Попаданец. Штирлиц из будущего. Глава 5

Глава 5. «Операция "Цеппелин"»

Берлин, пансион на Тирпицуфер
20 июня 1941 года, 19:47

Папка, которую Волгин принёс из кабинета Шелленберга, оказалась тоньше, чем он ожидал. Три страницы машинописного текста, гриф «Sonderklasse» — особой важности, и приложение: карта с нанесёнными маршрутами, несколько фотографий и листок с кодами.

Он разложил всё это на письменном столе, задернул шторы, зажёг настольную лампу. В комнате стало темно и тихо — только тикали настенные часы да где-то внизу фрау Мюллер гремела посудой, готовя ужин.

Волгин начал читать.

«Операция "Цеппелин". План создания оперативно-разведывательной сети на территории СССР. Цель: сбор информации о военных, политических и экономических структурах Советского государства. Методы: внедрение агентов из числа военнопленных, перебежчиков и завербованных советских граждан. Координация: VI управление РСХА (СД-Заграница), отдел "Восток".»

Он перевернул страницу. Дальше шли технические детали: структура будущей агентурной сети, система связи, финансирование. Но главное было в третьем абзаце:

«Для выполнения особо сложных заданий на территории СССР предусматривается использование агентов из числа немецких офицеров, владеющих русским языком и имеющих опыт работы на восточном направлении. Такие агенты внедряются под видом военнопленных, перебежчиков или эвакуированных немецких колонистов. Легенды разрабатываются индивидуально.»

Волгин отложил страницу, взял вторую.

«Кандидат: оберштурмфюрер СС Макс фон Хаген. Обоснование: свободное владение русским языком, знание советской культуры и административной структуры, опыт аналитической работы в Польше. Рекомендация: использование в качестве агента глубокого внедрения на территории Украинской ССР или РСФСР. Легенда: эвакуированный немецкий колонист из Поволжья, репрессированный советскими органами, перешедший на сторону вермахта и прошедший подготовку для заброски в тыл.»

— Вот оно, — тихо сказал Волгин. — Они хотят отправить меня в СССР. Под видом перебежчика.

Ирония была горькой и почти невыносимой. Он — русский офицер, подполковник СВР, — должен был играть роль немца, который играет роль русского перебежчика. Двойное дно. Тройная легенда. Всё это было настолько абсурдно, что если бы не смертельная серьёзность ситуации, Волгин, возможно, рассмеялся бы.

Он дочитал документы, аккуратно сложил их обратно в папку. В голове уже складывался план.

Он не собирался работать на СД. Но и отказываться от задания было нельзя — это означало бы мгновенную потерю доверия, а возможно, и арест. Значит, нужно соглашаться. Нужно пройти подготовку, вылететь в Варшаву, а потом… потом он решит, что делать.

Возможно, — подумал он, — это мой шанс. Шанс перейти на свою сторону. Настоящую свою сторону.

Но для этого нужно было стать идеальным агентом. Лучше, чем они ожидают. Настолько лучше, чтобы у них не возникло ни малейшего подозрения.

Он взял со стола фотографии из приложения. Советские города, военные объекты, лица людей. Сталинградский тракторный завод. Московский Кремль. Портрет Сталина в полный рост.

— Здравствуй, товарищ, — сказал Волгин фотографии Сталина, и в его голосе не было иронии. — Не думал, что буду смотреть на тебя с этой стороны.

Он убрал фотографии, погасил лампу и вышел из комнаты. Внизу, в столовой, фрау Мюллер накрывала стол к ужину.

— Герр фон Хаген, вы сегодня бледны, — заметила она, ставя перед ним тарелку с супом. — Контузия всё ещё даёт о себе знать?

— Пустяки, фрау Мюллер. Просто устал.

— Вам нужно отдохнуть. Война начнётся скоро — тогда отдыхать будет некогда.

Волгин поднял взгляд. Фрау Мюллер говорила это так буднично, как говорят о погоде или о ценах на рынке. Для неё война была не катастрофой, а событием — большим, важным, но всё же обыденным.

— Думаете, начнётся? — спросил он, изображая лёгкое любопытство.

— Все так говорят. — Она понизила голос. — Мой племянник служит в штабе группы армий «Центр». Он говорит, что приказ уже отдан.

