Сказ о реке Кёрша

ИСТОКИ

Кто знает, где она начинается? Где тот потаённый угол, из которого, словно вздох из груди, выходит на свет река? Говорят, есть две речки: Дальняя Кёрша и Ближняя. Текут они порознь, каждая своей тёмной, травянистой дорогой, будто две сестры, разлучённые судьбою, и лишь потом, устав от одиночества, сливаются воедино. И тут уже никто не разберёт, где чья вода, где чья печаль. В старых книгах пишут, что имя её — от слова «ker;;», что значит сырое место, топь. И правда: в верховьях она едва дышит, прячется в ольшанике, стелется по низинам, точно испуганный зверь. Но люди, простые люди, которым книжная премудрость ни к чему, сложили иное. И есть в том ином — боль.
Жил будто бы в этих местах купец, человек твёрдый, с каменным сердцем. И была у него дочь, Кёршанка. Высокая, тонкая, с глазами, в которых стояла осенняя глубина. Полюбила она простого парня, рыбака, — полюбила так, что сама себе стала чужой. А купец воспротивился: «Не бывать тому!» Запер дочь в высоком тереме, чтобы и света белого не видела. И долго она плакала. Плакала тихо, чтобы отец не слышал, плакала так, что слёзы её, падая на землю, протачивали камень, собирались в ручейки, а ручейки бежали всё дальше, дальше, ища дорогу к воле. И когда слёз уже не осталось, а сердце растаяло, как воск, — стала она сама водою. Тихою, тёмною, горькою. И теперь, если в полночь припасть ухом к земле, слышно: плачет река. Не шумит — плачет. Протяжно, по-бабьи, зовёт кого-то, кого уж не воротить.
А в селе Саюкино иначе сказывают. Там жил рыбак Саюк, и дочь его — тоже Кёршанка — была красоты неописуемой. Налетели в те давние годы печенеги, злые, как шакалы, угнали девушку. Не покорилась она, не легла в ноги ворогу, а взмолилась святому Дмитрию Солунскому. И услышал он, спустился с небес, накрыл её своим алым плащом — и унёс. Навеки. А на пепелище, где стоял их дом, забил из-под земли чистый, студёный родник. Пришёл старый Саюк, припал к воде, а она шепчет ему: «Кёр-ша… Кёр-ша…» Имя дочери. Своё имя.
Так и живёт в реке эта память — то плачем, то шёпотом. И если долго глядеть на её воду, начинаешь различать в глубине лицо. Не своё — чужое, древнее, страдающее. И страшно становится, и сладко, и не хочется отводить глаз.

ЛЕСНАЯ ПЕТЛЯ

От того места, где Кёрша набирается сил и выходит из-под опеки полей, начинается самое главное. Начинается лес. Это не тот лес, что в открытках рисуют, — весёлый, грибной. Это лес Цнинский, дремучий, тёмный, вековой. Он наваливается на реку сразу, тяжело, без спросу. Правый берег вздымается круто, обрывами, подточенными корнями; левый — полого уходит в болотную хлябь, где чавкает под ногой, дышит гнильцой и кислым запахом папоротника.
И здесь Кёрша начинает петлять. Так бешено, так исступлённо, словно хочет уйти от чего-то, затеряться, спрятать своё тело среди этих стволов, павших и стоящих. Ширина её то сужается до пяти шагов — только лодку провести, — то вдруг раздаётся вширь, на тридцать, на пятьдесят метров, и тогда вода становится неподвижной, чёрной, будто кто-то залил в это ложе расплавленный ночной камень. Плывёшь по ней — и время останавливается. Ни души, ни звука, только иногда треснет сук под тяжестью неведомого зверя, или выпорхнет из-под самого носа птица, и тогда вздрогнешь, оглянешься — а за спиной уже сомкнулось, затянулось, и нет пути назад.
Встречаются завалы. Деревья лежат поперёк реки, переплетённые корягами, мшистые, склизкие. Вода под ними не течёт, а томится, сочится по капле, издавая звук, похожий на вздох. И кажется: вот-вот из-под этого завала высунется что-то, чего не должно быть в человеческой памяти, — длинное, мокрое, с глазами, которые глядят оттуда, из тьмы, из самого сердца земли. А в иных местах лес расступается, дарит небо. Но и небо здесь не такое, как в степи, — низкое, серое, набрякшее влагой. Оно висит над рекой, как крышка, и некуда от него деться.
И всё же есть на этом мрачном пути места, где душа вдруг облегчается. Например, плёс Стеклянный. Выходишь из узкой лесной протоки — и будто в озеро попадаешь. Широко, светло, дно сквозь воду видно, каждый камешек, каждая песчинка. И вода здесь звенит — по-иному, чисто, без той подземной ноты, что звучит в верховьях. Но долго на этом плёсе не задерживайся: он обманчив. Знающие люди говорят, что под этой прозрачностью — омут. Глубокий, холодный, такой, в котором раз в году, накануне Ильина дня, купается сам водяной. И тогда вода мутнеет, поднимается со дна тина, и долго потом нельзя разглядеть в ней ни камня, ни своей руки.

