Пока мы были взрослыми

                Глава I

   Жил себе обычный двор в обычном городе. Домов пять, тополей вдоль тротуара, качели ржавые, но работающие, если раскачаться как следует. И жила во дворе компания — человек шесть, от семи до четырнадцати. Самого старшего, Пашку, все боялись и уважали: ему уже четырнадцать, он слушает «Короля и Шута», ходит в чёрном и говорит, что школа — это клетка. Самый младший, Серёжка-Рыжий, семи лет от роду, вертелся под ногами, но его терпели, потому что он умел добывать спички и не плакал, даже когда больно.
  Была ещё Ленка из сорок восьмой квартиры — тринадцать лет, вся из себя взрослая, с сережками-гвоздиками и телефоном, который ей на день рождения купили, но не тот, который она просила. И Даня из пятьдесят третьей — одиннадцать, в очках, всегда с книжкой в рюкзаке, хотя при всех делал вид, что книжки — это для младших. И Влад, десяти лет, чьи родители вечно пропадали на работе, и он ходил с ключом на шнурке и чувствовал себя чуть ли не главным мужчиной в семье, хотя внутри у него всё сжималось, когда вечером он отпирал пустую квартиру.
  И был Кирилл. Ему было девять. Все считали его странным.
  Странным он был потому, что не стеснялся. Ничего из того, чего стеснялись они все.
 Скамейка у подъезда номер шесть была их штабом. Спинка сломана, краска облуплена, зато если сесть с торца — видно и детскую площадку, и дорогу, и окна всех домов. Никто не мог подкрасться незамеченным.
  В тот вечер Пашка сидел, откинувшись, и смотрел в небо с таким видом, будто оно было ему должно. Ленка крутила в руках телефон, сверяясь с временем, потому что через двадцать минут ей нужно было быть дома — мать сказала, и Ленка злилась на это так, будто её приговаривали к каторге.
— У меня батарея садится, — сказала она с таким трагизмом, будто сообщала о конце света. — А отец сказал, новый телефон только в следующем месяце. Если я получу четверку по математике. Как будто телефон должен зависеть от какой-то математики.
— Мне вообще новый велик обещали, — буркнул Влад, пиная камешек. — Сказали, на день рождения. А подарили вон тот, — он кивнул в сторону велосипеда, прислонённого к дереву. Старый, с облезшей рамой, но ездил исправно. — Я сказал, что такой мне не нужен. Мать обиделась. А что, я врать должен?
— Родители вообще не понимают, — подал голос Даня, поправляя очки. — Им лишь бы откупиться.
— Ага, — Пашка усмехнулся, не меняя позы. — Школу придумали, тоже понимаешь. Сиди пять уроков, слушай всякую фигню. Мне это в жизни не пригодится.
— Математика пригодится, — тихо сказал кто-то.
  Все обернулись. Кирилл сидел на краю скамейки, подобрав колени, и смотрел на них своими светлыми глазами. Он вообще был какой-то светлый — волосы русые, ресницы белесые, даже футболка у него была выцветшая, но не потому что старая, а потому что такая от природы, что ли.
— Ты чего влезаешь? — лениво огрызнулся Пашка, но без злости. Кирилла не били. С ним как-то не получалось бить.
— Я про школу, — сказал Кирилл спокойно. — И про велик. Просто я подумал… если родители не могут купить дорогую вещь, они же не потому что не хотят. Они бы хотели, наверное. Просто не могут.
  Повисла тишина. Влад перестал пинать камешек.
— Ты чего, защищаешь их? — Ленка прищурилась.
— Не защищаю, — Кирилл пожал плечами. — Просто говорю. Мой папа работает на заводе. Он бы хотел мне купить игровую приставку, но у нас деньги на операцию бабушке копят. Я же не злюсь на него за это.
— Ну и правильно, что не злишься, — буркнул Влад, но как-то неуверенно.
— А ты на своих злишься? — спросил Кирилл. — Ну, что они работают много. Они же для тебя стараются, наверное.
  Влад отвернулся. У него вдруг защипало в носу, и он не знал, от чего — от ветра или от слов этих.
— Ты вообще странный, — сказал Пашка, но голос у него был уже не ленивый, а какой-то… задумчивый. — У нас все нормальные люди, а ты… любить их, что ли, предлагаешь при всех?
— А что в этом такого? — Кирилл удивился по-настоящему. — Любить — это нормально. Просто мы стесняемся почему-то.
— А я не стесняюсь! — выпалил Серёжка-Рыжий, который до этого молча крутился у скамейки. — Я маму люблю! Я ей вчера цветок подарил, который на улице нашёл!