— Когда?

— Через несколько дней. — Фрау Мюллер перекрестилась. — Пусть Господь хранит наших солдат.

Волгин кивнул и принялся за суп. Вкуса он не чувствовал.

Варшава, Центр подготовки «Цеппелин»
23 июня 1941 года, 09:15

Он вылетел из Берлина утром 21 июня. Через сутки после разговора с Шелленбергом. Через три часа после того, как Гитлер подписал директиву № 41 — окончательный план нападения на СССР.

Самолёт был военно-транспортным «Юнкерсом-52», битком набитым офицерами СС и вермахта, направлявшимися в Варшаву. Волгин сидел у иллюминатора, смотрел на проплывающие внизу леса и поля и думал о том, что сейчас, возможно, на границе уже начались первые перестрелки. Он не знал точно. История говорила, что активные боевые действия начнутся в 3:15 утра 22 июня. Сейчас было утро 23-го. Война уже шла почти сутки.

Он не спал эту ночь. Не мог. В пансионе на Тирпицуфер он лежал с открытыми глазами, слушая, как бьют часы. В 3:15 он встал, подошёл к окну и посмотрел на восток. Там, далеко за горизонтом, уже падали бомбы. Умирали люди. Горели города.

Он ничего не мог сделать. И это было хуже всего.

Теперь он сидел в самолёте, на котором нарисованы чёрные кресты, и летел в центр подготовки вражеской разведки, чтобы учиться быть врагом своей страны.

Я — шпион, — напомнил он себе. — Это моя работа. Только раньше я играл против чужих. Теперь играю против своих. Но цель та же — сохранить мир. Сохранить будущее.

Самолёт приземлился на варшавском аэродроме «Окенце» ровно в 09:00. Волгина встретил офицер связи — унтерштурмфюрер с лицом аскета и глазами фанатика. Он молча козырнул, взял чемодан Волгина и повёл его к ожидавшему «Опель-Капитан».

— Центр подготовки находится в двадцати километрах от города, — сказал офицер, когда они выехали за ворота аэродрома. — Бывшая польская военная база. Условия спартанские, но для работы подходят.

— Кто ведёт подготовку? — спросил Волгин.

— Штурмбаннфюрер Браун. Бывший атташе в Москве. Специалист по советским делам.

Волгин кивнул, делая вид, что не знает, кто такой Браун. Память фон Хагена подсказывала: Браун — старый кадр, работал в советском отделе СД с 1935 года, дважды был в командировках в СССР под дипломатическим прикрытием. Говорил по-русски с акцентом, но бегло.

— Ещё кто?

— Инструкторы из числа бывших советских офицеров. Перебежчики. — Унтерштурмфюрер скривился. — Предатели, одним словом. Но своё дело знают.

Волгин промолчал. Ему предстояло учиться у предателей. Учиться быть предателем. Ирония судьбы становилась всё более изощрённой.

База располагалась в бывших казармах польской кавалерии: несколько кирпичных зданий, плац, стрельбище, полоса препятствий. Вокруг — высокий забор из колючей проволоки и вышки с пулемётами. Закрытое учреждение. Ни въехать, ни выехать без разрешения.

Волгина провели в здание штаба, где его ждал штурмбаннфюрер Браун.

Браун оказался невысоким, плотным мужчиной лет сорока, с круглым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Он носил очки в тонкой металлической оправе и говорил тихим, вкрадчивым голосом — точная копия того, как Волгин представлял себе типичного немецкого разведчика-аналитика.

— Фон Хаген, — сказал Браун, пожимая ему руку. — Шелленберг рекомендовал вас как одного из лучших специалистов по русским. Надеюсь, рекомендация оправдается.

— Постараюсь, господин штурмбаннфюрер.

— Хорошо. — Браун открыл папку, лежавшую на столе. — Ваша легенда. Эвакуированный немецкий колонист из Поволжья. Фамилия — Генрих Мюллер. Да, знаю, звучит как у начальника гестапо, но это реальная фамилия. Вы родились в 1910 году в городе Марксштадт — это бывшая Катерненштадт, колония на Волге. В 1934 году, после того как советские власти ликвидировали АССР немцев Поволжья, вашу семью раскулачили и выслали в Сибирь. Вы бежали, перешли границу в 1938 году, служили в вермахте, но в 1941-м попали в плен к русским и были завербованы НКВД. Теперь вас забрасывают обратно в советский тыл с заданием — выявить немецких агентов, работающих на СД. Вы будете играть роль двойного агента.

