Maestrazgo II

МЕЧ, ШЕРСТЬ И ТАМПЛИЕРЫ.

В прошлом, семнадцатом году, одним махом amigo Michael развернул для нас розу испанских ветров от «ветра с моря» на «ветер с гор».
В приморском Sagunto сквозь приоткрытую албаррасинскую дверь пахнуло горным воздухом. 

Издавна  в труднодоступных арагонских горах, на древних торговых путях, вдоль которых по склонам паслись тучные стада овец и коз, укоренился орден тамплиеров.
Говорят, арагонский король должен был им денег, вот и пришлось долг отдать, да и надо же кому-то было защищать пастухов от врагов?

Пастухи стригли шерсть с овец, а рыцари — деньги с пастухов и, заодно, с проезжих купцов. Так и жили мечом да скотиной.

К тому времени, когда мы с Архитектором туда попали, тамплиеры исчезли, а руины их крепостей местные жители разобрали на свои дома.
Но коровы, козы, овцы и пастухи как были, так и есть до сих пор.
Горцы — народ простой, трудолюбивый, набожный, но новшеств не любит.

Но в прошлом веке дунул ветер перемен. Скрипучая испанская дверь, после Франко (был такой испанский диктатор), открылась миру. И в эту открывшуюся дверь пастушеские дети дернули в Европу. Pueblo мигом опустели.
Но такое количество пастухов для Европы было явным перебором, а строителей-гастарбайтеров оказалось достаточно и турецких.

В этой ситуации Евросоюз дал испанцам денег на развитие сельской глубинки, чтобы было им — европейцам — куда ездить на гастрономический отдых, а пастухи сидели бы уж дома и растили жаркое.
Сыр, вино и жареное мясо тут традиционно отличные, потому как у тамплиеров, сами понимаете, не забалуешь.

Так случилась программа «Casa Rural», что дословно — «сельский дом».
Гостеприимный хозяин должен обустроить с комфортом свое жилье, купить лицензию и жить арендой с туристов в свое удовольствие.
И, что характерно, с ремонтного кредита сразу списывали 30, а то и 50 %, а на остальной долг давали льготу — ЕС не жадился.



ВЕТЕР СТРАНСТВИЙ.

В том году у Архитектора хорошо пошли заказы. Было много работы, но под конец она сдулась, заныла спина — шутка ли, целыми днями за компьютером?
Но все же в один прекрасный день она сдала свои 86 листов проекта, откинула спинку кресла и, сладко потянувшись, молвила:
— Володичка, а не откинуть ли нам спинку кресла в арендованной машинке от Centavro?
При этих словах на меня дунул подзабытый слабый испанский ветерок.
— И ноги на торпедо?
— Да! И ноги на торпедо. Откуда знаешь?
А тут уж подул настоящий ветер странствий.
— А маршрут?
— А кто у нас пилот?


Бюджет позволял сменить нам несколько пансионов по две-три ночи каждый.
И тут у меня появилась идея:
— Свет, давай двинем на Арагон. Для начала возьмем один отель на пару ночей где-нибудь в Тортосе или Таррагоне, а дальше — как Алитет — в горы?
Так и порешили.



Долго ли, коротко ли, но октябрьским солнечным днем мы уже грузили в барселонском аэропорту свои чемоданы в арендованный у того же Centavro, за те же €10 в день, автомобиль.
Я люблю возвращаться из подмосковной непогоды — от сырого асфальта, черных мокрых деревьев и моросящего дождя — под сияющее испанское небо.

И вот наш Opel летит по автостраде: слева море — справа горы, и несет меня, Архитектора и неизменную Googlиху на Tortosa, где ждет — не дождется anfitriona — хозяйка квартиры.

Перво-наперво, поговорив с хозяйкой и забрав ключи от квартиры, куда идет русский гость? Смотреть достопримечательности?
Нет. Он идет в ближайшую Mercadona затарить холодильник, но — главное! — купить бесподобную меркадонскую выпечку с яблочным джемом на кленовом сиропе, которая зовется у нас с Архитектором просто manzanka — яблочко.
Кофе с manzankой — это маркер, который означает, что мы в Испании.