  Ленка фыркнула, но как-то не зло, а скорее растерянно.
— Тебе семь лет, — сказала она. — Когда вырастешь, тоже стесняться будешь.
— Не буду! — твёрдо заявил Серёжка.
— Будешь, — вздохнул Пашка. — Все стесняются. Это нормально.
— А я думаю, — тихо сказал Кирилл, — что это как раз ненормально. Нормально — это когда не стесняешься.
  Они помолчали. Вечер опускался на двор, зажигались окна, из кухни на первом этаже пахло жареным луком. Где-то кричали качели. Обычный вечер в обычном городе.
— Ладно, — сказал Пашка, вставая. — Философ. Пойду я. А то мать… — он запнулся. — А то ужин стынет.
  Он ушёл, не оборачиваясь. А Кирилл остался сидеть, глядя ему вслед, и Владу показалось на секунду, что Кирилл сейчас улыбнётся или скажет что-то ещё. Но тот промолчал.
 
                Глава II

  Осенью они все пошли в школу. Кто в шестой класс, кто в четвёртый, кто в третий. Ненависть к школе была единственным, в чём они сходились безоговорочно. По крайней мере, так они думали.
— Ну почему, — вопрошал Даня, выходя из школьных дверей и с силой пнув портфель, так что книги вывалились на асфальт, — почему я должен учить эту ерунду? Мне бы почитать нормальную литературу, а мне задают «Дубровского» пересказывать!
— «Дубровский» нормальная литература, — заметил Кирилл, помогая собрать книги.
— Ты опять! — Даня выхватил у него учебник. — Ты всегда против всех!
— Я не против, я просто… «Дубровский» же про справедливость. Это интересно, если вдуматься.
— Вдуматься! — Даня закатил глаза. — У меня контрольная по алгебре завтра, мне бы вдуматься, как корни квадратные извлекать, а я не могу!
— А ты попроси кого-нибудь объяснить, — сказал Кирилл. — Вон, Пашка в прошлом году сдал алгебру на четыре.
— Пашка! — Даня фыркнул так, что очки чуть не слетели. — Пашка сказал, что алгебра — это система угнетения личности.
— Пашка много чего говорит, — спокойно ответил Кирилл. — Но ты же не Пашка. Ты умный. Тебе просто трудно, потому что неинтересно. А когда станет интересно — будет легко.
  Даня хотел огрызнуться, но не нашёлся. Кирилл смотрел на него без насмешки, просто глядел, и от этого взгляда почему-то хотелось не спорить, а согласиться. Или хотя бы подумать.
— Ладно, — буркнул Даня. — Пойду, попробую разобраться. Но если не выйдет — это ты виноват.
— Хорошо, — серьёзно кивнул Кирилл. — Я виноват.
  А на следующий день случилось то, о чём никто из них не говорил вслух, но что висело в воздухе всё лето.
  Мама Ленки уезжала в командировку на три недели. Три недели — это много или мало? Для тринадцатилетней девочки, которая изо всех сил делает вид, что она уже взрослая и независимая, — это возможность показать всем, как ей всё равно.
  Они стояли во дворе, когда подъехало такси. Мама Ленки — невысокая женщина с вечно усталым лицом — выносила сумки, а Ленка стояла в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то в сторону.
— Лен, я через три дня позвоню, — сказала мама. — Ты там папе помогай, ладно? Не сиди допоздна.
— Да нормально, — отрезала Ленка. — Не маленькая уже.
  Мама хотела что-то ещё сказать, но посмотрела на дочь, на её каменное лицо, и только вздохнула.
— Всё, я поехала.
  Она села в такси, дверь хлопнула. Машина выехала со двора, свернула за угол, и Ленка осталась стоять на тротуаре, всё так же скрестив руки. Только губы у неё вдруг задрожали, и она сильно закусила нижнюю.
  Никто из компании не знал, что делать. Пашка отвернулся и начал изучать трещину на асфальте. Влад уставился в телефон. Серёжка-Рыжий открыл рот, чтобы что-то сказать, но Даня дёрнул его за рукав.
  И тогда к Ленке подошёл Кирилл.
  Просто подошёл и встал рядом. Не обнимал, не говорил ничего особенного. Сказал только:
— Она же вернётся. Через три недели.
— Да плевать, — голос у Ленки сел. — Мне всё равно.
— Не всё равно, — тихо сказал Кирилл. — И это нормально, что не всё равно. И что плакать хочется — тоже нормально.
— Я не плачу! — Ленка дёрнула головой, и в этот момент одна слезинка всё-таки скатилась по щеке. Она быстро смахнула её, но было поздно — все видели.
