Попаданец. Штирлиц из будущего. Глава 3

Глава 3. «Аттестация»

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8
20 июня 1941 года, 09:47

Здание на Принц-Альбрехт-штрассе не кричало о своей значимости. Оно вообще не кричало — это была привилегия более скромных учреждений. Главное управление имперской безопасности (РСХА) занимало комплекс бывших ремесленных училищ, гостиниц и доходных домов, которые Гестапо, СД и криминальная полиция сожрали один за другим, как амёба, переваривающая окружающую ткань. Снаружи — серый, неприметный фасад, пыльные окна, никаких флагов, никаких монументальных портиков. Внутри — мозг чудовища.

Волгин подошёл к контрольно-пропускному пункту в четверть одиннадцатого. Раньше на пятнадцать минут. Фон Хаген всегда приходил раньше — эта деталь всплыла из чужой памяти сама собой, без усилий, как будто он всю жизнь привык быть пунктуальным до педантичности. Волгин не возражал против этой привычки. Пунктуальность — первая линия защиты в любой бюрократической системе.

Охранник у входа — унтершарфюрер СС с лицом профессионального боксёра, пропустившего несколько лишних ударов, — проверил удостоверение, сверил фотографию, кивнул. Ни тени подобострастия. В РСХА все были равны перед паранойей.

— Оберштурмфюрер фон Хаген, — сказал охранник, возвращая документ. — Вас ждут. Третий этаж, кабинет штандартенфюрера Шелленберга. Сопровождение не требуется.

Волгин прошёл внутрь.

Коридоры РСХА пахли карболкой, старыми бумагами и страхом. Запах страха был особенным — въедливым, сладковатым, как дешёвый одеколон, которым пытаются заглушить немытое тело. Волгин знал этот запах. Он чувствовал его в подвалах Алеппо, в ливийских тюрьмах, в кабинетах людей, которые держат в руках чужую жизнь. Здесь он был сильнее. Гуще. Почти осязаемым.

Он поднимался по лестнице медленно, фиксируя каждую деталь. Расположение постов охраны, углы обзора камер, двери без табличек, за которыми скрывалось нечто более страшное, чем просто кабинеты. Память фон Хагена подсказывала планировку здания, но Волгин смотрел на неё свежим взглядом — взглядом человека, который привык оценивать объект на предмет возможного отхода.

Чёрный ход через подвал, выход во внутренний двор. Окна второго этажа выходят на боковую улицу, прыжок с подоконника на козырёк соседнего здания возможен, но травмоопасен. Лифт — ловушка, не использовать. Лестница — единственный надёжный маршрут.

Он одёрнул себя. Пока рано думать о побеге. Сейчас нужно думать о том, как выиграть партию, ставки в которой — его жизнь.

Третий этаж встретил его тишиной. Здесь, в святая святых внешней разведки Третьего рейха, царила атмосфера дорогой адвокатской конторы, а не военного штаба. Дубовые панели, мягкие ковровые дорожки, приглушённый свет. Секретарша — белокурая, с идеальной укладкой и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо, — подняла голову от пишущей машинки.

— Оберштурмфюрер фон Хаген к штандартенфюреру, — сказал Волгин.

— Проходите. Он ждёт.

Секретарша даже не посмотрела на часы. Она нажала кнопку интеркома, что-то сказала в трубку, и тяжёлая дверь кабинета открылась беззвучно, как вход в могильный склеп.

Волгин шагнул внутрь.

Кабинет Вальтера Шелленберга не походил на кабинет начальника внешней разведки. Здесь не было портретов фюрера в парадных рамах, не было знамён, не было массивной мебели в стиле «тысячелетнего рейха». Всё было выдержано в сдержанных, почти аскетичных тонах: светлые стены, английские гравюры, книжные шкафы во всю стену. На столе — безупречный порядок, телефон, папка с документами, ни одной лишней детали.

За столом сидел человек, которого Волгин знал по фотографиям, кинофильмам и рассекреченным архивам. В реальности Вальтер Шелленберг оказался моложе, чем ожидал Волгин. Тридцать один год — возраст для начальника такого ведомства почти неприличный. Но в его глазах, светло-серых, почти прозрачных, не было молодости. Они смотрели с той холодной, препарирующей внимательностью, которая бывает у патологоанатомов и профессиональных допросчиков.

— Оберштурмфюрер фон Хаген, — сказал Шелленберг, не вставая. Голос — тихий, вкрадчивый, как шорох змеи по песку. — Присаживайтесь.