Волгин слушал и не верил своим ушам. Легенда была сложной, многоходовой, с двойным дном. Фон Хаген — немецкий офицер — должен был изображать советского агента, внедрённого в немецкую разведку. Это была классическая игра в «зеркало», где настоящая сущность пряталась за тремя слоями лжи.

— Ваша задача, — продолжал Браун, — выйти на связь с советской разведкой, получить от них задания и передавать нам их планы. Вы будете нашим агентом в стане врага. Агент-перевертыш.

— Я понял, — сказал Волгин.

— У вас есть три недели на подготовку. Вы будете изучать советские реалии, порядок работы НКВД, систему проверок и легендирования. Вам предстоит сдать экзамен по русскому языку, знанию советской литературы, кинематографа, быта. Вы должны стать советским человеком. Не похожим, а настоящим.

Волгин внутренне усмехнулся. Стать советским человеком. Он, выросший в России, закончивший российскую академию, говоривший по-русски с детства. Он знал советскую литературу лучше любого немецкого инструктора. Знал кинематограф, знал быт, знал песни, знал анекдоты, знал, как пахнет русская печь и как скрипит снег под валенками в тридцатиградусный мороз.

Он знал всё это. И это было его главным преимуществом. Но одновременно — главной опасностью. Потому что, если он покажет знание, которое не мог получить ни один немец, даже самый талантливый аналитик, — его раскроют. Не как агента советской разведки, а как нечто гораздо более странное и страшное.

— Приступайте завтра, — сказал Браун. — Сегодня отдыхайте. Ваш куратор — гауптштурмфюрер Кессель. Он проводит вас в казарму.

Волгин вышел из кабинета. В коридоре его ждал молодой офицер — Кессель, высокий, худой, с острым кадыком и длинными руками, которые он постоянно держал в карманах.

— Пойдёмте, — сказал Кессель. — Я покажу ваше жильё.

Казарма оказалась общей комнатой на четыре человека. Две двухъярусные кровати, тумбочки, вешалка. На одной из нижних кроватей сидел мужчина лет тридцати, в штатском, с лицом, изрытым оспой.

— Это Ганс, — представил его Кессель. — Ваш сосед. Тоже готовится к операции. Ганс — фольксдойче из Латвии. Русский знает хорошо.

Ганс кивнул Волгину, не вставая.

— Слышал про вас, — сказал он по-русски с характерным прибалтийским акцентом. — Говорят, вы идеальный кандидат.

— Посмотрим, — ответил Волгин на русском — чистом, без акцента, на котором говорили в Смоленске его родители.

Ганс удивлённо поднял бровь.

— У вас отличное произношение, герр фон Хаген. Где учились?

— В Берлинском университете. У нас был преподаватель из Харькова. Старая школа.

— А, — Ганс кивнул. — Понятно.

Волгин положил чемодан на свободную койку и начал раскладывать вещи. Ганс смотрел на него с любопытством, но больше не задавал вопросов.

Центр подготовки «Цеппелин»
24 июня 1941 года, 08:00

Первое занятие началось ровно в восемь утра. В классе, оборудованном в бывшем польском офицерском собрании, собралось двенадцать человек. Все — кандидаты в агенты глубокого внедрения. Немцы, фольксдойче, перебежчики. Волгин окинул их взглядом: разные лица, разный возраст, разная степень мотивации. Но всех их объединяло одно — они должны были стать русскими. По крайней мере, на время.

Инструктор, капитан вермахта по фамилии Вернер, начал с географии.

— Россия — это не страна, — сказал он, показывая на карту. — Это континент. Протяжённость с запада на восток — десять тысяч километров. Климат — от арктического до субтропического. Вы должны знать не только города, но и реки, горы, болота, леса. Потому что, если вас забросят в Сибирь, а вы будете говорить, что бывали в Сочи, — вас раскроют на первом же допросе.

Волгин слушал внимательно, хотя знал эту информацию лучше, чем любой из присутствующих. Он знал не только географию, но и запахи, звуки, ощущения каждого региона. Знал, как говорят в Вологде и как — в Ростове. Знал, что такое «сибирский характер» и «южная лень». Знал всё то, чему нельзя научить по учебникам.