— Стыдно, что ли? — спросил Кирилл. — Маму жалко? Или себя?
— Никого мне не жалко, — прошептала Ленка. И добавила, уже почти не слышно: — Она даже не обняла меня. Уехала и даже не обняла.
— А ты бы дала себя обнять?
  Ленка замолчала. И все, кто стоял во дворе, вдруг поняли, что она бы не дала. Она бы отстранилась, сказала «прекрати», сделала бы вид, что ей это неприятно. Как делала всегда.
— Это же мама, — сказал Кирилл. — Ей, наверное, тоже хотелось тебя обнять. Но ты же не даёшь.
— Откуда ты знаешь? — прошептала Ленка.
— Потому что она же твоя мама. Она тебя любит. А ты её любишь. И это нормально.
  Ленка стояла и смотрела на угол, за которым скрылось такси. Потом медленно разжала руки, опустила их. И вдруг сказала:
— Я в прошлом году на восьмое марта открытку ей делала. Своими руками. А потом выбросила, потому что подумала — глупо, маленькая ещё.
— Жалко, — сказал Кирилл. — Она бы обрадовалась.
— Знаю, — тихо ответила Ленка. И улыбнулась, но как-то криво, через силу.
  Она пошла домой, не оборачиваясь. И никто из компании не сказал ни слова, хотя каждый думал о своём.
  Пашка думал о том, как в прошлом году на День защитника Отечества хотел нарисовать папе открытку, но вместо этого сказал: «Ну чё, с праздником». И папа кивнул, и всё. А открытку так и не нарисовал.
  Влад думал о том, что когда родители приходят с работы, он делает вид, что смотрит телевизор, и только краем глаза следит, как мама устало снимает пальто. И не подходит. Никогда не подходит.
  А Даня думал о том, что прошлой зимой, когда бабушка болела, мама плакала на кухне, а он сидел в своей комнате и делал вид, что не слышит. Потому что если бы он вышел — что бы он сказал? Что бы сделал?
  Они разошлись по домам. И только Серёжка-Рыжий, самый младший, подошёл к Кириллу и спросил в лоб:
— Кир, а почему они все такие? Ну, стесняются?
— Не знаю, — честно ответил Кирилл. — Наверное, им кажется, что если покажешь, что любишь — станешь слабым. А они не хотят быть слабыми.
— А я хочу быть слабым? — спросил Серёжка.
— Нет, — улыбнулся Кирилл. — Ты просто нормальный.

                Глава III

  Зимой они играли в хоккей во дворе — воротами служили два кирпича, клюшками — палки, шайбой — пластиковая крышка. Пашка был за главного, раздавал указания, иногда ругался, но беззлобно. Кирилл играл плохо — он вообще был неспортивный, зато всегда выходил на лёд, даже когда было холодно, и никто его не гнал.
  В тот день ударил мороз под тридцать. Они играли, пока не замерзли совсем, и забились в подъезд погреться. Стояли в тамбуре, дышали на руки, стучали валенками.
— Мороз такой, что мать, наверное, волнуется, — сказал Влад, глядя на часы. — Мне через полчаса домой.
— Испугался? — усмехнулся Пашка.
— Не испугался, — буркнул Влад. — Просто… она же переживает.
— Твоя мать всегда переживает, — заметил Даня. — Помню, в прошлом году ты до восьми гулял, она всех соседей на уши подняла.
— Ну и что? — огрызнулся Влад. — У неё работа нервная.
— У всех работа нервная, — вставила Ленка, которая оттаяла и снова стала язвительной. — Моя вон вообще в командировках постоянно. И ничего, я же не жалуюсь.
— Жалуешься, — неожиданно сказал Кирилл. — Просто по-другому. Ты на неё злишься, что уезжает. Это тоже жалоба, только скрытая.
  Ленка открыла рот, чтобы возмутиться, но закрыла. Потому что он был прав. Она злилась. Всю осень злилась, а когда мама вернулась из командировки, Ленка демонстративно не вышла встречать, сидела в наушниках и делала вид, что не слышит. И мама потом долго ходила по квартире, прибиралась, вздыхала, но ничего не сказала.
— А ты, — сказал Кирилл, глядя на Влада, — ты ведь на самом деле хочешь прийти домой пораньше. Чтобы мама не волновалась. Просто стесняешься в этом признаться.
— Не стесняюсь я! — Влад покраснел. — Просто… она же достаёт со своей заботой. Я уже большой.
— Тебе десять лет, — напомнил Кирилл.
— И что? Десять — это почти взрослый.
— Взрослые тоже переживают, когда их родители волнуются, — сказал Кирилл. — Просто они не стесняются это показывать. Или стесняются, но уже меньше.