ГЛУБИНЫ И БЕЗДНЫ

Кёрша — река тихая. Не бурлит, не кричит, как иные степные речушки, что хвастаются своим мелководьем. Она молчалива и глубока. И глубина эта — разная, словно река прячет в себе несколько душ. Есть в Пахотном Углу место, где она течёт по оврагу, а из стены бьёт вода — падает с двух аршин, как маленький водопад. Два аршина — всего-то. Но шум её слышен издалека, и в этом шуме есть что-то человеческое: то ли плач, то ли смех, то ли молитва. Говорят, что на том месте когда-то старец жил, отшельник, и когда он умирал, земля разверзлась и выпустила наружу его душу в виде воды. Так и бежит она теперь, не в силах остановиться, не в силах успокоиться.
А ниже по течению есть родник Гремучий. Вода в нём студёная, до ломоты в зубах, и прозрачная, как слёзы. Бьёт ключом из-под корней старого дуба, и дуб тот — не простой. Сто лет назад, сказывают, явилась над родником икона, и многие недужные, испив воды, исцелились. Теперь иконы той нет, а родник бьёт. И вода его — горьковатая на вкус, будто плакал кто-то в неё. Может, та самая Кёршанка? Может, её слёзы, что не иссякают и по сей день?
Живёт в Кёрше и рыба. Есть и щука, и плотва, и окунь — обычные, земные. Но есть одна, о которой мало кто знает. Быстрянка. Маленькая, юркая, с серебристым боком, что отливает радугой на солнце. Она занесена в Красную книгу, и это значит, что она — последняя, что скоро её не станет. И глядя на эту рыбку, на её суетливую, нервную жизнь, думаешь: а не душа ли это самой реки? Не прячется ли она в этих мелких, проворных телах, чтобы уйти от смерти? И когда последняя быстрянка уйдёт, не остановится ли и сама Кёрша? Не сомкнётся ли, как веко, её русло, не затянется ли тиной, не станет ли просто сырым местом, без имени, без памяти? Страшно об этом думать. И не хочется.

УСТЬЕ

А внизу, перед самым впадением в Цну, Кёрша меняется. Она успокаивается. Широко разливается, течёт лениво, не спеша, как человек, который прожил долгую жизнь и смирился. Пойма здесь заболочена, и вода пахнет торфом, чем-то древним, доисторическим. По берегам — уже не дремучий лес, а кустарник, осока, редкие корявые ивы. И тут, перед самым устьем, стоит турбаза. Люди приезжают сюда с удочками, с палатками, с весёлыми песнями. Они не знают легенд, не слышат плача, не видят лица в глубине. Для них Кёрша — просто река, где клюёт рыба и можно искупаться. И, может быть, это к лучшему. Не всякому дано знать, что вода помнит.
Впадает Кёрша в Цну. Цна — река широкая, вольная, она течёт дальше, к Мокше, к Оке, к великой Волге, к морю, которое вовсе не Каспийское, а чёрное, как ночь, когда смотришь на него с крутого берега. И вместе с водой Цны уходит и вода Кёрши — горькая, слепая, но живая.
А на месте, где началась её дорога, в Бондарском районе, в 1979-м году, соорудили водохранилище. Остановили воду, заставили её стоять на месте, копить силу для полей и пастбищ. И это тоже — судьба. Реку можно запрудить, но нельзя заставить забыть, как она текла когда-то, как петляла, как искала выхода, как плакала человеческими слезами. Водохранилище красивое. С одной стороны — лес, с другой — золотые поля, и вода в нём чистая, прозрачная. Но если долго сидеть на его берегу, в тихий вечер, когда уже ляжет на воду туман и начнут загораться первые, робкие звёзды, — слышится тот же звук, что и в верховьях: далёкий, непрерывный, похожий на всхлип. Или на шёпот: «Кёр-ша… Кёр-ша…»
И тогда понимаешь: река не умерла. Она затаилась, притихла, но помнит всё. Помнит девушку, что стала водой, помнит старого рыбака, что звал дочь, помнит икону, явившуюся над родником, и последнюю быстрянку, что мечется в её стремнине, пытаясь сохранить то, что уже почти утеряно. И пока этот шёпот звучит, пока вода сочится из-под земли, пробивается сквозь корни, катится по камням, петляет в лесах, разливается по лугам, — пока всё это есть, жива и земля Тамбовская. И есть на ней река с древним, загадочным именем — Кёрша.
А дальше — тишина. Только ветер шевелит осоку, да плещется рыба в затоне, да где-то далеко, там, где Цна сливается с великой Волгой, продолжается вечный путь воды, у которой нет конца и, хочется верить, не будет.