Под тихое посапывание спящей Светы при свете ночника шарю Airbnb. Туда-сюда, пока не натыкаюсь на красную, цвета фуксии, стенку в интерьере кантавьеховской «Casa Rural SARA». Запал мигом, зудит поделиться:
  — Свет, ты не спишь?
  — Сплю.
  — Может, фуксию глянешь?
  — Какую еще Фуксию? — открывает глаза. Щурится. Смотрит. — Ага, берем… — и снова засыпает.


MASERATI С БРИТАНСКИМИ НОМЕРАМИ.

Другим днем мы сидели на видовой площадке отеля Parador. Затащила меня туда неугомонная и еще ходкая в то время по горам Архитектор. Внизу долина Ebro, городская панорама и далекие, манящие взор арагонские горы.

На террасу нам принесли кофе, мороженое и по рюмочке ликера. Рассеянный взгляд продолжает скользить по дальним горам, но тут в него въезжает кабриолет с британскими номерами. Дверки открываются, и оттуда вылезает парочка — им либо глубоко за 70, либо слегка за 80. Глянув на горы, взялись за ручки и, мимо нашего внимательного взора, бодро прошли в отель.
  — Видала?
  — Ага, — держит у губ ликерную рюмочку.
  — Ведь можно же и на девятом десятке на своих ногах и колесах? — спрашиваю.
  — Выходит, что да. Во всяком случае, не запрещено. Будем мечтать…




ПЯТИСОТЛЕТНИЙ ДЛМ.

Пару с лишним часов петляли мы до Cantavieja, соскочив на муниципалку, легкомысленно доверившись Googlихе.
Когда я начал ей пенять, она огрызнулась:
 — А кто тут флажок поставил «Без платных дорог»?

Ну так или иначе, огородами мы заехали в pueblo, и я встал на совершенно пустой улочке возле дома «Casa Rural SARA».
Звоню Raquel, что мы на месте.
 — Сейчас придет Tania и принесет ключи. Располагайтесь, я скоро.

Tania, лет двенадцати, веселая, с брекетами на зубах, открыла входную дверь, пробежала по ступенькам вверх и, отворив дверь комнаты, сунула нам ключи — мол, заходите, люди добрые, живите и берите, что хотите. Мама скоро будет, а я в школу.


На лестнице масса фотографий предков. В городских пиджаках, деревенских платьях и военных формах. Смотрят на нас с интересом.


Керамические кувшины на полу, медная кухонная утварь на стенах, колокольчики — в общем, антикварный декор.

В комнате две кровати с тумбочками возле стенки цвета фуксии. Над изголовьем красивый, с национальными узорами, вручную тканый гобелен. Высокий темный узкий комод с массой ящиков, стол, пара стульев и кресло.

Кресло приняло меня в свое лоно как родного — настолько оказалось удобным, что вставать и распаковываться не хотелось. И такая благость случилась в душе, что показалось, будто жил я тут когда-то давным-давно, а теперь вот вернулся.
  — Ну что, затих? — Архитектор выходит из душа с полотенцем на голове. — Там внизу хозяйка пришла.


Хозяйка anfitriona — рыжая, лет сорока пяти — Raquel, так и не вспомнила, когда был выстроен этот дом.
Судя по близости к фонтану и солнечным часам на площади, думаю, что очень давно. Да и трудно читаемый арабский текст под теми часами намекает век эдак на пятнадцатый. Деревянные, толщиной чуть ли не в метр, черные балки перекрытий, каменная брутальная, местами в декоративных целях вскрытая кладка подтверждают такое предположение.

Хозяйка не жадная. На мой вопрос, сколько мы должны за стирку нашей одежды, Raquel только рукой махнула:
  — Да чего уж там…
Одна растит дочку, смотрит за больной матерью и ведет пансион. Рассчитывать, что подрастающая Tania останется в pueblo с его восемью сотнями жителей, не приходится.


.
ГОРОД, ГДЕ ЧАСЫ БЕЗ СТРЕЛОК.