— Откуда ты знаешь, что взрослые чувствуют? — спросил Пашка с интересом. — Тебе же девять.
— Я за людьми смотрю, — пожал плечами Кирилл. — И читаю. В книгах всё написано. Только мы читаем и думаем — это про кого-то другого, а это про нас.
— Про нас? — переспросил Даня. — Какие книги?
— Ну, «Маленький принц», например. Там взрослые странные, а дети их не понимают. А на самом деле дети тоже странные. Они делают вид, что им всё равно, а им не всё равно.
  В тамбуре стало тихо. Только батарея гудела где-то наверху.
— Слушай, Кирилл, — сказал Пашка, и голос у него был непривычно мягкий, без обычной ленивой усмешки. — А ты сам-то… ты не стесняешься? Вообще?
— Стесняюсь, конечно, — Кирилл удивился. — Я же человек. Просто я стесняюсь другого. Я стесняюсь, когда делаю что-то нечестное. Или когда обижаю кого-то. А любить — не стесняюсь.
— И что, тебе не страшно? — спросил Серёжка-Рыжий, который всё это время слушал, раскрыв рот.
— Страшно, — признался Кирилл. — Страшно, что мама заболеет. Или что папа не вернётся с работы. Или что вы со мной дружить перестанете. Но это же не значит, что я должен притворяться, будто мне всё равно. Если мне всё равно — это значит, я умер.
  Они стояли в тёмном тамбуре, и мороз пробирался сквозь щели в двери, но никто не спешил домой. Каждый думал о своём.
  Влад вдруг вспомнил, как в прошлом году мама пришла с работы, упала на диван и сказала: «Сынок, я так устала». А он сказал: «А я тут при чём?» И ушёл в свою комнату. Ему было тогда девять. Ему было стыдно, что он так сказал. Но он никогда в этом не признавался.
  Даня вспомнил, как в пятом классе одноклассники смеялись над ним, потому что он на 8 Марта принёс маме самодельную открытку. «Маменькин сынок», — дразнили его. Он больше никогда не делал открыток.
  Пашка вспомнил, как в двенадцать лет, провожая отца в командировку, отвернулся, когда тот хотел его обнять. Сказал: «Ладно, бывай». И отец ушёл. А через три месяца отца не стало. Инфаркт. И Пашка до сих пор помнил, как стоял тогда в прихожей, чувствовал спиной отцовскую руку, которая так и не легла на плечо. И ничего нельзя было исправить.
— Ладно, — сказал Пашка, первым нарушая молчание. — По домам. А то замёрзнем тут.
  Они вышли из подъезда. Мороз всё так же щипал щёки, снег скрипел под ногами, из окон лился жёлтый тёплый свет.
— Кир, — окликнул Пашка, когда все уже расходились. — А ты… ты правда думаешь, что это нормально — любить?
— Правда, — сказал Кирилл. — А ты думаешь, что нет?
  Пашка помолчал. Потом усмехнулся, но как-то по-новому, не как обычно.
— Не знаю, — сказал он. — Может, и нормально. Только поздно уже.
— Не поздно, — тихо сказал Кирилл. — Никогда не поздно.
  Пашка ничего не ответил, махнул рукой и пошёл к своему подъезду. Но перед дверью остановился, обернулся и посмотрел на окна. На четвёртом этаже горел свет — мама ждала его с ужином.
  Он вошёл, поднялся по лестнице, открыл дверь своим ключом.
— Сынок, ты замёрз? — спросила мама из кухни. — Садись есть, я суп согрела.
— Сейчас, — сказал Пашка и вдруг подошёл к ней. Просто подошёл и встал рядом. Не обнял, нет — он ещё не умел, не привык. Но он стоял и смотрел, как она мешает суп, как морщинки собрались у глаз, как руки у неё тёплые и родные.
— Ты чего? — спросила мама, обернувшись.
— Ничего, — сказал Пашка. — Спасибо. За суп.
  Мама улыбнулась, и Пашка увидел, как у неё заблестели глаза. Он отвернулся, пошёл мыть руки, и в ванной постоял минуту, глядя на своё отражение. Оно было красное, замёрзшее, с мокрыми ресницами.
«Нормально, — подумал он. — Это нормально».

                Глава IV

  Прошло восемнадцать лет.
  Их двор снесли — на его месте построили паркинг и новый жилой комплекс с подземной парковкой. Тополя спилили, качели увезли на металлолом. Даже номеров домов тех не осталось — всё застроили, заасфальтировали, облагородили.