Волгин сел в кресло напротив. Спинка была низкой, подлокотники отсутствовали — поза, которую принимал посетитель, не давала возможности расслабиться, откинуться назад, чувствовать себя в безопасности. Мелочь, но точная.

— Я ознакомился с вашим личным делом, — Шелленберг открыл папку, лежавшую перед ним. — Восточный факультет Берлинского университета. Специализация по истории славянских народов. В СД с 1935 года. Работа в Варшаве, затем в Лодзе. Хорошие показатели, но… — он поднял глаза, — нет выдающихся.

Волгин молчал. Провокация. Классическая. Сначала принизить, заставить защищаться, оправдываться, выдать свои слабые места. Он знал эту технику лучше, чем большинство присутствующих в этом здании. В двадцать первом веке она называлась «техникой обесценивания» и была обязательным курсом в программе подготовки оперативных сотрудников.

— Я не стремлюсь к выдающимся показателям, — ответил Волгин ровно. — Я стремлюсь к результату. Результат редко бывает громким. Он обычно молчит.

Шелленберг чуть приподнял бровь. Жест был едва заметным, но Волгин его уловил.

— Интересная формулировка для офицера СС, — сказал Шелленберг. — Мы привыкли к другой риторике. Долг, честь, величие рейха. А вы говорите о тишине.

— Тишина — это инструмент, — Волгин позволил себе лёгкую улыбку, не больше, чем требовал этикет. — Громкие слова привлекают внимание. А внимание — это риск. В нашей профессии риск нужно минимизировать.

Шелленберг откинулся на спинку кресла. Теперь он смотрел на Волгина с явным интересом, который, впрочем, мог быть столь же искусным, сколь и искренним.

— В вашем личном деле есть примечательная запись, — сказал он, переворачивая страницу. — Аналитическая записка о перспективах войны с Советским Союзом, датированная мартом этого года. В ней вы утверждаете, что блицкриг на востоке невозможен, что кампания затянется на годы и что экономическая база рейха не выдержит длительной войны. — Он закрыл папку. — Это смелое заявление для оберштурмфюрера. Почти пораженческое.

Волгин почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он не писал этой записки. Её написал фон Хаген. Настоящий фон Хаген. Человек, чьё тело он теперь занимал. И этот человек, судя по всему, был либо гением, либо самоубийцей.

— Это был аналитический доклад, — сказал Волгин, выбирая слова с хирургической точностью. — Моя задача — предоставлять анализ, независимо от того, насколько его выводы соответствуют ожиданиям руководства. Если я начну подгонять факты под желаемый результат, моя работа теряет смысл.

Шелленберг молчал несколько секунд. Тишина в кабинете стала плотной, как вода на глубине.

— Вы знаете, что штандартенфюрер Гейдрих назвал вашу записку «пораженческой болтовнёй интеллектуала, не понимающего духа нации»? — спросил он наконец.

Волгин внутренне напрягся. Гейдрих. Рейнхард Гейдрих — начальник РСХА, «мясник Праги», человек, которого сам Гиммлер боялся. Если Гейдрих обратил внимание на записку фон Хагена, это могло означать только одно: оберштурмфюрер был на волоске от отправки в концлагерь.

— Я не имел удовольствия слышать эту оценку лично, — ответил Волгин. — Но я принимаю её к сведению.

— К сведению? — Шелленберг усмехнулся. — И что вы собираетесь с ней делать?

— Продолжать свою работу. Анализировать. Делать выводы. Возможно, в следующий раз формулировать их более дипломатично.

Шелленберг покачал головой, и в этом жесте Волгин уловил нечто, не вписывающееся в образ холодного прагматика. Одобрение. Осторожное, скрытое, но одобрение.

— Вы знаете, что случилось с вашим начальником, штурмбаннфюрером Крюгером? — спросил Шелленберг, меняя тему.

— Я знаю, что он погиб при обстреле колонны под Лодзем. Обстоятельства мне не известны. Я был контужен и потерял сознание.

— Обстоятельства, — Шелленберг взял со стола тонкую папку, положил перед собой, но не открыл, — выясняются. Предварительное заключение: нападение польских партизан. Хотя, как вы сами понимаете, организованного польского сопротивления в Генерал-губернаторстве уже не существует.

Волгин ждал. Шелленберг говорил медленно, как будто пробовал каждое слово на вкус перед тем, как выпустить его в воздух.

