Комедийная хоромина

драма в 2-х частях




место действия: Москва и Балтика
время действия: 1670-72 г. г.




действующие лица:

АЛЕКСЕЙ Михайлович, царь
НАТАЛЬЯ Кирилловна
МАТВЕЕВ Артамон Сергеевич, боярин
ГРЕГОРИ Иоганн Готфрид, пастор
ЭЛИЗАБЕТ, его супруга
ШТАДЕН фон Клаус, офицер
АННА Поульсен, оперная примадонна








Часть 1


СЦЕНА 1. День. Горница в доме Матвеева. Входит Грегори с тетрадкой в руке, осматривается. Из противоположной двери входит Наталья.

НАТАЛЬЯ. Святой отец, добрый день.
ГРЕГОРИ. Здравствуйте.
НАТАЛЬЯ. Артамон Сергеевич приказали сказать, что будут с минуты на минуты. Я — Наталья Нарышкина, дальняя родственница боярина Матвеева. Да чего уж, нахлебница!
ГРЕГОРИ. Пастор Грегори, Иоганн Готфрид.
НАТАЛЬЯ. Я знаю! Сама напросилась стать на посылках, чтоб увидеть вас, я так люблю театр! И я просто в восторге от ваших пьес!
ГРЕГОРИ. О, я польщён.
НАТАЛЬЯ. Правда, видела всего одну постановку, но читала все три комедии, что просил у вас Артамон Сергеевич.
ГРЕГОРИ. Теперь принёс четвёртую.
НАТАЛЬЯ. Я знаю! Ночью же и прочитаю, грядёт чудная ночь! «Орфей и Эвридика»?
ГРЕГОРИ. Верно.
НАТАЛЬЯ. Правда ли, что это чуть ли не самый популярный сюжет на европейском театре?
ГРЕГОРИ. Пожалуй.
НАТАЛЬЯ. Вы видели?
ГРЕГОРИ. Трижды. В последний раз в Дрездене, накануне ординации в пасторы, девять лет назад, госпожа. До того в Йельском университете, где готовился к защите диссертации по богословию. А впервые в Швеции, когда прибыл туда новобранцем с офицерским патентом. С тех пор всех моих театральных впечатлений — только школьные представления в школе при нашей кирхе святых Петра и Павла в немецкой слободе. Но что поделаешь, Москва — город особенный.
НАТАЛЬЯ. Ни театров, ни школ.
ГРЕГОРИ. Что ж, всему свой черёд и на всё воля государя.
НАТАЛЬЯ. И патриарха.
ГРЕГОРИ. О, да, православная религия имеет свой взгляд как на образование, так и на театр. Московия — уникальная держава, ни на что не похожая. Я люблю вашу страну.
НАТАЛЬЯ. А родину разве нет?
ГРЕГОРИ. Да, конечно! От пят до макушки, я – германец.
НАТАЛЬЯ. Значит, не любите Москву. Нельзя иметь двух матерей, даже если одна из них молочная, родина всегда одна. Думаю, вы любите своё дело, как всякий германец, службу цените, обожаете школу, театр, а нас вы просто уважаете. Как-то так?
ГРЕГОРИ. Пожалуй. И всё же чувства мои к Московии чрезвычайно положительные…
НАТАЛЬЯ. Я читала ваши стихи о нас. У Артамона Сергеевича оказалась книжка, что издана в Штутгарте. Там все верши о Московии. Поэзия неродной речи малодоступна восприятию, но понять можно. Читая, я вам верила, господин Грегори. Хотя, говорят, поэт не всегда столь же хорош, как человек, и, бывает, неприличен. Но вам я доверяю.
ГРЕГОРИ. Какая вы непростая! А посмотришь, вроде красавица, кажется, что большего не надо, а присмотришься — ба, да тут ещё и умница, и прозорливая душа. 
НАТАЛЬЯ. Ежели случится, расскажете мне про ту постановку «Эвридики»?
ГРЕГОРИ. Для вас с радостью припомню, а так даже теперь и подготовлюсь к рассказу. Вы изрядно владеете нашей речью, госпожа.
НАТАЛЬЯ. Мне многое интересно! Порою хочется самой сочинить стишок, а-то и песню. Но без страданий, встреч, приключений, думаю, нельзя браться за перо, так?
ГРЕГОРИ. Для стихов необязательно, для драматургии жизненный опыт — основополагающее средство, иначе ложь и бред сиречь грех.
НАТАЛЬЯ. Любознательность для девицы не лучшая черта, так можно вовек не выйти замуж. Признаться, жаль, что замужество - роковая женская необходимость, век бы путешествовала, читала, рассуждала, мечтала... Только ради бога не выдайте!
ГРЕГОРИ. Я — священник, исповедей не разглашаю по определению.
НАТАЛЬЯ. Кому же сами исповедуетесь?
ГРЕГОРИ. Любимой супруге.
НАТАЛЬЯ. Ой ли!
ГРЕГОРИ. Личных тайн не имею, дабы в душе моей всегда был простор и уют для прихожан.