  Они разлетелись кто куда. Пашка, которого теперь все звали Павлом Сергеевичем, работал водителем большегрузов, колесил по трассам, видел страну от Калининграда до Владивостока. В кабине у него висела фотография отца — та самая, где отец молодой, в армейской форме, улыбается. Павел купил рамку и повесил над зеркалом заднего вида. Он никому не объяснял, зачем она там, просто знал, что так надо.
  Ленка — Елена Викторовна — стала архитектором. Спроектировала несколько жилых комплексов, один из которых построили в их районе, на месте старых пятиэтажек. Когда она ехала по городу и видела свои дома, она всегда думала о том дворе. И каждый раз обещала себе съездить, посмотреть, но всё не было времени.
  У неё была дочь, Маша, восемь лет. И каждое утро Ленка слышала, как Маша говорит: «Мама, я тебя люблю». Сказала бы она так в восемь лет? Нет. Она бы промолчала. Или сказала бы «ага». А мама её тогда уходила на работу и думала: «Вырастет — поймёт».
  Ленка теперь понимала. Слишком хорошо понимала.
  Даня, Дмитрий Иванович, преподавал литературу в университете. Докторскую защитил по Серебряному веку, а на первом курсе всегда начинал с «Маленького принца». Студенты посмеивались, но он был непреклонен: «Это не детская сказка, это учебник жизни». И рассказывал им про любовь, про ответственность, про то, что главное глазами не увидишь.
  Иногда он думал о Кирилле и гадал, куда тот пропал. После школы они потеряли друг друга — Кирилл уехал с родителями в другой город, адресов не оставил, в соцсетях не появлялся. Иногда Даня набирал его имя в поисковике, но находил только однофамильцев.
  Влад стал Владиславом Андреевичем, работал в автосервисе, своим мастером. Женился, развёлся, платил алименты на сына, которого видел раз в две недели. И каждый раз, когда сын, маленький, восьмилетний, бросался ему на шею со словами «Папа, я скучал!», Влад не знал, что делать. Он гладил сына по голове, говорил: «Я тоже скучал», и чувствовал, как внутри всё переворачивается.
  Потому что он помнил. Помнил, как сам не бросался. Как стоял в стороне, пока мама разговаривала с соседкой, как делал вид, что не слышит, когда она звала его с балкона. А теперь мама жила далеко, в области, и звонила по воскресеньям. И Влад отвечал коротко: «Всё нормально, мам. У меня всё хорошо». А хотелось сказать совсем другое. Но он не умел.
  Серёжка-Рыжий, Сергей, стал врачом, педиатром. Детским доктором, которого любили маленькие пациенты, потому что он умел с ними разговаривать — не сверху вниз, а по-человечески. И каждому испуганному ребёнку он говорил: «Ты молодец, что не боишься. А если страшно — это тоже нормально». И дети доверяли ему.
  Сергей женился, у него родились двойняшки, и каждый вечер он укладывал их спать, читал книжки, отвечал на миллион «почему». И когда они говорили «папа, я тебя люблю», он отвечал: «И я вас люблю». И не стеснялся.

                Глава V

  Перелом случился в один год, хотя никто из них не знал друг о друге.
  У Павла умерла мать. Сердечная недостаточность, быстро, в больнице. Он успел приехать, когда она была ещё в сознании. Сидел у койки, держал её руку — сухую, тёплую, в синих венах — и не мог вымолвить ни слова.
— Сынок, — сказала мать слабым голосом. — Ты не переживай. Всё будет хорошо.
— Мам, — сказал Павел. И замолчал. В горле стоял ком, он чувствовал, как дрожат губы, и ничего не мог с собой сделать.
— Я знаю, — сказала мать. — Я всё знаю. Ты не говори.
  Она закрыла глаза. А Павел сидел и сжимал её руку, и думал о том, что за всю жизнь он ни разу не сказал ей «я тебя люблю». Ни разу. Он носил ей цветы на восьмое марта и дни рождения, он помогал деньгами, он приезжал, когда мог, но слова — эти слова — он так и не произнёс.
  Она умерла на следующее утро. И Павел остался сидеть на том же стуле, с той же её рукой в своей, и чувствовал, как из него уходит что-то важное, что нельзя вернуть.
  Через три месяца он разобрал её квартиру. В ящике комода, среди старых фотографий, он нашёл рисунок. Карандаш, немного акварели, бумага пожелтела по краям. На рисунке был нарисован дом, двор, дерево, и два человечка — большой и маленький. Подпись детским почерком: «Подарок маме. 7 лет».
  Павел не помнил, чтобы рисовал это. А может, и рисовал. Просто забыл. Или застеснялся тогда и не отдал.
