Записки одного путника

Всякий, кому случалось ездить по российским уездным городам, знает, что они, подобно блинчикам, выпекаемым расторопной кухаркой, все на один манер: колокольня, присутственные места, ряды с калачами да вывеска с огромными сапогами, а то и с синим окунем, изображающим, видимо, изобилие местных вод. Посему, когда в конце июля, утомленный пылью и толчками, я въехал в город N, я не ждал ничего необычайного. Солнце садилось; длинные тени от заборов ложились на землю, словно кто-то опрокинул чернильницу. Однако первое, что поразило меня, были заборы. Они были окрашены, и краска на них не облупилась, что уже редкость; но цвет её был странен: не зелёный, не серый, а какой-то телесный, с желтоватым отливом, точно их выкрасили составом, коим бальзамируют покойников. Извозчик мой, мужичок с бородой, напоминавшей паклю, охотно остановился по первому моему знаку, но, когда я спросил, далеко ли до гостиницы, вдруг замотал головой и хлестнул лошадь так, что та едва не вывалилась из оглобель.
— Ты чего? — спросил я.
— А так-с… — ответил он, не оборачиваясь. — У нас тут, сударь, порядок.
Слово «порядок» он выговорил с таким ударением, будто речь шла о могильном склепе.
Гостиница, как водится, оказалась двухэтажным строением с колоннами, которые на поверку были просто деревянными столбами, вымазанными гипсом. Швейцара не было; вместо него на крыльце сидел человек в сюртуке, но без головы. То есть голова у него, разумеется, имелась, однако находилась она не на шее, а была аккуратно водружена на перила, лицом к улице, и, надо отдать должное, глядела весьма приветливо. Туловище же, сидя на ступеньке, машинально потирало руки.
Я остановился, полагая, что у меня начинается горячка, но тут голова с перил вежливо произнесла:
— Вам, сударь, купеческий номер или для проезжающих? В купеческом самовар серебряный, только из него чай пьют вверх дном, потому как ручка с другой стороны припаяна.
— Для проезжающих, — вымолвил я, стараясь не показывать волнения.
— Очень хорошо-с, — сказала голова. Туловище тотчас поднялось, сделало несколько шагов, нащупало в воздухе свою голову и поставило её на место, с легким, точно пробочным, щелчком. После чего этот господин, оказавшийся половым, взял мой чемодан и повел меня вверх по лестнице, на которой каждая ступенька издавала звук, похожий на вздох.
Номер был чист, если не считать того, что обои на стенах двигались. Не от сквозняка — двигались сами по себе, медленно, как живые существа, и рисунок на них — розовые лилии — то сжимался, то распускался вновь, словно дышал. Я провел рукой — стена была тверда; стало быть, мерещилось. Чтобы отвлечься, я отправился в город. Улицы были пустынны; редкие прохожие двигались с особенной, составной походкой, как будто каждый шаг они предварительно согласовывали с невидимой канцелярией. На одном перекрестке я заметил двух мещан: они стояли друг против друга и громко спорили, но предмет спора был удивителен. Один говорил:
— Нет, ты мне предъяви ногу! Потому как вчерашняя нога была левая, а нынче ты мне правую суешь. Где левая?
Второй, сокрушенно вздыхая, отвечал:
— Левая, братец ты мой, теперь при деле. В управе левые ноги числятся. Без подписи не выдают.
И я увидел, что у первого из спорщиков действительно недоставало левой ноги; вместо неё из-под порток торчал какой-то деревянный обрубок, густо исписанный чернилами — кажется, номером и резолюцией «разрешается». Я поспешил далее. На площади перед собором стоял памятник — как объяснили мне, императору. Но мраморное лицо его было гладким, без черт, словно его стерли, и постамент оброс бумажными лентами, на которых типографским шрифтом было отпечатано: «Впредь до особого распоряжения». Возле памятника какой-то чиновник в фуражке с кокардой сосредоточенно привинчивал к воздуху невидимую табличку, то и дело прикладывая к месту ухо и кивая с видом полного удовлетворения.
— Не скажете ли, — обратился я к нему, — что здесь за город?