Входит Матвеев.

МАТВЕЕВ. Иван Григорьевич, приветствую. Прости, зарапортовался, сегодня представление делаю для своих. Придёшь?
ГРЕГОРИ. Рад бы, да слишком много дел. Однако, благодарю.
МАТВЕЕВ. Наташа, ступай.
НАТАЛЬЯ. Прощайте, святой отец! (Уходит.)
ГРЕГОРИ (вослед). Всех благ!
МАТВЕЕВ. Вот дура девка, в сердце православия лютеранского попа святым отцом называть. Прости, Иван Григорьевич, неуклюже пошутил.
ГРЕГОРИ (подавая тетрадку). Вот пьеса, что вы заказывали.
МАТВЕЕВ (взяв тетрадку). Отлично! «Орфей и Эвридика». Замечательно. А только, святой отец, разве ж я заказывал?
ГРЕГОРИ. Как же, ваша милость?
МАТВЕЕВ. Не заказывал, а попросил сочинить. Чувствуешь разницу?
ГРЕГОРИ. Как не чувствовать, чувствительность — моя профессия.
МАТВЕЕВ. Наталка-то, шебутная, как пацанка, ей-богу. С такой натуральностью без ограничений бить ей битой мужем ежедневно. Притом, что замуж её ещё выдать надо, двадцать лет дурёхе, красива, образована, а вот ведь нескладуха, её ровесницы уже по трое детей имеют да по трое любовников, не считая троих мужей, что сами же со свету и сжили, а эта всё по книжным полкам носом водит. А какая песельница!.. закачаешься. Танцорка – просто бес на капище, всё живое сметает, всё мёртвое поднимает. Просто чудо - девица. Но без мужа женщин не бывает, без мужа она существо даже и не женское вовсе. Не так ли, пастор Грегори?
ГРЕГОРИ. Нашли, у кого справки навести.
МАТВЕЕВ. Ничего, выдадим, хоть и седьмая вода на киселе, однако же, свой человек. Ну, благодарю за отзывчивость и несомненный твой талант, за сим прошу простить, дела.
ГРЕГОРИ. Господин Матвеев, что же относительно челобитной доктора Блументроста…
МАТВЕЕВ. Челобитными, прости, не занимаюсь, я ж не царь, а так — боярин, и медики по моему Малороссийскому приказу не проходят.
ГРЕГОРИ. Как же так…
МАТВЕЕВ. А кто он тебе доктор этот?
ГРЕГОРИ. Да я ж вам разъяснял, муж моей матери, прибывший на Москву с семьёй, по оговору был лишён…
МАТВЕЕВ. Да-да, припоминаю. Может быть, может быть. А за пьесу спасибо! Прощай.
ГРЕГОРИ. Бог с вами. Всего доброго, боярин. (Уходит.)
МАТВЕЕВ. Ишь ты, обиделся как будто… Смешной, думал, я ему заказ оплачу. (Открыв тетрадку.) Нет... не может быть! Вот немчура, провёл! А ведь наверняка был с собой перевод, как знал, что не заплачу. Лютеранская бестия! И что мне самому переводить? Я поэт вам тут, что ли... Да мне подумать только и тебя не только, что на Москве, нигде не станет, как не было, вместе с твоей семьёй. Понаехали, кормишь их, поишь, даже разговариваешь, как с людьми, а они, мол, деньгу гони. Обойдётесь, не дома! Был бы, как когда-то, воякой, жил бы у нас кум королю, а так знай своё место, что мне принадлежит, а ты на нём до той поры, покуда мне на жалко...