  Он сел на пол посреди комнаты, держа рисунок в руках, и заплакал. Взрослый мужчина, сорока с лишним лет, с бородой, в рабочей куртке, сидел на полу и плакал, как тот семилетний мальчик, который не отдал маме рисунок.
  «Нормально, — подумал он вдруг сквозь слёзы. — Это нормально. Плакать — нормально. Любить — нормально. Стыдиться нечего».
  Он вспомнил тот вечер в тамбуре, Кирилла, его светлые глаза и слова: «Любить — это нормально. Просто мы стесняемся почему-то». И подумал: как же он был прав. Как же он был прав.
  А Ленка осознала другое. Она проектировала очередной жилой комплекс и вдруг поняла, что делает то же самое, что делала её мать — работает с утра до ночи, чтобы у дочери было всё. И дочь растёт, и уже начинает отстраняться, уже говорит: «Мама, ты опять занята», уже не бросается на шею, когда Ленка приходит домой.
  Она вспомнила, как сама в тринадцать лет стояла во дворе, провожая мать в командировку, как сжимала губы, чтобы не заплакать, и как Кирилл подошёл и сказал: «Она же вернётся». И про открытку, которую выбросила. И про то, что мама хотела обнять, а она не дала.
  В тот вечер Ленка пришла домой раньше обычного. Маша сидела за уроками, нахмурив лоб, выводила палочки в прописях.
— Мам, смотри, у меня получается? — спросила она, поднимая голову.
  Ленка подошла, посмотрела. Потом обняла дочь. Просто обняла, крепко, как не обнимала давно, потому что всё казалось, что Маша уже большая, что не надо, что это лишнее.
— Мам, ты чего? — удивилась Маша.
— Ничего, — сказала Ленка. — Просто люблю тебя.
— Я тебя тоже, — сказала Маша и обняла в ответ.
  И Ленка, закрыв глаза, вдруг поняла, что это, наверное, самый важный момент в её жизни за последние годы.
  Дане пришло письмо. Обычное бумажное письмо, которое он получил на кафедре и долго вертел в руках, не понимая, от кого. Потом вскрыл.
  Внутри был листок в клеточку, сложенный вчетверо. Почерк детский, небрежный, с кляксами.
  «Привет, Даня. Это Серёжка-Рыжий. Помнишь меня? Я нашёл твой адрес через универ. Пишу, потому что вспомнил один разговор. Мы тогда стояли в подъезде, и Кирилл говорил про книги, что они про нас. Я тогда не понял. А теперь понял. Я детям книжки читаю, и иногда плачу. Сам не знаю почему. Наверное, потому что они про нас. Как ты? Я в порядке. Жена, дети, работа. А Кирилла так и не нашёл. Может, ты знаешь? Напиши, если что. Твой Серёга.»
  Даня перечитал письмо три раза. Потом достал с полки «Маленького принца» — старое издание, ещё школьное, с потрёпанной обложкой. Открыл на том месте, где Маленький принц говорит лису: «Я ищу людей. А что это такое — люди?»
  Лис отвечает: «Люди? У них есть ружья, и они охотятся. Это очень неприятно. А ещё они выращивают кур. Только этим они и хороши. Ты ищешь кур?»
  Нет, подумал Даня. Люди не только это. Люди — это те, кто стесняется любить. Кто делает вид, что им всё равно. Кто не говорит главных слов, пока не поздно. А потом поздно.
  Он взял ручку и начал писать ответ Серёжке. А в конце добавил: «Кирилла я не нашёл. Но может, его и не надо искать. Может, он живёт в каждом из нас. Просто мы его не слушали».
  Влад осознал по-своему. У него начались проблемы с бизнесом — партнёр подвёл, кредиты нависли, пришлось продать машину, которую он собирал пять лет. Он сидел на кухне в съёмной квартире, перед ним лежали неоплаченные счета, и он чувствовал себя ничтожеством.
  В тот момент позвонила мать. Из области, как всегда по воскресеньям.
— Сынок, как дела?
— Нормально, мам, — сказал он. И вдруг не смог продолжать. Комок в горле, как тогда, в детстве, когда он не хотел, чтобы она волновалась.
— Сынок, — сказала мать. — Я же чувствую. Что случилось?
  И Влад рассказал. Всё. Про бизнес, про долги, про то, что боится, что не справится, что сына теперь реже видит, что чувствует себя неудачником. Рассказал — и замер, ожидая осуждения, нотаций, того самого «а я тебе говорила».
   А мать помолчала и сказала:
— Сынок, ты справишься. Я в тебя верю. И если надо — приеду, помогу, чем смогу. Ты только не молчи. Я же мать, я всё пойму.