Вернер перешёл к административной структуре СССР. Области, края, автономные республики, районы, сельсоветы. Система паспортного контроля, прописка, лимиты. Волгин слушал и отмечал про себя ошибки. Вернер путал области, не знал точных границ автономий, упрощал систему до такой степени, что она становилась карикатурой на саму себя.

Волгин молчал. Он не мог поправлять инструктора — это было бы подозрительно. Но когда наступило время практических занятий, он невольно выделился.

— Герр фон Хаген, — сказал Вернер после того, как Волгин безупречно назвал все области РСФСР в алфавитном порядке, — вы, кажется, знаете материал лучше меня.

— Я много занимался самостоятельно, — ответил Волгин. — В Берлинском университете у нас был хороший картографический материал.

— Похвально. — Вернер сделал пометку в блокноте. — Но будьте осторожны. Слишком хорошее знание может вызвать подозрения. Даже у советских органов.

Волгин кивнул. Он понял намёк.

Следующие занятия были посвящены языку. Инструктором по русскому оказался перебежчик — бывший капитан Красной Армии, грузин по национальности, с сильным кавказским акцентом и явной ненавистью к советской власти.

— Русский язык — это инструмент, — говорил он, расхаживая перед группой. — Вы должны владеть им так, чтобы носитель языка не отличил вас от своего. Это значит — никакого акцента. Никаких грамматических ошибок. Никаких неправильных ударений. Вы будете говорить на русском так, как говорят в том регионе, куда вас забрасывают.

Он подошёл к Волгину.

— Вы, герр фон Хаген. Прочитайте текст.

Он протянул Волгину лист с отрывком из «Тихого Дона» Шолохова.

Волгин взял лист, посмотрел на текст. Это был монолог Григория Мелехова — страстный, с южным говором, с мешаниной украинизмов и донского диалекта.

Он начал читать. Голос его изменился — стал ниже, в нём появилась та особая, тягучая интонация, которая отличает донских казаков от всех остальных русских. Он не просто читал — он жил этим текстом. Он чувствовал степной ветер, запах конского пота, горечь утраты. Он был Григорием Мелеховым.

Когда он закончил, в классе стояла тишина.

Грузин-инструктор смотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать.

— Вы были в России? — спросил он тихо.

— Нет, — ответил Волгин. — Но мой преподаватель был из Новочеркасска. Он научил меня чувствовать язык.

— Чувствовать… — повторил инструктор. — Да. Вы чувствуете. Это редкость.

Он вернулся к доске, продолжил занятие, но весь оставшийся урок поглядывал на Волгина с каким-то странным, почти испуганным уважением.

Центр подготовки «Цеппелин»
30 июня 1941 года, 14:00

Через неделю занятий о Волгине знал уже весь центр. Слухи распространялись быстро: фон Хаген — гений, фон Хаген говорит по-русски лучше русских, фон Хаген знает советские реалии так, как будто прожил там всю жизнь.

Это было опасно. Волгин понимал, что слишком выделяется. Но он не мог играть хуже, чем умел, — это тоже было бы подозрительно. Нужно было найти баланс.

Он нашёл его в мелочах. Начал делать небольшие ошибки — путал некоторые даты, забывал названия второстепенных городов, неправильно ставил ударения в редких словах. Ошибки были тщательно выверенными, естественными, такими, какие делал бы любой немец, изучавший русский язык по учебникам и общению с преподавателями.

Браун заметил эти ошибки и, кажется, успокоился.

— Фон Хаген хорош, но не идеален, — сказал он Кесселю после одного из занятий. — У него есть пределы. Это хорошо. Идеальных агентов не бывает. Те, кто кажутся идеальными, обычно работают на врага.

Волгин не слышал этих слов, но чувствовал их. Чувствовал, что напряжение вокруг него начинает спадать.

Но были и другие моменты.

На занятии по советскому кинематографу инструктор показывал кадры из фильмов, которые должны были знать советские люди. «Чапаев», «Весёлые ребята», «Цирк», «Александр Невский». Волгин смотрел на знакомые с детства кадры и чувствовал, как что-то сжимается внутри. Он знал эти фильмы наизусть. Знал диалоги, песни, имена актёров. Знал, что Тахир и Зухра — это не просто названия, а целая эпоха.

