В сумраке мглистом. 16. Похороны

Виктор Васильевич ждал Башкина возле клуба – длинного, приземистого старой постройки кирпичного дома с крохотными окошками, которые радостно блестели на солнце, пуская солнечных зайчиков. Башкину показалось, что людей здесь не так уж и много, и они не спешили войти в середину, а стояли на улице, причем, мужчины стояли отдельно, а женщины - отдельно: мужчины молчали и курили, а женщины о чем-то переговаривались.

Башкин и Виктор Васильевич вошли в большой полутемный зал с красным гробом посередине.

-Что теперь? – спросил историка Башкин.

-Не знаю, - пожав плечами, сказал историк.

Из угла, где стояла лавка, на которой, кивая головами, перешептывались старухи, к ним вышел мужчина лет пятидесяти, невысокий, одетый в светлый костюм; брюки были заправлены в кирзовые сапоги.

-Вы из школы? – очень громко спросил он приятелей.

-Из школы, - ответил Виктор Васильевич. – А что?

-Мы вас ждем, - сказал он и махнул рукой, подзывая мужчин, которые стояли у гроба.– Дайте им повязки.

Им дали повязки, красные с черным. Они повязали их друг другу на руку. Уже через минуту, когда они стояли у гроба, Виктор Васильевич сказал:
-Странная привычка улыбаться на похоронах.

-Ты о чем? – спросил его Башкин.

-Тебе не кажется, что, когда он говорил, то улыбался.

-А что, надо плакать? И потом, он не улыбался. Ему недавно вставили зубы. Теперь он их всем показывает, - хихикнул Башкин.

-Тебе его не жалко? – спросил Башкина Виктор Васильевич, кивнув на покойника.

-Почему же. Жалко, - сказал Башкин, хотя он нисколько не жалел Матяша. – А тебе жалко?

-Очень жалко.

-От чего он умер? – спросил Башкин, косясь на смуглое лицо мертвеца, украшенное аккуратно подстриженными усиками.

-От крысы,- ответил Виктор Васильевич.

-От крысы? – переспросил Башкин, окинув недоверчивым взглядом историка.

-У него был лептоспироз. Инфекционное заболевание. Переносчики бактерии – крысы.

-Его укусила крыса!? - переспросил Виктора Васильевича Башкин, брезгливо скривив губы.

-Выходит, что так?

-Тиш-ш-ше, - проходя мимо, прошипела старушка в белом платочке.

Они замолчали.

Воспользовавшись моментом, когда Виктор Васильевич не отвлекал его разговором, Башкин посмотрел по сторонам. У стены на деревянных лавках плакали женщины в черном, одна – особенно, выкрикивая: «Сколько мира идет! Сколько мира!» Здесь же маленькая колченогая с палочкой бедно одетая мать, рядом шикарная женщина с некрасивым опухшим от слез лицом, мужчина тридцати лет, высокий, лицо тонкое, как лезвие, всхлипывает. Вошли учительницы: Зинаида Павловна плачет навзрыд, остальные шмыгают носами, утирая платочками глаза, только Лариса Ивановна не дает чувствам волю.

Рыдалов выбрал из толпы мужчин, чтоб вынести гроб. «Ты. Ты! Ты и вот вы», - назвал он их. Всего шесть человек.  Они вошли в зал, легко подняли тяжелый на вид гроб, и  вот уже вынесли его во двор, где поставили на две табуретки. Женщина в черном на руки им вяжет белые платки. Не слышно шмыгающих звуков. Родные клонятся к покойнику, на гроб падая. Прошло минут пять. Опять замешательство и растерянность. Разобрали венки и построились. Распорядительница наставляет, как надо держать венки, что за чем идет: венки, а затем уже веко. Здесь же Рыдалов – смотрит поверх голов, отчего лицо его кажется одухотворенным. К нему кинулась шикарная женщина, повисла у него на руке и запричитала: «Куда же вы его забираете, Петр Иванович!? Он же у меня один! Единственный!» "Ну, ну", - говорит он ей и похлопывает ее по спине. Ее оттаскивают в сторону. От Рыдалова ее бросает к гробу, который опять поднимают и кладут на плечи.
 
Музыканты, набрав полные легкие воздуху, выдохнули его в трубы, которые разрыдались, ударили в барабан, лязгнули тарелки - заиграл оркестр, и скорбная процессия тронулась.

Башкин никак не мог выбраться из толпы, закупоренной гробом, как пробкой.

Наконец, вышли из тесного дворика, гроб установили на кузове автомашины, который застелили красными коврами, и толпа рассеялась. Теперь, когда можно было уйти вместе со всеми, Башкин остался. Я и сам – зачем? куда? – иду за родными гробами!  Из грязных дворов выходили зеваки и долго смотрели им вслед. Бойкая бабка с одной грудью, вздувшейся пузырем под жакетом из выгоревшего рыжеватого плюша, с криком «постойте, дайте посмотреть!» забежала вперед, к гробу, и, приговаривая: «Дайте посмотреть, дайте посмотреть», - принялась изучать желтое рыльце: «Какой красавец, прямо, как цветок!».

В это время к Башкину подошел Виктор Васильевич.

-Где ты был? - спросил он Башкина. - Я уже решил, что ты уехал.

-Как видишь, не уехал, остался, - сказал Башкин.

-Не захотел? – спросил историк, подсказывая ему причину, по которой он остался.

-Еще успею, - уклончиво ответил Башкин.

-Тогда мы с тобой не договорили, - начал, вернее, если учесть, что они уже виделись и успели поговорить, продолжил историк.

-О чем? – делая вид, что не знает, о чем, спросил его Башкин.

Когда траурная процессия проходила мимо школы, машина с гробом остановилась. Люди тоже остановились. Они стояли, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Шикарная женщина на кузове грузовика стояла на коленях и, наклонившись над гробом, целовала желтую руку. Башкин старался не смотреть на нее, потому что, когда смотрел, то - на ее ноги, разглядев белые царапины на каблуках коричневых туфель, и то, что на ней тонкие колготы, а это, как он считал, в этой ситуации неприлично.

Из окон на них смотрели любопытные дети.

Башкин не хотел его слушать. Он махнул рукой, мол, не место. И потом они шли молча.

На кладбище, когда начали опускать гроб в яму, востроокая старушка, заметив, что плохо завели веревку за доски, закричала: «Стойте! Стойте! Перекиньте шлею, а не то спрыснет». Веревку поправили. А она все время, пока опускали гроб, командовала: «Сначала опускайте ноги. Потом - голову». Кто-то вздохнул: «Какой цветок зарыли». Башкин оглянулся, чтоб посмотреть, кто это сказал.

Затем, соревнуясь между собой, кто быстрее подойдет к яме, люди начали толкаться и бросать туда землю, стараясь попасть в гроб, который, когда в него попадали, издавал звуки, очень похожие на кашель курильщика.

Башкин, улучив момент, тоже подошел к яме и бросил в нее три горсти земли.

Уже насыпали холм и воткнули в него насаженный на длинную ошкуренную жердь памятник из наскоро сколоченных досок; Башкин, радуясь тому, что он ушел незаметно, и, таким образом, ему удалось избавиться от надоедливого собеседника, пошел на остановку.

 За спиной у него разговаривали две женщины; востроокая рассказывала, как однажды на похоронах уронили гроб, когда его опускали в могилу.

-И что потом?- спрашивала ее спутница.

-А что потом? Дочка кричит: «Достаньте мою мамочку!» И так кричит, что сердце разрывается.

-И достали?

-А как же, достали, раскрыли, поправили и опять в могилку.