  Влад сидел и слушал её голос — тёплый, спокойный, такой родной — и вдруг вспомнил, как в детстве он стеснялся её поцелуев на людях, отстранялся, когда она поправляла ему шапку. Как стеснялся признаться, что скучает, когда она на работе. Как стеснялся сказать «я тебя люблю».
— Мам, — сказал он. — Я тебя люблю.
  Тишина в трубке. Потом всхлип.
— Я тебя тоже, сынок. Я тебя очень люблю.
  И Влад, взрослый мужчина, разведённый, с долгами и съёмной квартирой, почувствовал, как с плеч сваливается что-то тяжёлое. Не все долги, не проблемы, а что-то другое. То, что он носил в себе с детства.

                Глава VI

  Они встретились через год. Случайно — на кладбище. Павел приехал на могилу матери, привёз цветы, прибрался. И увидел Ленку — она стояла у ограды, смотрела на памятник, где было выбито: «Мама и бабушка».
  Они узнали друг друга сразу, хотя прошло больше двадцати лет. Павел — крупный, седой, с морщинами на лице от ветра и солнца. Ленка — строгая, с короткой стрижкой, в дорогом пальто, но глаза — те же самые, насмешливые.
— Ленка? — спросил он неуверенно.
— Пашка? — Она прищурилась. — Боже, ты…
— Старый, — усмехнулся он. — Знаю.
  Они постояли молча. Потом Ленка сказала:
— Я маму похоронила в прошлом году.
— А я маму, — ответил Павел. — Год назад.
— Тяжело, — сказала Ленка. И добавила: — Знаешь, я всё думаю о том времени. О дворе. О нас.
— Я тоже, — сказал Павел. — Особенно об одном разговоре. Про любовь. И про то, что стыдиться нечего.
— Кирилл, — кивнула Ленка. — Я тоже его вспоминаю. Он ведь прав был.
— Он всегда был прав, — сказал Павел. — А мы не слушали.
  Они помолчали. Потом Ленка достала телефон, показала фотографию — девочка, восемь лет, с бантами, улыбается.
— Моя дочь, — сказала она. — Каждое утро говорит, что любит меня. И я ей отвечаю. Не стесняюсь.
— Молодец, — сказал Павел. — Правильно.
— А у тебя есть дети?
— Нет, — он покачал головой. — Не сложилось. Но я племянников балую. И говорю им. Всё говорю. Что люблю, что горжусь. Они сначала удивлялись, а теперь привыкли.
  Ленка улыбнулась. Потом вдруг сказала:
— А знаешь, я школу вспоминаю. Ненавидела её так, что каждое утро начиналось с войны. А сейчас… сейчас я понимаю, что это было лучшее время. Не потому что легко, а потому что… потому что мы были вместе. Потому что мы были детьми. Потому что всё было впереди.
— Я тоже, — признался Павел. — Я сейчас езжу по трассам, смотрю на школьные автобусы, на детей с портфелями, и думаю — дурак я был. Школа, учителя, уроки — это же не наказание было. Это была жизнь. Настоящая. А я ненавидел.
— Мы все ненавидели, — сказала Ленка. — Потому что не понимали.
  Они постояли ещё немного. Потом Павел достал из кармана бумажник, вынул старую фотографию — тот самый рисунок, который нашёл в мамином комоде. Он его отреставрировал, вставил в рамку и носил с собой.
— Смотри, — сказал он. — Я это нарисовал, когда мне было семь. Мама сохранила.
  Ленка посмотрела на рисунок — двор, дерево, два человечка. И вдруг заплакала. Не стесняясь, не вытирая слёз, просто стояла и плакала, как тринадцатилетняя девочка, которая провожала маму в командировку.
— Нормально, — сказал Павел. — Это нормально.
  Ленка засмеялась сквозь слёзы.
— Ты теперь как Кирилл, — сказала она. — Тоже умный стал.
— Поздно, — вздохнул Павел. — Но лучше поздно, чем никогда.

                Глава VII

  Через месяц они собрались все вместе. Павел, Ленка, Даня, Влад, Серёжка-Рыжий. Сняли столик в кафе, сидели, пили чай, говорили.
— А помнишь, как Кирилл сказал, что не все родители могут купить дорогую вещь, и это не значит, что они не любят? — вспомнил Влад.
— Помню, — кивнул Даня. — Я тогда обижался на родителей, что они мне телефон не купили, как у всех. А теперь я сам отец, и я понимаю.
— Я тоже, — сказал Серёжка. — Я сейчас детям говорю: не в телефоне счастье. А они не верят. И я их понимаю. Я сам не верил.