Pueblo насчитывает восемьсот жителей. Имеются средняя школа, аптека, заправка и ресторан. По местным меркам это крутой урбанизм, который мы со Светой, взявшись за ручки, обошли меньше чем за час.
Название дословно — «Старая Canta», вроде как про песню — canta, но особой лиричности в этих суровых местах я как-то не ощутил.


Типичный испанский горный pueblo — это взобравшаяся на макушку скалы церковь со сгрудившимися, как стадо во время опасности, вокруг нее домами. Улочки шириной с ослиную повозку сверху почти закрыты от солнца смыкающимися длинными выпусками крыш.
Эдакая замкнутость от солнца сверху и чужаков снизу.

Ближе к церкви и краю обрыва, в старой части pueblo, улочки совсем узкИ и напоминают каменные коридоры. В косых лучах солнца яркая сторона всегда очерчена контуром ломаной тени от противоположной. Взгляд, скользя с яркого солнечного пятна в тень, не успевает адаптироваться и теряет детали.

Под церковной стеной, чуть ниже, на выступающей террасе нас молчаливо встречают прахи предков, упакованные в саркофаги. Скалу тут особо не подолбишь, потому могил почти не роют. Проще поставить дедушке и бабушке отдельный домик.

Гуляние наше абсолютно неспешное — то в гору, то с горы, с разглядыванием и того, что перед носом, и того, что теряется вдали голубых горных вершин.

Сделав неспешный круг, выходим к урбанизму с рестораном Cuatro Vientos — «На четырех ветрах».
Тут народ. Очередь. Полчасика ждем на улице. Но того стоило — кухня вполне арагонская.

Возвращаясь домой через площадь с фонтаном, где я держу наш Opel, мы увидели, что на брутальном каменном фасаде сохранились древние солнечные часы, которые сразу по приезде и не заметили.

  — Светка, глянь, — говорю Архитектору, разглядывая арабскую вязь, — а часики-то со времен реконкисты, небось, — век пятнадцатый?
Так пришло осознание, что время здесь свое. Местное. Оно не тикает механическими шестеренками, а лишь бесшумной тенью скользит по этим вечным стенам.



ТАМПЛИЕРСКАЯ ЦИТАДЕЛЬ.

Я бы так и просидел в Cantavieja, гуляя по улицам и посещая ресторан, который был неплох — и по деньгам, и по кухне, — но Архитектора выносило в арагонские дали на горные серпантины за адреналином путешествий.
  — Мы что, сидеть сюда приехали? — спрашивала она, подкрашивая губы и причесываясь.      — Поехали.
  — В ресторан, что ли? — обрадовался я.
  — Почему в ресторан? Куда-нибудь прокатимся в соседний городок.
  — А в соседний городок с ненакрашенными губами не пустят? — пытаюсь дерзить.

Но не успевает она сообразить, как кольнуть меня в ответ, а я уже везу ее вниз по склону. Дальше — через мост и на местную трассу.
Едем в соседнюю тамплиерскую крепость Mirambel.

Встали на парковке под крепостной стеной.
Пройдя через портал, я ощутил запах — тут надо бы написать «истории» — но нет, не истории, а кофе. Запах шел из открытой двери кафешки с единственным столиком и парой стульев на тротуаре.
В кафе хозяин один. Варит себе кофе настолько ароматный, что его слышно даже за крепостной стеной. Самый, если не лучший, но один из тех кофе, которые я запомнил надолго.
Я уговорил его, вопреки правилам, продать мне один пахучий пакет из серой бумаги с технической маркировкой.


Выпив по чашке черного caf; solo, бредем по узким лабиринтам, скорее даже каменным коридорам, и время от времени по очереди нюхаем тот пакет.

На улицах пусто. Лишь внизу, возле детской площадки, ребячьи крики и возня. Оказалось, что это перемена в начальной школе на двенадцать учеников. Об этом нам поведала пожилая сеньора, выгуливающая в коляске внучка.
  — Молодых тут практически нет — лишь старики и внуки. А эти ребята не только школьники, но и детсадовские. Одна учительница учит и школьников, и малышей.