Входит Алексей.

АЛЕКСЕЙ. Прости, брат, без спросу…
МАТВЕЕВ. Ты же сегодня не намеревался.
АЛЕКСЕЙ. Решил всё же побывать на представлении. Помешал?
МАТВЕЕВ. Обижаешь!
АЛЕКСЕЙ. Не шуми. Намедни просил ты родственнице своей Наталье Нарышкиной жениха подыскать. Когда начнёшь?
МАТВЕЕВ. Про что ты, не понял…
АЛЕКСЕЙ. Про спектакль.
МАТВЕЕВ. Да как прикажешь.
АЛЕКСЕЙ.  Так я нашёл.
МАТВЕЕВ. Что нашёл?
АЛЕКСЕЙ. Что за тетрадка?
МАТВЕЕВ. Да пьеска тут одна, проситель как раз перед тобой был.
АЛЕКСЕЙ. Жениха нашёл. Дай-ка глянуть.
МАТВЕЕВ (подавая тетрадку). По-немецки писано.
АЛЕКСЕЙ. Что ж я, по-твоему, совсем отупел от власти, что языки позабывал?
МАТВЕЕВ. Да нет, конечно, и шпрехаешь ты, и спикаешь, как на родном.
АЛЕКСЕЙ. А чего не спрашиваешь, кто жених.
МАТВЕЕВ. Скажи.
АЛЕКСЕЙ. Ты на немецком собрался представление делать, для кого?
МАТВЕЕВ. Да нет, просто при авторе не заглянул в тетрадь, а он немец.
АЛЕКСЕЙ. И немец взял плату?
МАТВЕЕВ. Естественно, какой немец откажется от живой деньги, а бояре всегда платят по счетам, и Матвеев, сам знаешь, не скареда. Так кто же?
АЛЕКСЕЙ. Я.
МАТВЕЕВ. Я — про жениха, государь, спросил.
АЛЕКСЕЙ. Я.
МАТВЕЕВ. На немецкий перешёл?
АЛЕКСЕЙ. Я — жених.
МАТВЕЕВ. Ну, наконец-то! А-то совсем ты замордовал душу свою вдовецкую. И кого нам ждать на троне рядом с тобой, государь?
АЛЕКСЕЙ. А вроде не дурак. Я — жених, невеста — твоя Наталья Кирилловна Нарышкина. Ферштейст ду? (Читает в тетрадке.) «Орфей и Эвридика». Про любовь — это хорошо. Только игры эти с живыми и мёртвыми — адски опасные забавы. Автор — непроходимый немец или же, может быть, всё же перетолмачить? Так заплати и вся любовь. Небось, зажал гонорар, вот и получил подлинник. Эй, онемел? Чего таращишься, впервые видимся? Эк, тебя пришпилило, осолбенел. Пора, верно, уже и представление начать, а-то на троне хватятся, ещё передерутся за престолонаследие, а я, такой, возвращаюсь и ну волосы всем рвать и плетью охаживать. Да не мучься ты, Артамон, выскажись. Забудь, что царь решил сватов к тебе заслать, вспомни, что мы с детства друзья закадычные. Тёма, как бы ты сказал в те годы?
МАТВЕЕВ. Лёшик, ты в уме!?
АЛЕКСЕЙ. Обнаглел, как с царём разговариваешь!?
МАТВЕЕВ. Уже никак.
АЛЕКСЕЙ. И сник, друзяка! Юмор, что ли, потерял?
МАТВЕЕВ. Ты в каком месте пошутил, где ты — Лёшик или где — Алексей Михайлович?
АЛЕКСЕЙ. Наталья Кирилловна приглашена?
МАТВЕЕВ. Конечно.
АЛЕКСЕЙ. А меня не пригласил, опять царю пришлось напрашиваться к боярину в гости.
МАТВЕЕВ. Величество, ты всерьёз насчёт женитьбы?
АЛЕКСЕЙ. Ежели ты не против.
МАТВЕЕВ. Ой, да ладно тебе издеваться над бедным подданным.
АЛЕКСЕЙ. Обожаю, когда ты мне говоришь: «Лёшик». Мамашу вспоминаю. Скажи-ка?
МАТВЕЕВ. Лёшик.
АЛЕКСЕЙ. Как думаешь, Наталья пойдёт за меня с чистым сердцем или по приказу?
МАТВЕЕВ. Большая разница.
АЛЕКСЕЙ. Для меня большая, я — не мальчик, и надеюсь последние мои годы подадут мне настоящую радость. Радости хочу, Тёма, настоящей живой радости. Обнимемся! (Обняв Матвеева.) Пойдём, насладимся комедией.
МАТВЕЕВ. С ума сойти с тобой…
АЛЕКСЕЙ. Со мной с ума пусть сходит Наталья, а ты меня брось лапать, не баба. 