Он оглядел меня близоруко, и я заметил, что одного глаза у него не было; вместо него в орбите торчал сложенный вчетверо лист гербовой бумаги.
— Город, — сказал он наставительно, — есть совокупность учреждений и обывателей, утвержденных по штату. Учреждения у нас все налицо, а обыватели — как пожелают. Некоторые, знаете, предпочитают состоять в виде проекта. Это удобнее: проект можно пересоставить, человека же пересоставить затруднительно.
— Но почему же у вас ноги отдельно, головы отдельно? — спросил я, уже начиная понимать, что попал не в обыкновенный город.
— Э, сударь, — вздохнул чиновник и поправил свою табличку, которая, видимо, начала отвинчиваться. — Это всё реформа. У нас недавно из центра спустили циркуляр: «О разделении функций человеческого организма на самостоятельные единицы». Для экономии, знаете. Голова теперь у нас — мыслящая часть, ей положен оклад по ведомству просвещения. Ноги — транспортный отдел. Руки — производственный корпус. А душа…
Тут он запнулся и оглянулся по сторонам.
— А душа, — понизив голос, продолжал он, — душа с прошлого года передана в ведение губернской казенной палаты. Как излишек. Но палата до сих пор не утвердила инструкцию, поэтому души у нас числятся временно утратившими определенные очертания. Вы не замечали? У здешних жителей они… как бы это… текучие.
Я присмотрелся к прохожему, который как раз проходил мимо. И точно: за его спиной, там, где по всем правилам надлежало быть тени, колыхалось нечто бесформенное, серое, с расплывающимися краями, и это нечто издавало едва слышный звук — не то стон, не то скрип пера по бумаге.
Я решил нанести визит городничему. С этим намерением я направился в присутственные места — длинное желтое здание с колоннами, на фронтоне которого вместо герба красовался огромный бланк с печатью. В окнах виднелись спины: одни сидели неподвижно, другие медленно вращались, как куклы в балагане. В коридоре пахло гусиными перьями и пылью, но пыль здесь была особенная: она не лежала на поверхностях, а стояла вертикальными столбами, точно гранитные колонны, и сквозь эти столбы нужно было пробираться, как сквозь лес. В одной из комнат я увидел писца: он сидел за столом и старательно выводил буквы, но бумага под его пером не покрывалась чернилами, а сворачивалась в трубочку и уползала со стола, подобно испуганной змее. Писец же, не обращая на это внимания, продолжал писать, и каждое движение его кисти было отточено и бессмысленно, как движение маятника в часах, которые заведены, но не знают времени.
— Скажите, где мне найти городничего? — спросил я.
Писец поднял голову. У него не было лица — вместо лица был перечень входящих документов, аккуратно написанный от руки; из-за этого списка на меня глядели две живые точки — глаза, которые сидели в графах «№ 34» и «№ 35».
— Городничий, — произнес он голосом, похожим на шелест архивных папок, — находится в стадии согласования. Вчера он подал рапорт о собственном существовании, и теперь департамент рассматривает, имел ли он право быть. До получения резолюции он пребывает в виде неутвержденной гипотезы. Можете обратиться к нему, но он, вероятно, будет отвечать вам сослагательным наклонением.
— Как так — сослагательным?
— А так-с. Спросите его: «Ваше высокородие, как дела?», а он вам: «Я бы сказал, что хорошо, если бы меня утвердили». Или: «Я бы принял вас, будь я существующим». Неудобно, но приказано выполнять.
Я хотел было удалиться, но в конце коридора услышал странный звук — ровный, размеренный, напоминавший ход огромного механизма. Я пошел на этот звук и очутился в зале, где заседала Дума о распадах.
Это было обширное помещение без окон, освещенное единственной лампой, которая, впрочем, не столько светила, сколько сама пугалась собственного света и то разгоралась, то затухала, как совесть у проворовавшегося казначея. Вокруг стола сидели господа в мундирах, но сидели они не все: у некоторых присутствовали только головы, аккуратно расставленные по стульям; у других — только туловища, которые бессознательно перебирали бумаги. Один из заседателей, видимо, самый усердный, представлял собой всего лишь пару очков на стопке циркуляров, и очки эти вращались, создавая видимость внимания.