Неожиданно в Испанию врывается звонок с родины:
  — Владимир Евгеньевич, — звонит деревенская соседка Наташа, — тут на вашем крыльце какой-то лысый мужик ковыряет замок.
  — Спасибо, дорогая. Это мой приятель, которому я оставил ключи. Еще раз спасибо. Все нормально. Не беспокойся.
Звоню приятелю:
  — Саша, небось потерял мои ключи?
  — …Евгеньич? Ты что ли?
  — Ну.
  — Откуда звонишь?
  — Откуда-откуда? Из Испании.
  — А как узнал?
  — Высоко сижу, далеко гляжу. Не ломай, Саша, замок. Я Маше позвоню — она привезет запасные.

Узкая улочка выводит к единственному здесь магазинчику.
Внутри продавщица улыбается нам, но продолжает болтать с пожилой сеньорой.
Посреди торцовой стены — огромный очаг с закопченным зевом, где спокойно можно было бы жарить Иванушек-дурачков целиком.

Пока они болтали — тут не принято прерывать — я представил, как в этой печи разводился жаркий огонь на дровах, срубленных в арагонских лесах. Братия месила тесто и выпекала монастырский хлеб, который подавался на общий стол.
Еще теплый ломоть макался в свежее оливковое масло, слегка присаливался и отправлялся в бородатый рыцарский рот с глотком молодого вина tempranillo.

  — И что, сеньоры, до сих пор печете тут? — шучу я с ними. Смеются.
Продавщица полезла куда-то под прилавок и включила иллюминацию: внутри печного зева радостно замигали новогодние гирлянды — блестящий отблеск былой тамплиерской истории.
  — Дорогие дамы, — улыбаюсь им, — а слабо теперь испечь настоящим манером тамплиерский хлеб, pan del temple? Я бы снял видео и показал своим друзьям в далекой России — к вам бы повалили туристы.
Опять смеются. Хохотушки.



Обойдя цитадель по периметру, где иной раз сквозь узкие проемы между домами в тесноту крепости вдруг врывались виды голубых арагонских далей, мы спускаемся к машине.
Идем, разглядывая деревянные балконы, узорчатые почти метровые выпуски стропил черепичных кровель, цветы в керамических горшочках и брусчатку под ногами из гальки, уложенной «на ребро». Это известный мавританский прием.




Поднимаемся к машине, и тут Света делает стойку возле дверей со стеклянными  боковыми фрамугами, утопленными в темный арочный проем.
За стеклами бликует золото расписной китайской вазы. Тут же собрана экспозиция различных антикварных безделушек.
Сквозь приоткрытую дверь тихо льется хоровая музыка и запах благовоний.
Внутри полутемного вестибюля уютно светится огонек настольной лампы.
Вывеска гласит: «Las Moradas del Temple» — Обитель тамплиеров.



На звон колокольчика вышла и с улыбкой пригласила внутрь молодая приятная хозяйка.
Зайти-то зашли, а вот выходить уже и не захотелось.
Антикварные интерьеры внутри брутальной каменной кладки совратили вмиг:
  — Давай останемся? — смотрит на меня вопросительно Света.
  — Так и €150 за ночь… Не дороговато ли для нас? — пытаюсь понизить градус ее желания.
  — Ну хоть на ночку?!

Сразу снять не удалось — все занято. Сговорились только на дату через три дня, которые надо было где-то провести. Эта пауза задала новый поворот нашему вояжу и подарила волшебную кухню от Matilde в Tronchon, за что до сих пор благодарен провидению.

Наш номер в casa Sara оказался проданным с завтрашнего дня.
Никаких других предложений для Cantavieja ни в Booking, ни на Airbnb на эту дату не было. Пробовал как-то уговорить Raquel — мол, ты же добрая женщина, — не вышло.
  — А вам Cantavieja принципиально? — спрашивает она.
  — Вовсе нет.
  — Позвоню тогда Carmen в Tronchon, спрошу для вас.
Так мы оказались в Tronchon.


СИРОТСТВО, КАК БЛАЖЕНСТВО.

Испанские pueblos — не просто скопище домиков. Они на самом деле очаги жизни — со своим зачатием, родами, расцветом и увяданием.

