновенья!». Есть в этом мире нечто иное, пусть и доступное немногим.

П: В наш век совсем иные вызовы. Все обучены грамоте, Искусство доступно парой кликов при оплаченном Интернете, и протест вызывает его утилитарно-практическое потребление.

Г: Вот я думаю, что сегодня Пушкин написал бы ещё жёстче. И ты бы ворчал: это не лекарство, надо иначе. Но поэт такого дара иногда имеет право побыть и Христом, обличающим фарисеев. Не всегда. В определённом контексте. И финал стихотворения точно не должен вызывать твой эстетический или стилистический протест:

Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

П: Тоже даёт шанс прислушаться, как и лучшая лирика, да. У Пушкина нет неудачных финалов. Но позволь мне «проповедовать» о поэзии иное, с другими интонациями.

Г: Конечно. Когда я читаю курс по литературе, я не касаюсь несозвучного. Но здорово было поговорить к дате (День Поэзии – примеч.). Александр Сергеевич от этого не пострадает. :)


* О, если бы птицы пели и облака скучали,
и око могло различать, становясь синей,
звонкую трель преследуя, дверь с ключами
и тех, кого больше нету нигде, за ней.

А так — меняются комнаты, кресла, стулья.
И всюду по стенам то в рамке, то так — цветы.
И если бывает на свете пчела без улья
с лишней пыльцой на лапках, то это ты.

О, если б прозрачные вещи в густой лазури
умели свою незримость держать в узде
и скопом однажды сгуститься — в звезду, в слезу ли —
в другом конце стратосферы, потом — везде.

Но, видимо, воздух — только сырьё для кружев,
распятых на пяльцах в парке, где пасся царь.
И статуи стынут, хотя на дворе — бесстужев,
казнённый потом декабрист, и настал январь.

(Иосиф Бродский, 1994)