Председательствовал господин с тиком. Он имел полный комплект членов, но каждый из них жил своей жизнью: правая рука его беспрерывно ставила резолюции на чистой бумаге, левая нога выбивала дробь, как на бале, а голова, отдельно от шеи, медленно вращалась по кругу, оглядывая зал.
— Слушаем, — произнес он голосом, который, казалось, шел не из горла, а из какой-то дальней канцелярии. — Пункт первый: о душах обывательских, утративших консистенцию.
Тут же поднялся маленький человечек с бородавкой на носу, но бородавка, как я заметил, жила отдельно и делала доклад сама за себя, шевелясь и попискивая. Человечек же сидел смирно и только изредка кивал.
— Души, — пискнула бородавка, — находятся в неудовлетворительном состоянии. По описи числится тысяча двести тридцать душ, но при проверке обнаружено, что семьдесят восемь душ превратились в звук, тридцать одна — в запах утреннего кофе, а одна душа, купца третьей гильдии Ерофеева, вообще перетекла в канализационную трубу и нынче по ночам слышна в подвале казначейства. Просочилась, так сказать, сквозь решето бюджета.
— Меры? — спросил председатель, и его вращающаяся голова сделала полный оборот.
— Меры предлагаются следующие: души, превратившиеся в звук, зафиксировать нотным письмом и сдать в архив. Запахи — закупорить в склянки, опечатать. А купеческую душу… — бородавка замялась, — купеческую душу приказано выловить и предъявить к переучету. Но труба, ваше превосходительство, уходит в овраг за бойней, а там такие места…
— Какие такие? — строго спросил председатель.
— А такие, — прошептала бородавка, — где бумага превращается в прах, а прах начинает дышать.
В зале воцарилось молчание. Очки на стопке циркуляров перестали вращаться. Председательская голова остановилась, и я впервые увидел его лицо: оно было совершенно пусто, как лист чистой бумаги, на котором только намечена графа для имени.
Ночь я провел в гостинице плохо. Обои не унимались; розовые лилии, достигнув пика своего дыхания, начали опадать со стен, как лепестки, и, падая, превращались в пепел. К полуночи стены оголились, и под обоями открылась кладка из человеческих слов, сложенных, как кирпичи, в шахматном порядке. Я разобрал: «вследствие», «принимая во внимание», «иметь в виду», «впредь до». Здание было выстроено из канцелярских оборотов, и они тихонько шевелились, перестраиваясь в новые фразы. Я вышел на балкон. Город лежал под луной, но луна здесь была не та, что над другими городами: она висела низко, почти касаясь шпилей, и имела форму не круга, а гербовой печати, с двуглавым орлом по краям, который, впрочем, медленно клевал сам себя.
С колокольни доносился бой часов, но часы били разрозненно: сначала три удара, потом через минуту еще один, потом долгое молчание, а затем — семь, причем последний удар затянулся и не кончался, а замер в воздухе, превратившись в гул, похожий на гудение мухи в банке. Время здесь не текло, оно заседало — то есть принималось, обсуждалось и откладывалось до следующего заседания.
И вдруг я услышал шаги. Они шли по пустой улице, но шаги были странные: каждый шаг звучал отдельно, и между ними были промежутки, точно идущий на время исчезал. Я выглянул и увидел человека, который шел по мостовой, но шел он необыкновенно: правая нога делала шаг, затем следовала пауза в несколько секунд, и только потом левая нога, причем за это время туловище и голова успевали распасться на составные части, повиснуть в воздухе, а затем вновь собраться для следующего шага. Это был чиновник, возвращавшийся со службы, и он так привык к такому способу передвижения, что даже насвистывал что-то, пока его голова догоняла туловище.
— Постойте! — крикнул я ему. — Куда вы?
— Домой, — ответил он, когда его рот оказался на уровне моих ушей. — К жене и детям.
— А они… они у вас целые?