Для трончонцев — tronchonero — овца как олень для чукчи — это всё. Веками, скорее тысячелетиями, из года в год гоняли они это «свое всё» летом на пастбища в горы, а осенью — на зимовку в долины.
Из овечьего молока лепили сыр компактной формы. Этот колобок можно и в дорогу забрать, и с лотка продать. Вполне себе коммерческий товар.

Разрушили горную идиллию монархисты и либералы, разодравшись между собой в XIX веке.
Гражданская война на крыльях смерти носилась по арагонским долинам и приводила в ужас пастухов: как погонит tronchonero своих овец через линию фронта?
Уклад разрушился. Община стала распадаться. Нарезала общие пастбища на куски — каждый выживай сам, как хочешь. Пастухи продали за жалкие песо пастбища своих предков и свалили в пролетарии.


Из былого, когда-то тысячного поселения Tronchon скатился до крохотного, в шестьдесят человек, pueblo — такая вот арифметика.
И сидит он теперь тихо на завалинке истории. Смотрит в арагонские дали, вспоминая былое.



Лучший вид на дымчатые горы под голубыми небесами был, пожалуй, от эрмиты Непорочной Девы Марии. Там, сидя на лавочке, мы растворялись в этой арагонщине без остатка.

Днем, залитые солнцем, абсолютно безлюдные улицы наполнены тишиной.
Лишь журчание ручейка, вытекающего из постирочной lavanderia, напоминает о течении времени.

От этого ручейка Jorge сделал отвод на автополив своего огородика, которым похвастался нам с Архитектором.

Лет ему примерно пятьдесят. Давно не живет в Tronchon, но раз в месяц исправно приезжает в родительский дом, чтобы проверить замок и смести пыль.
Режет помидор со своего огородика, посыпает чесноком и поливает оливковым маслом. Мягкой булкой его угощает соседка Лусия, которая сама ее печет.
Вроде всё как дома. Вроде как в детстве.
Похоронив родителей, справив поминки и перемыв посуду, родня разъехалась: кто в Tortosa, кто в Madrid, а кто и в Sydney. Закрыли дверь на ключ, а ключ положили в дальний ящик.
На доме табличка «Se vende», но дом не продается — никто сюда не едет.

Целые pueblos стоят неживые, в грезах прошлой, наполненной детскими голосами, жизни.
Если кому-то вдруг захочется «ощутить сиротство как блаженство», то это вам сюда — в Tronchon.


Другой раз наш Opel, помотавшись по уличным «кишкам барана», я пристроил под аркой ратуши.
Капитальные строения — ратуша и церковь — смотрятся здесь как-то не по чину этому крохотному pueblo.


Каким образом в былые времена тут помещалось более тысячи крестьян, ремесленников, скотоводов и рыцарей-тамплиеров — ума не приложу.




Местные жители — locales — тащатся от своего брендового местного сыра, который так и зовется — TRONCHON.
Чего-то особенного в нем я не ощутил — пармезан как пармезан.

Оказывается, дело в том, что про него пару раз упоминал Сервантес в своей «нетленке» про Don Quijot, о чем напоминает указатель на стене мэрии.



По вечерам ходили на самый край pueblo — к обрыву. Там, на каменном парапете, сидела стайка котов. Смирно сидели и смотрели на запад.
Мы садились рядом и в ожидании заката тоже смотрели на запад.

Неожиданно вся стая срывалась и исчезала за углом.
Оттуда показывалась и, проходя мимо, здоровалась сеньора с ведрами:
  — Buenas noches, — улыбалась нам.
  — Buenas noches, se;ora, — в ответ наши улыбки. Тут деревня, и принято здороваться друг с другом.
За ней, с поднятыми хвостами, шествовала кошачья банда.
Сеньора открывала каменный сарай, откуда раздавалось хрюканье, задавала корм поросю и делилась с котами. Возвращаясь, помахивая пустыми ведрами, снова улыбалась:
  — Adi;s.
  — M;s mejores — всего хорошего, se;ora, — прощались с ней.
Коты лениво возвращались и ложились додремывать на теплые камни.