Он сидел и смотрел, как другие кандидаты записывают названия, даты, имена режиссёров. Они учили это как иностранный язык — без души, без памяти. А для Волгина это была его культура. Его история. Его детство.

— Герр фон Хаген, — обратился к нему инструктор. — Вы знакомы с этим фильмом?

— «Чапаев», — ответил Волгин. — 1934 год. Режиссёры — Васильевы. В главной роли — Борис Бабочкин.

— Очень хорошо. А какую фразу из этого фильма знает каждый советский человек?

Волгин замер. Он знал эту фразу. Знал с детства. «Анка, а где наган?» Или «Тише, граждане, Чапаев думать будет». Или знаменитое «Василий Иванович, а как же быть с золотом?»

Он выбрал самую безопасную.

— «Ординарец Петька, отойди от карты. Ты ничего в ней не понимаешь».

Инструктор кивнул.

— Правильно. Хотя есть и более известные фразы. Но вы хорошо знаете материал.

Волгин выдохнул. Пронесло.

Центр подготовки «Цеппелин»
5 июля 1941 года, 20:00

Вечером, после занятий, Волгин сидел в казарме и читал книгу. «Поднятая целина» Шолохова — обязательное чтение для всех, кто готовился к работе в южных регионах.

Ганс, его сосед, лежал на верхней койке и курил.

— Скажи, Макс, — спросил он вдруг по-русски, — ты когда-нибудь был в России? По-настоящему?

— Нет, — ответил Волгин, не поднимая головы.

— А мне кажется, что был. — Ганс сплюнул в сторону. — Ты знаешь о России такие вещи, которые нельзя выучить по книгам. Ты знаешь, как русские думают. Как чувствуют. Чего боятся. Этому не учат в университете.

Волгин закрыл книгу и посмотрел на Ганса.

— Русские — это не загадка, — сказал он. — Это просто люди. Если ты понимаешь их историю, их культуру, их страдания — ты понимаешь их душу. Не нужно жить в России, чтобы это понять. Нужно просто быть внимательным.

Ганс усмехнулся.

— Ты говоришь как профессор, — сказал он. — Но я всё равно не верю. Ты был там. Я это чувствую.

— Чувствуй что хочешь, — Волгин снова открыл книгу. — Главное, чтобы на экзамене ты не перепутал «Поднятую целину» с «Тихим Доном».

Ганс хмыкнул, но продолжать разговор не стал.

Волгин читал, но мысли были далеко. Он думал о том, что этот разговор — тревожный звоночек. Если Ганс, простой фольксдойче из Латвии, заподозрил неладное, то что скажут профессиональные разведчики? Браун? Кессель? Шелленберг?

Нужно было срочно менять тактику. Не просто делать ошибки, а менять сам стиль поведения. Становиться более немецким. Более чужим. Меньше понимать. Меньше чувствовать.

Я — Макс фон Хаген, — повторял он про себя. — Немецкий аристократ, университетский интеллектуал, который выучил русский язык и культуру, но остался чужим для этой страны. Я не люблю Россию. Я не понимаю её. Я просто использую её.

Он повторял это каждый вечер, ложась спать. Каждое утро, просыпаясь. Он внушал себе это с такой силой, что постепенно начал сам верить в свою легенду.

Это было опасно. Но это было необходимо.

Потому что если он не поверит в то, что он — немец, то в это поверят другие. И тогда он погиб.

Центр подготовки «Цеппелин»
12 июля 1941 года, 10:00

Экзамены начались. Первым был русский язык.

Комиссия из трёх человек: Браун, Кессель и приглашённый специалист — профессор Берлинского университета, специалист по славянской филологии, старик с дрожащими руками и цепким, немигающим взглядом.

Волгина попросили прочитать текст, перевести с русского на немецкий, с немецкого на русский, ответить на вопросы о грамматике, стилистике, диалектах.

Он отвечал уверенно, но без блеска. Намеренно допустил две ошибки в ударениях, одну — в падежном окончании. Профессор поморщился, но поставил «очень хорошо».

