Знание и мистика - обречены на совместность!

Мартин Хайдеггер в «Письме о гуманизме» подчёркивал, что греческая философия задала вектор всей западной мысли через понимание бытия как присутствия (Anwesenheit), открытого для вопрошания. Однако именно эта установка, по его мнению, привела к «забвению бытия» в метафизике Нового времени. «Много есть чудес на свете, но нет чудесней человека», — провозглашал хор в «Антигоне» Софокла (442 г. до н.э.).

Эти слова стали эпиграфом к эпохе, когда эллины, переосмыслив связь человека и космоса, совершили революцию, сравнимую с изобретением колеса. «Величайший, самый проницательный и сведущий ученый, - писал С. Франк, - человек, которому ведомы в мире содержания и связи, оставшиеся тайной для других, - должен – поскольку он сохранил в себе способность вообще видеть саму реальность, как она есть, глядеть на мир тем же изумленным, восхищенным, полным благоговения взором, которым глядит на нее маленький ребенок».

Техне, как искусство и мастерство создания или преобразования мира занимает исключительное место в западной культуре, но часто рассматривалось как нечто, что могло бы искажать божественный порядок или отдалять человека от духовного совершенства. Откуда все началось?

Древние традиции в обществах Античности и позже воспринимались как менее развитые, и их магические практики рассматривались с точки зрения антропоцентризма как примитивные верования, не имеющие ценности для философского анализа. Как следствие, магия и колдовство стали ассоциироваться с примитивными, архаичными мировоззрениями, не имеющими места в научном подходе, и это способствовало их исключению из философского анализа.

Мистические переживания, которые акцентируют внимание на субъективности и личных трансцендентных опытах, сложно интегрировать в рамки универсальных, объективных философских учений. А с развитием эмпирической науки и её методологии магия и колдовство стали рассматриваться как архаические формы знания, не имеющие места в рамках научной картины мира. Но и для церкви не вся мистика нужна.

Ансельм Кентерберийский провозглашает: «Верю, чтобы понимать», открывал новую эпоху в отношениях между верой и разумом. Человек, некогда считавший себя частью природы осознавал себя образом и подобием Божиим, призванным к духовному совершенствованию. Православная церковь считает эзотерические практики опасными и чуждыми христианству. Кто и откуда ведь черпает это?

Между тем, мистицизм включает в себя субъективные переживания единства с божественным, сверхчувственное восприятие реальности и поиск прямого контакта с высшими силами. Магия, которая традиционно воспринималась как воздействие на мир с использованием сверхъестественных сил, и колдовство, как часто мистическое вмешательство в реальность, предполагают выход за пределы рационального и научного осмысления.

В философии признается, что алхимия фактически разделилась за время Средневековья: часть учений ушла в эзотерику, другая — легла в основу химии. Они выражают стремление к постижению глубинных, несводимых к рационализму аспектов бытия, таких как душа, космос и высшие силы. Главной причиной, по которой философия не всегда в полной мере раскрывает феномены магии и колдовства, является развитие различия между наукой и магией.

Мистика предпочитает быть выведенной за рамки любых философских теоретических систем, и тех практик, которые могут быть подвергнуты логическому анализу и критике. Это и есть трансцендентное, непередаваемое прикосновение к неведомому. Парацельс переосмыслил мистику как способ познания природных сил для пользы человечества.

Он считал, что скрытые свойства веществ и явлений могут быть раскрыты через мистическое постижение природы. В то же время в религии, алхимия воспринималась как попытка достичь земных благ — богатства, бессмертия тела — минуя духовный путь.

Мистика в философии связана с поиском непосредственного опыта божественного или трансцендентного, который выходит за пределы обычного восприятия и рационального понимания. Философия часто воспринимает мистические переживания как субъективные, иррациональные и непроверяемые. И в философии ценится способность проверить знания через аргументацию, логические связи и эмпирические наблюдения.
 
Всех великих мудрецов прошлого объединяет их общее умение, уникальная способность всматривания в невидимое и неведомое другим, сокрытое от бытового всматривания. Греки не отвергли эмоции — они подчинили их дисциплине разума. Их переворот был не бегством от мифа, а творческим преодолением.

 Античная рефлексия — это не знание учений. Это — навык, привитый греческим алфавитом: умение видеть в каждой вещи (в каждой букве бытия) загадку, вызывающую на диалог. Как писал Плотин: «Душа… становится тем, что она созерцает» (; ;;;;… ;;;;;;; ; ;;;;;;).

Проживаю мистическое и эзотерическое, наряду с профессиональным погружением в науку, я получаю новое зрение. Вернее, создаю себе двойное зрение. Кант в своем творчестве в своем «втором жизненном, названном позже философами, «критическим периодом», исходит из предпосылки того, что таким образом действует Дух, и возможности познания не могут более определяться лишь восприятием внешнего мира, но самой реальности как таковой.

Зрелый разум — мужество смотреть в темноту, признавая: «Да, здесь мой фонарь бессилен. Я понял, что подлинный разум не боится тени. Наивный рационализм — это страх. Страх перед тем, что мир окажется сложнее твоей карты.  И так и здесь начинается область не знания, но уважения к незнанию.