— У меня есть основания полагать, — продолжал Шелленберг, — что Крюгер был убит не партизанами. Пуля, извлечённая из его черепа, — 9-миллиметровая, немецкого производства. «Парабеллум». Такие патроны используются в личном оружии офицеров СС.

Волгин не дрогнул. Внутри всё сжалось, но лицо осталось невозмутимым. Он смотрел на Шелленберга с выражением профессионального внимания, не более того.

— Вы хотите сказать, что Крюгера убили свои? — спросил он.

— Я хочу сказать, что Крюгер, возможно, узнал что-то, что не должен был знать. — Шелленберг наконец открыл папку. — И вы, оберштурмфюрер, находились с ним в одной машине. Вы были единственным, кто выжил. Это делает вас… — он поднял глаза, — интересным.

Волгин выдержал его взгляд. В голове лихорадочно работал механизм анализа: Шелленберг не обвиняет, он проверяет. Он хочет увидеть реакцию. Страх, замешательство, попытку оправдаться — любой из этих вариантов станет приговором.

— Я был контужен, — повторил Волгин спокойно. — Я не помню момента обстрела. Я очнулся в канаве, увидел тело штурмбаннфюрера и потерял сознание. Если вы подозреваете меня в причастности к его гибели, я готов пройти любую проверку.

Шелленберг закрыл папку.

— Проверка уже идёт, — сказал он. — И она будет продолжена. Но сейчас меня интересует другое. Ваше состояние. Контузия. Врачи говорят, что она была тяжёлой. Возможны последствия: провалы в памяти, изменения поведения, нарушения речи. Я хочу убедиться, что вы способны исполнять свои обязанности.

— Я способен, — ответил Волгин.

— Докажите.

Шелленберг нажал кнопку на столе. Дверь открылась, и секретарша внесла поднос с тремя стаканами воды и блокнотом. Поставила на стол и вышла так же бесшумно, как вошла.

— Начнём с простого, — сказал Шелленберг. — Ваш английский. Я слышал, вы владеете им в совершенстве.

— Да.

— Тогда переведите для меня эту фразу: «The intelligence officer must be invisible, but his work must be felt».

Волгин перевёл без задержки:

— Разведчик должен быть невидимым, но его работа должна ощущаться.

— Неплохо. А теперь — по-французски. Та же фраза.

— «L'officier de renseignements doit ;tre invisible, mais son travail doit se faire sentir».

— По-польски.

— «Oficer wywiadu musi by; niewidzialny, ale jego praca musi by; odczuwalna».

Шелленберг кивнул. Языки были безупречны — польский с правильным варшавским произношением, французский без немецкого акцента, английский с лёгким оттенком, который Волгин не мог определить, но который, судя по лицу Шелленберга, звучал естественно.

— Хорошо. Теперь память. — Шелленберг открыл блокнот. — Я назову десять фамилий. Вы должны повторить их в обратном порядке.

Волгин внутренне усмехнулся. Тесты на память — базовый уровень. В его время агенты проходили более сложные испытания: запоминание карт, маршрутов, лиц с последующим воспроизведением через сутки под воздействием стрессовых факторов.

— Начинайте, — сказал он.

Шелленберг назвал фамилии. Мюллер, Вебер, Шмидт, Вагнер, Фишер, Майер, Беккер, Хофман, Рихтер, Вольф.

Волгин повторил без запинки: Вольф, Рихтер, Хофман, Беккер, Майер, Фишер, Вагнер, Шмидт, Вебер, Мюллер.

— Быстро, — заметил Шелленберг. — А теперь то же самое, но после каждой фамилии я буду называть номер. Воспроизведите пары в обратном порядке.

Испытание длилось двадцать минут. Шелленберг менял форматы: цифры, даты, географические названия, технические термины. Волгин отвечал без ошибок, хотя к концу почувствовал лёгкую пульсацию в висках — последствие контузии, напоминавшей о себе.

— Достаточно, — сказал Шелленберг, закрывая блокнот. — Память в порядке. Языки в порядке. Теперь последнее.

Он встал из-за стола, подошёл к окну, повернулся спиной к Волгину. Это был манёвр, рассчитанный на психологическое давление: когда допрашиваемый не видит лица, задающего вопросы, его ответы становятся менее контролируемыми.

— Оберштурмфюрер, — сказал Шелленберг, глядя в окно, — как вы относитесь к фюреру?