Чиновник задумался. На это ушло много времени, потому что думать у него, видимо, было поручено левому уху, а левое ухо в данный момент находилось в процессе перемещения.
— Жена, — сказал он наконец, — у меня числится по ведомству домашнего хозяйства. Дети — как приложения к прошению о выдаче пособия. Но вообще, знаете, — он понизил голос, — у нас теперь многие предпочитают быть не полностью. Полностью — это ведь сразу и ответственность, и налог, и место на кладбище. А так — вроде и есть, и нет. Удобно. Одна душа чего стоит: была душа, теперь она — статистическая погрешность. И легче, и никаких хлопот.
С этими словами он распался окончательно: ноги ушли вперед, туловище осталось на месте, голова покатилась по мостовой, а руки разбежались в разные стороны. Но минут через пять, судя по тому, как вдали снова послышалось насвистывание, он собрался вновь и продолжил путь.
Утром я решил покинуть город, но оказалось, что выехать невозможно. Моя бричка, стоявшая у крыльца, была на месте, но колеса её… колеса стали квадратными. Не от того, что спустили шины, а именно — квадратными, с углами, и кузнец, к которому я обратился, долго изучал их, прищурившись, и наконец изрек:
— Это, барин, согласно постановлению. Для единообразия с уличным покрытием. У нас теперь все колеса квадратные, потому как дороги тоже квадратные. По кругу ездить запрещено: круговое движение признано вредным и подлежащим нормированию.
Я взглянул на мостовую: она действительно состояла из квадратных булыжников, но булыжники эти были мягкими, как губка, и при нажатии издавали звук, похожий на вздох.
— А нельзя ли как-нибудь… в обход? — спросил я.
— В обход, — кузнец покачал головой, — у нас тоже не положено. В обход — это, значит, минуя инстанции. А всякое движение минуя инстанций есть, по циркуляру, самоуправство. За самоуправство полагается распадение на составные части без права сборки.
Я вздохнул. Тогда я отправился пешком к заставе, надеясь найти смотрителя, который бы дал мне разрешение на выезд. Но застава оказалась не просто заставой — это была стена, сложенная из судебных решений, и каждое решение имело вид черепицы, на которой было выведено: «Отказать», «Оставить без рассмотрения», «Ввиду отсутствия состава». Стена росла на глазах; из её щелей сочился свет, но не солнечный, а какой-то бумажный, с водяными знаками.
У стены сидел человек в рваном вицмундире и рисовал палочкой на земле. Я подошел и увидел, что он рисует схему человеческой души. Схема была сложной: с пунктирными линиями, сносками и примечаниями, внизу значилось: «Приложение № 7 к описи имущества». Человек был стар, и всё в нем было разобрано по винтикам: волосы лежали отдельной кучкой, глаза стояли на земле перед ним, как два стеклянных шара, руки висели на гвоздиках, вбитых в стену, а туловище, лишенное конечностей, сидело на камне и тихонько покачивалось.
— Дедушка, — спросил я, — что это за город?
Он не ответил, потому что его голос был сдан в архив и лежал в коробке из-под сапог слева от него. Я открыл коробку. Оттуда вырвался хриплый, дребезжащий звук:
— …город N. Бывший уездный. Ныне — экспериментальная площадка по изучению пределов разложения. Началось всё с того, что у одного титулярного советника исчезла тень. Её списали по акту. Потом у другого пропала улыбка — её признали неделовой и изъяли. А потом… потом пошло. Души стали переводить на баланс, и они не выдержали двойной бухгалтерии. Бухгалтерия — это страшная вещь, сударь. Она всё раскладывает по графам: дебет-кредит, приход-расход, живое-мертвое. А душа — она не для граф. Она для… — тут голос в коробке пресекся и рассыпался в мелкую макулатуру.
Я посмотрел на небо. Оно над городом было расчерчено на клетки, как лист миллиметровки, и в каждой клетке двигались цифры, переписывая друг друга. И тогда я понял: здесь, в этом городе, распад был не болезнью, а нормой. Его узаконили, описали, ввели в штатное расписание. Человек здесь не умирал — он переутверждался в новом качестве: как сумма органов, как дело № 143, как временно не определившийся контур. Смерти как таковой не было; было перераспределение.