СЦЕНА 2. Двор перед домом пастора. Входит Штаден, садится на завалинку.

ШТАДЕН. Весна тёплая, как мама.

В окне появляется Элизабет.

ЭЛИЗАБЕТ. Умеете вы сказать, господин фон Штаден. Иоганн ещё в кирхе.
ШТАДЕН. Добрый день.
ЭЛИЗАБЕТ. Скорее, утро. Но всё равно доброе. Ежели, конечно, вы не принесли плохую весть.
ШТАДЕН. По времени, конечно, пришёл рано, у вас во дворе погреться одна радость.
ЭЛИЗАБЕТ. Покушаете?
ШТАДЕН. Спасибо, нет. Но ежели подадите в окно кусок вашего потрясающего пирога, не откажусь приложиться. Настоящий солдат ни за что не откажется от домашней пищи, хоть бы было уже и некуда.
ЭЛИЗАБЕТ. Так что с вестью?
ШТАДЕН. Всё своим чередом, госпожа Элизабет, никаких туч я не нагоню.
ЭЛИЗАБЕТ. Хорошо, тогда я вас потрясу.
ШТАДЕН. Чем же?
ЭЛИЗАБЕТ. Куском потрясающего пирога. (Исчезает в доме.)
ШТАДЕН. Хорошо-то… бог мой…

С улицы входит Грегори.

ГРЕГОРИ. Думаешь, я для тебя организую отдельную службу?
ШТАДЕН. Боярин Матвеев призвал, прости, что пропустил твою очередную великую проповедь. И откуда в тебе талант оратора? Я понимаю, если бы ты родился наёмным убийцей, что вполне логично для сына аптекаря, но нет, ты заставляешь хотеть жить. Зачем-то. Зачем?
ГРЕГОРИ. Боярин Матвеев прислал тебя ко мне?
ШТАДЕН. Так точно.

В окне появляется Элизабет.

ЭЛИЗАБЕТ. Иоганн, тоже подать пирога?
ГРЕГОРИ. Мать моя, я же давно не военный, чтоб питаться, где попало, у меня есть дом, стол, стул.
ЭЛИЗАБЕТ. Молодец, правильный мужчина, Ваня, ты мне с каждым днём всё больше нравишься. (Исчезает в доме.)
ГРЕГОРИ. Я не Ваня!
ШТАДЕН. Завтра отправляюсь в Курляндию, в основном по делам рекрутинга. Но главная моя задача привезти театральную труппу.
ГРЕГОРИ. Я – Иоганн! Имя моё вот такое! Не смей из меня делать местного, я здесь приезжий, моя родина там, где я родился, а не там, где мне деньги платят.
ЭЛИЗАБЕТ (выглянув). Не пыли, здесь все свои. Ваня. (Исчезает.)
ГРЕГОРИ. Вредная тётка!
ШТАДЕН. Главная моя задача, говорю, привезти театральную труппу.
ГРЕГОРИ. Шутишь.
ШТАДЕН. Ты во всей Московии единственный специалист в данном вопросе.
ГРЕГОРИ. Ух, ты!..