— Ваш русский отличный, герр фон Хаген, — сказал он. — Но вы говорите как иностранец, который выучил язык в совершенстве. В вашей речи нет той естественной небрежности, которая свойственна носителям.

— Я стараюсь говорить правильно, — ответил Волгин.

— Не нужно. Советский человек не говорит правильно. Он говорит быстро, глотает окончания, коверкает слова. Вы должны говорить так же. Иначе вас вычислят по первой фразе.

Волгин кивнул, делая вид, что запоминает.

Следующим был экзамен по советским реалиям. Браун задавал вопросы:

— Как называется высший орган государственной власти в СССР?

— Верховный Совет.

— Кто является председателем Совета Народных Комиссаров?

— Вячеслав Михайлович Молотов.

— Сколько стоит буханка хлеба в Москве?

— Без карточек — около рубля. По карточкам — дешевле.

— Какую музыку слушают советские люди?

— Песни Дунаевского, Блантера. Джаз Утёсова. Классику.

— Какие анекдоты рассказывают про Сталина?

Волгин замер. Вопрос был ловушкой. Слишком хорошее знание советского юмора могло выдать его. Слишком плохое — показалось бы подозрительным.

— Я не знаю анекдотов про Сталина, — сказал он. — В моём присутствии их не рассказывали.

Браун посмотрел на него внимательно, но промолчал.

Экзамен длился три часа. В конце Браун объявил:

— Все кандидаты допущены к следующему этапу. Фон Хаген — лучший результат.

Волгин вышел из класса с чувством опустошения. Он выиграл этот раунд. Но впереди были новые.

Центр подготовки «Цеппелин»
18 июля 1941 года, 16:00

Последний этап подготовки был самым сложным: практическое моделирование.

Кандидатов помещали в условия, максимально приближенные к советским. Они жили в бараке, ели то, что ели советские люди, говорили только по-русски, подчинялись правилам, которые имитировали советский режим. Их допрашивали, проверяли, провоцировали.

Волгин прошёл этот этап легче всех. Для него это была не игра, а возвращение к корням. Он знал, как вести себя в очереди, как разговаривать с милиционером, как отвечать на вопросы парторга. Он знал всё.

Но он помнил урок Брауна: не быть идеальным.

Поэтому на допросе он «допустил» ошибку — назвал Сталина «вождём», а не «отцом народов». Поэтому в разговоре с «советскими гражданами» он несколько раз употребил немецкие обороты речи, переведённые на русский дословно. Поэтому, когда его спросили о любимом советском фильме, он назвал не «Чапаева» и не «Александра Невского», а малоизвестную картину, которую настоящий советский человек вряд ли бы вспомнил.

Мелкие ошибки. Естественные для немца, говорящего по-русски. Несмертельные, но заметные.

Кессель, наблюдавший за ним через стекло, сделал пометку:

«Фон Хаген. Сильные стороны: безупречное знание языка, реалий, психологии. Слабые стороны: излишняя академичность, редкие германизмы в речи. Рекомендация: доработать в полевых условиях.»

Волгин, не зная этой записи, чувствовал, что прошёл проверку. Не идеально, но достаточно хорошо.

Вечером, в казарме, Ганс спросил его:

— Ты боишься?

— Чего?

— Заброски. Провала. Смерти.

Волгин помолчал.

— Я боюсь не того, — сказал он наконец. — Я боюсь забыть, кто я на самом деле.

Ганс не понял. Но Волгин и не ждал понимания.

Он лёг на койку, закрыл глаза и в сотый раз повторил про себя:

Я — Максим Волгин. Подполковник СВР. Я из будущего. Я знаю, чем кончится эта война. И я сделаю всё, чтобы сохранить своё знание. Потому что оно — единственное, что у меня есть.

За стеной, в кабинете Брауна, обсуждали его судьбу.

— Фон Хаген готов, — сказал Кессель. — Он лучший из всех, кого я видел.

— Слишком лучший, — ответил Браун. — Но это не наша проблема. Шелленберг хочет использовать его как агента-перевертыша. Пусть так и будет.

— Когда отправляем?

— Через неделю. Маршрут — через линию фронта под Смоленском. Там он перейдёт к русским.

— Выживет?

— Если он так хорош, как мы думаем, — выживет. — Браун помолчал. — А если нет — значит, мы ошибались. И ничего не потеряли.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.