Волгин замер. Вопрос был провокационным не по форме, а по существу. Неправильный ответ — и он не выйдет из этого кабинета. Слишком восторженный — покажется идиотом. Слишком сдержанный — пораженцем. Золотая середина, которая не вызовет подозрений, но и не выдаст истинного отношения.

— Я отношусь к фюреру как к лидеру нации, — сказал Волгин, выдерживая нейтральный тон. — Я доверяю его стратегическому видению и выполняю приказы, которые получаю от непосредственного начальства.

Шелленберг медленно повернулся.

— Стратегическое видение, — повторил он. — Вы верите, что война с Советским Союзом будет выиграна за восемь недель?

Волгин понял: это главный вопрос. Не тесты на память, не проверка языков. Главное — что он думает о войне на востоке. Потому что от этого зависит, куда его направят и будет ли он вообще допущен к работе.

— Я не располагаю всей полнотой информации, — ответил он. — Но как аналитик, изучивший советскую экономику и военную доктрину, я считаю, что восемь недель — это оптимистичный прогноз.

— Какой срок вы назвали бы реалистичным?

Волгин помедлил. Он знал реальный срок: четыре года, 1418 дней, если считать до полной капитуляции Германии. Но сказать это вслух означало подписать себе приговор.

— Год, — ответил он. — Возможно, больше. Советская территория огромна, их промышленность уже частично эвакуирована за Урал. Если мы не захватим Москву и Ленинград в первые месяцы, война примет затяжной характер.

Шелленберг вернулся к столу, сел. Теперь его лицо было непроницаемым, как стена.

— Ваша записка, — сказал он, — была прочитана не только Гейдрихом. Её прочитал рейхсфюрер Гиммлер. Он счёл её… неудобной. Но, — Шелленберг сделал паузу, — не лишённой смысла. Гиммлер ценит тех, кто умеет думать, даже если их мысли ему не нравятся. В разумных пределах.

Волгин молчал. Он понимал, что сейчас происходит: его проверяют на лояльность, на интеллект, на способность к самостоятельному мышлению. И он проходит этот тест. Пока проходит.

— У меня есть для вас задание, — сказал Шелленберг. — Вы будете работать в восточном направлении. Ваша задача — анализ советских военных и политических структур. Мы готовим операцию «Цеппелин» — создание разведывательной сети на территории СССР. Мне нужны люди, которые понимают, с кем мы имеем дело. Люди, которые могут думать, а не просто выполнять приказы.

Он протянул Волгину папку.

— Здесь ваши новые документы. Легенда для работы на оккупированных территориях. Изучите. Через три дня вы вылетаете в Варшаву.

Волгин взял папку. Вес её был символическим — лёгкая, всего несколько страниц, но он чувствовал, что держит в руках свою судьбу.

— Ещё один вопрос, — сказал Шелленберг, когда Волгин уже встал, собираясь уходить. — Тот, кто убил Крюгера, — вы считаете, он был один?

Волгин обернулся. Шелленберг смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать.

— Я не знаю, — честно ответил Волгин. — Но, если убийца был один, он до сих пор на свободе. Если их было больше… они могут быть где угодно. Даже здесь.

Шелленберг усмехнулся — первый раз за всю встречу.

— Вы мне нравитесь, фон Хаген, — сказал он. — Вы мыслите, как разведчик. Это редкость в нашем ведомстве. — Он кивнул на дверь. — Можете идти.

Волгин вышел из кабинета. В коридоре он позволил себе сделать глубокий вдох — первый за последний час. Спина была мокрой от пота, хотя в кабинете было прохладно.

Первый раунд, — подумал он, спускаясь по лестнице. — Я его выиграл. Но это была только разминка.

Он вышел на Принц-Альбрехт-штрассе, щурясь от яркого солнца. Берлин жил своей обычной жизнью, не подозревая, что через два дня мир перевернётся.

Волгин посмотрел на папку в руке. Операция «Цеппелин». Варшава. Новые документы.

Они хотят, чтобы я работал на них, — подумал он. — Хорошо. Я буду работать. Но не на них.

Он сунул папку под мышку и зашагал по улице, растворяясь в толпе берлинских чиновников, офицеров и обывателей.

Сзади, из окна третьего этажа, Вальтер Шелленберг смотрел ему вслед.

— Интересный человек, — сказал он в пустоту кабинета. — Очень интересный. Надо будет присмотреть за ним.

Он взял со стола телефонную трубку, набрал номер.

— Соедините меня с группенфюрером Мюллером. Да, по личному вопросу.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.