Удовольствием было словить последний луч закатившегося за гребень солнца.
Как только мерк свет, тут же начинал дуть прохладный ветер, а на нижней, под обрывом, дороге появлялись огоньки автомобильных фар. Темнота опускалась мгновенно.
А мы отправлялись на ужин к Matilde.



ВОЛШЕБСТВО В ТАРЕЛКЕ.

Хозяйка Carmen настоятельно порекомендовала еду от Matilde — тут неподалеку.

К восьми вечера улочки Tronchon совсем опустели. В сумеречной тишине, взявшись за ручки, мы со Светой медленно бредем на ужин в ресторанчик к Matilde.
От угла дома мостовая круто поднимается вверх, на уровень второго этажа, к открытой двери в полутемный коридорчик с висящей бахромой длинных металлических цепочек в дверном проеме.

Дверь открыта.
Налево — кухня, источающая тепло и мясные запахи, направо — открытая подсобка со стеллажами сыра, хамона, бутылками местного вермута, а впереди — пустой зал с горящей дежурной лампочкой.

Нет никого.
Садимся за столик под лампочкой. Ждем.
Зажигается полный свет, и с ним появляется эдакая изрядно постаревшая Мирей Матьё — только без прически и сильно ниже ростом. Это Matilde.
Улыбается:
  — Что изволят дорогие гости?
  — Пусть сеньора покормит нас на свой вкус.
Вместо Matilde возникают: свежий хлеб — pan, блюдо с зеленью и овощами, изюмом и орехами, заправленное душистым нерафинированным оливковым маслом с соком кислой лимы.
Кусочек мягкого теплого хлеба, мокнутого в масло, зрелый, только с огорода, помидорчик с красным перчиком, глоток молодого вина tempranillo — и вот появляется официантка с подносом.
Мне — тушеная телятина, для Светы — тушеный кролик.

Блюда ставят на скатерть, а сбоку уже стоит она — Matilde. Стоит и вопросительно ждет.
Встречаемся глазами. Кивает мне — мол, начинай — и смотрит в ожидании реакции.
Отрезаю мясо, отправляю в рот и не успеваю проглотить: тает. Само.
Срочно повторяю: нет мяса, а вместо него — как бы это сказать — ударный гастрономический «парфюм» по всем нервным окончаниям слизистой неба, языка, глотки и глубин самой души.
Некий вкусовой восторг. Катарсис, одним словом.
Вопросительные матильдины глаза поднимают меня с места:
  — Sin palabras — без слов, дорогая! Дай поцелую!
Ее улыбка, наши искренние объятия и взрыв аплодисментов собравшихся гостей, с интересом наблюдавших эту сцену, вконец покорили и оставили там, в затерянном Tronchon, мое сердце — бывшего романтика, а ныне постаревшего циника.

Света после половины кролика растеклась от переполнения. Я, не в силах оставить хоть крошку наслаждения, доел все.
Ночью до дому шли в обнимку, держа друг друга в вертикальном положении.
  — Щас спою…
  — Прекрати, ты что! — пугается Света. Знает жена, что голос у меня громкий, но в ноты попадаю не каждый раз.


P.S.
В свои 85 лет Matilde ни разу не выезжала из своего арагонского pueblo, в котором живет всего шестьдесят с лишним человек, но куда сотнями едут испанцы с побережья, чтобы отведать ее волшебства.
А вот русскими за всю ее долгую жизнь мы тут были всего лишь  вторыми.
В итоге:
€35 за ужин, три куска сыра Tronchon и бутылку 0,7 местного вермута на горных травах.






БУТИК ОТЕЛЬ.

В Mirambel я уверенно, как местный, въезжал под арку с надписью «Acceso solo para residentes» — «Только для резидентов», так как нас ждал забронированный три дня назад номер в антикварном бутик-отеле «Обитель тамплиеров» — «Las Moradas del Temple».
Держат его муж и жена Adelaida & Serjio


Описывать интерьеры не буду. Лучше помещу фотографии.
Напомню лишь, что с улицы, в первый раз, когда мы зашли туда, нас заманила гармония хорового католического пения, едва слышная, в сочетании с едва различимым запахом дымящихся благовоний.