Я сел на землю рядом с разобранным стариком. Глаза его, стоявшие передо мной на земле, смотрели на меня с выражением, которое нельзя было назвать ни страданием, ни покоем; это было выражение чистого бланка, ожидающего, что на нем напишут.
Вдруг стена из судебных решений шевельнулась. Один кирпич — «Отказать» — выдвинулся вперед, повернулся и упал. В образовавшуюся щель хлынул ветер. Ветер был не свежий, а канцелярский, пахнущий сургучом и плесенью. Он пронесся по улицам, и я увидел, как он срывает с прохожих их последние, еще державшиеся черты: у одного унес улыбку, у другого — родимое пятно, у третьего — память о том, как его звали в детстве. Люди даже не оглянулись; они только машинально поставили галочки в невидимых ведомостях: «утрачено», «списано», «в расход». Я встал. Мне сделалось страшно не за них, а за себя: я чувствовал, что и моя душа, пока я здесь, начинает расползаться по статьям. Левая половина её уже норовила записаться в доход, правая — в расход. Какая-то мелкая часть уже оформила заявку на превращение в звук — в долгий, тоскливый звон, похожий на звон разбитой чернильницы.
— Надо уходить, — сказал я себе.
Но как? Квадратные колеса, стена из отказов, застава с печатями вместо створок. Я оглянулся. Старик, сидевший у стены, вдруг подал знак — его туловище наклонилось, и из-под вицмундира выпал ключ. Небольшой, ржавый, с биркой, на которой было написано: «К запасному выходу из реальности. Не подлежит описи».
Я схватил ключ. Стена в этот момент вновь шевельнулась, и я увидел, что за ней — не дорога, не поле, а пустота. Но пустота была не черная, а белая, как чистый лист, и на ней еще ничего не было написано. Ни циркуляров, ни резолюций, ни дебета с кредитом. Просто — ничто. И это ничто манило. Я шагнул в щель. За спиной послышался голос — то ли председателя Думы о распадах, то ли моего собственного рассудка, который я чуть не оставил здесь в залог:
— Гражданин! Вы не имеете права! Ваше отсутствие не согласовано! Вы будете объявлены в розыск, и розыск будет направлен во все инстанции, включая те, которые еще не созданы!
Я не обернулся. Я шел в белую пустоту, и с каждым шагом из меня выпадали бумажки — требования, удостоверения, справки о благонадежности, — и они падали в эту пустоту и сгорали, не успев коснуться дна. А когда я оглянулся в последний раз, города уже не было. Была только стена, но стена быстро зарастала, кирпичи «Отказать» и «Оставить без рассмотрения» смыкались, и в последнюю щель я увидел, как по улице идет все тот же чиновник, насвистывая, и руки его уже отделились от туловища и летят впереди, прокладывая маршрут, а голова катится следом, и на лице её — блаженная улыбка человека, который наконец-то полностью соответствует штатному расписанию.
***
Я очнулся в поле. Бричка моя стояла рядом, лошадь щипала траву, колеса были круглыми. В руке я сжимал ржавый ключ, но на бирке уже ничего не было написано. Солнце поднималось над дорогой, и пыль на ней лежала просто пылью, а не вертикальными столбами. Я хлестнул лошадь и поехал дальше. Но с тех пор, когда я въезжаю в новый уездный город, я первым делом смотрю на тени прохожих: не расплываются ли они, не текут ли, как сургуч, и не слышно ли за их спинами тихого, деловитого скрипа гусиных перьев, пересчитывающих то, что пересчитывать не должно.
А впрочем, это вам, может быть, покажется выдумкой. И очень хорошо, если покажется. Ибо, как сказано в одном неутвержденном циркуляре, реальность, не оформленная должным образом, есть фикция, а фикция, оформленная должным образом, есть реальность. Выбирайте, что вам по душе. Только, ради Бога, не заходите в город, где всё распадается. Или заходите, если вам нужна справка о собственном отсутствии.