— А помнишь, как он про школу говорил? — спросила Ленка. — Что это не наказание, а время, которое нельзя вернуть.
— Я бы сейчас всё отдал, — сказал Павел, — чтобы снова сидеть за партой. Чтобы учительница вызвала к доске. Чтобы… чтобы ничего ещё не случилось. Чтобы мама была жива.
— И я, — тихо сказал Влад. — Я бы сейчас в школу пошёл. И уроки бы делал. И не ныл бы.
  Они помолчали. За окном кафе шёл снег, падал на асфальт, таял. В городе зажигались фонари, люди спешили по домам, к тёплым квартирам, к тем, кто их ждал.
— А где сейчас Кирилл? — спросил Серёжка. — Вы знаете?
  Никто не знал. Они искали, но не нашли. Кто-то сказал, что он уехал с родителями в другой город, кто-то — что живёт за границей, кто-то — что работает учителем в маленькой школе где-то в глубинке. Никто не знал точно.
— Может, его и не надо искать, — сказал Даня, повторяя свои слова из письма. — Может, он уже сказал всё, что нужно было сказать. А мы просто не слушали.
— Мы слушали, — возразила Ленка. — Просто не понимали. А теперь поняли.
— Поняли, — согласился Павел. — Теперь поняли.
  Они вышли из кафе, когда стемнело. Снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым. Павел посмотрел на небо — такое же, как тогда, в детстве, когда они сидели на скамейке у подъезда номер шесть.
— Детство, — сказал он. — Оказывается, это были лучшие годы. А мы торопились стать взрослыми.
— Мы были дураками, — усмехнулась Ленка.
— Детьми, — поправил Даня. — Мы были детьми. И это нормально.
  Они разошлись по домам. Влад шёл и думал о сыне, о том, что завтра воскресенье, и он заберёт его к себе, и они пойдут в парк, и он скажет ему всё, что должен сказать отец сыну. И не будет стесняться.
  Ленка ехала в метро и смотрела на молодых девчонок с рюкзаками, наушниками, с независимым видом. И хотела сказать им: «Не торопитесь. Всё успеете. Обнимите маму, пока она рядом. Скажите ей, что любите. Не ждите, когда будет поздно». Но она молчала. Потому что знала — они всё равно не поймут. Как не понимали они.
  Даня пришёл домой, достал с полки «Маленького принца» и открыл на последней странице. «Будь таким, как я. Посмотри на небо и спроси себя: жив ли тот барашек, съел ли он цветок? И ты увидишь, как всё изменится…»
  Он закрыл книгу, подошёл к окну. За окном падал снег, и в этом снеге ему вдруг почудился двор, тополя, ржавые качели, и мальчик со светлыми глазами, который сидел на скамейке и говорил:
— Любить — это нормально. Просто мы стесняемся.
  И Даня улыбнулся.
«Ничего, — подумал он. — Теперь не стесняемся».
  На следующий день он купил большой букет цветов и поехал к маме. Она жила в пригороде, в маленьком доме с печным отоплением. Он вошёл, обнял её, поцеловал в щёку, сказал: «Мама, я тебя люблю».
  Мама заплакала. И Даня не вытирал её слёз. Он просто стоял и держал её за руку, такую же тёплую, как в детстве.
— Мам, — сказал он. — Прости меня. За всё.
— За что, сынок? — удивилась мама.
— За то, что стеснялся. За то, что не говорил. За то, что думал, будто быть взрослым — это не любить.
   Мама покачала головой.
— Глупый ты, — сказала она. — Взрослым быть — это уметь любить. По-настоящему. Не стесняясь. Это самое трудное и самое главное.
— Знаю, — сказал Даня. — Теперь знаю.
  Они сидели на кухне, пили чай с вареньем, и за окном падал снег. Такой же, как тогда, много лет назад, в обычном дворе обычного города, где группа детей, которые так спешили стать взрослыми, наконец поняли, что детство — это не то, что нужно перерасти. Это то, что нужно сохранить в себе. Навсегда.
  И где-то, возможно, в другом городе, в другом дворе, сидел на скамейке мальчик со светлыми глазами и говорил своим друзьям:
— Любить — это нормально. Не стесняйтесь. У вас вся жизнь впереди, но детство будет только раз. Цените его. Потому что потом, когда вы станете взрослыми, вы поймёте: это были лучшие годы. И вы будете вспоминать их с теплом. Не торопитесь. Всё успеете.
  Но они, конечно, не слушали. Потому что они были детьми. А дети всегда торопятся стать взрослыми.
  Но это ничего. Они поймут. Потом.