Распаковав чемоданы, я медленно крутил головой, рассматривая интерьер.

Вставал, подходил и трогал то гобелен, то резную панель из старой двери, закрепленную на стене в изголовье кровати, то гладил ладонью бархатные портьеры.

Постучав, хозяйка Adelaida внесла поднос с бутылочкой вина, бокалами и буклетом фотографий с историей создания этого дома.
Света пошла бродить, а я устроился на балконе и, потягивая вино, листал фотографии.

Жилой, почти тысячелетний дом был куплен у семьи, которая жила тут все эти столетия. Каждый камень кладки помнит их заботливые руки.
Куплен был конкретно под проект атмосферного бутик-отеля.

Всему голова была свекровь — se;ora Olga Casells.
Вместо того чтобы кормить семью сына «жареной рыбой», она, известный дизайнер, сделала им «удочку».

Реконструкция здания была без новодела. Прокладка инженерных сетей, укрепление несущих конструкций, ремонт поверхностей — все это с использованием родных материалов и в аутентичных технологиях.

  — Самое дорогое, — говорила Adelaida, — была антикварная начинка. Стоимость ее превысила стоимость самой реконструкции.
Здесь я не нашел ни одной детали или предмета новодела. Подлинность — безупречная.
Особенно заметная на фоне жилья современного российского богатого слоя.



  — Свет, а пожить тут в Мирамбеле? Представь: зима. Снег и уютный огонь в камине. Чашка горячего вина.
  — Ага, и цепи на колеса, коли зуб заболит или, не дай бог, что посерьезнее, — и вниз по дорогам,
сквозь метель и козлиные стада, спустившиеся с гор на дорогу, чтобы полизать соль, которой она посыпана?
  — Ладно, срезала…






ОСЕННЕЕ МОРЕ В BENICARLO

Закончился наш вояж по старинному и простодушному Maestrazgo дорогой вниз, к побережью.



Пляжный Benicarlo с вереницей велосипедистов по Papa Luna, с французскими домами-«adventura», груженными smart’иками на прицепах, приютил нас на пару недель в апартаментах els Romers.
После приветливых и девственно-непорочных арагонских pueblos здесь уже никто не здоровается на улице. Граффити на стенах и мусорные баки возвращают в современность.
Но море! Здесь мы ради осеннего моря.
Безлюдные пляжи, редкие отдыхающие, с которыми на другой день уже здороваешься.



Сижу с закрытыми глазами.
Ритмичный шум волн с шуршанием песка, тиньканьем гальки и ракушек друг о друга накатывает слева и, прокатившись, утихает справа от меня. Свежий морской ветер сдувает солнечную окалину с кожи.

Если чуть приоткрыть правый глаз, то сквозь ресницы видна солнечная бриллиантовая рябь воды, на фоне которой по кромке прибоя движется силуэт пляжной соседки справа — собирательницы ракушек.
А если приоткрыть другой глаз и чуть повернуть голову влево, то рисуется силуэт сидящего Бороды, который каждый день не может ничего поймать. Его подружка, проходя мимо, кивает:
  — Morgen…

На стыке небесной лазури и морского аквамарина выстроились в кильватер парусники из Benicarlo и ползут в сторону Pe;iscola, чтобы встать там до вечера на рейде возле мыса с крепостью Castillo de Pe;iscola.

Завтра с утра выезжаем в аэропорт.
А сегодня — в последний раз — так и не надоевший жареный dorado со спелыми овощами и белым вином, неспешная вечерняя прогулка и вечерний чай на террасе с ромом, лимой и бесподобной меркадонской выпечкой на кленовом сиропе.

АТЛАНТИЧЕСКИЙ БРОСОК.

Арагонский, почти месячный вояж закончился.
Но испанская зависимость лишь усилилась и вытянула в другой год на бискайское побережье.
Почти две тысячи испанских километров остались под колесами нашего автомобиля и месяц душевного, не стихающего упоения этой уютной Испанией.

Служа в советской армии, я твердо знал, что моя миссия, как защитника Родины в случае нападения агрессивного блока НАТО — отбросить врага до Атлантики.

Следующее эссе — про мой «Атлантический бросок».