Из дому выходит Элизабет, с подносом: пирог, вино, полотенце.

ЭЛИЗАБЕТ. А вот и я.
ШТАДЕН (Грегори). Нужны твои рекомендации с подробными комментариями, знаешь ведь, я в театре ничего не смыслю, кроме, разве что театра военных действий.
ЭЛИЗАБЕТ. Прошу. (Подаёт поднос Штадену.)
ШТАДЕН (принимая поднос). Пиршество!
ЭЛИЗАБЕТ. Кусок пирога, глоток вина — пиршество?
ШТАДЕН. Благодарю! Много ли надо обыкновенному солдату.
ГРЕГОРИ. Офицер — не солдат, его не прокормить.
ШТАДЕН. Ой, да ладно тебе, давно ли сам из нас.
ЭЛИЗАБЕТ. Могу я присесть?
ГРЕГОРИ. Клаус?
ШТАДЕН. Военных тайн я выдавать не намерен, так что, без проблем.
ГРЕГОРИ. Присаживайся.
ЭЛИЗАБЕТ. Я так поняла, что Матвеев вновь что-то от тебя хочет и опять даром, раз подсылает твоего друга?
ГРЕГОРИ. Лизхен, не нагнетай.
ШТАДЕН. Боярин только намекнул, а я, по любому, обратился бы к вашему супругу, госпожа Элизабет, как к эксперту; не привык, знаете ли, исполнять обязанности тяп-ляп, я, видите ли, германец.
ЭЛИЗАБЕТ. Иоганн?
ГРЕГОРИ. Что?
ЭЛИЗАБЕТ. Надеюсь, ты не станешь в очередной раз вестись на боярские забавы.
ГРЕГОРИ. Во-первых, не забавы, во-вторых, моих трудов никто не требует, всего лишь совет соплеменнику и земляку. И, в-третьих, определись уже с одним из моих имён, нельзя же морочить голову супругу, негуманно.
ЭЛИЗАБЕТ. Иоганн, подумай…
ГРЕГОРИ. И, в-четвёртых, женщина, не бери на себя лишнего.
ЭЛИЗАБЕТ. Я — лишняя!? Что ж, господин пастор, нам ещё предстоит встретиться под одной крышей, стоит тебе только вернуться с подносом. Всего доброго, господин фон Штаден, добрый путь отсюда, привет родине. (Уходит в дом.)
ШТАДЕН. Грозная жена — залог крепости семейного очага.
ГРЕГОРИ. Главное, покладистый муж, остальное само срастётся.
ШТАДЕН. Божественный пирог.
ГРЕГОРИ. Предположительно, в Риге можешь застать труппу директора Иоганна Фельтона. И это будет высший класс! В любом случае, по Прибалтике гастролирует множество трупп, бери любую, не ошибёшься, в театральной глухомани всё пойдёт на ура. В Московии никто слыхом не слыхивал, что такое театр. Ну, кроме Их Величеств да боярина Артамона Сергеевича. Но запомни, директор Фельтон лучший в мире!
ШТАДЕН. В двух словах обрисуй, пожалуйста, покуда я кушаю.
ГРЕГОРИ. Уроженец Галле. Учился в Лейпциге, где сильнейшие традиции студенческих театров, там и вышел впервые на сцену, в пьесе Корнеля «Полиевкт».
ШТАДЕН. Не мельчи, Грегори, в общем и целом.
ГРЕГОРИ. Получив степень магистра, отмахнулся от науки и собрал труппу. Основой репертуара стали его собственные переводы Шекспира и Мольера, плюс немного испанщины и итальянщины, в положительном смысле слов. Успех – его второе имя. Саксонский герцог Иоганн-Георг II предложил ему место при своём дворе, положив по 150 флоринов жалованья, которое сам же вскоре поднял до 200.
ШТАДЕН. Ого!
ГРЕГОРИ. Настоящий артист ценится не по размеру жалованья, но по количеству пришедших на представление людей.
ЭЛИЗАБЕТ (из окна). У священников так же, нас не религия кормит, но прихожане.
ШТАДЕН. Разве не всё на свете есть Бог?
ЭЛИЗАБЕТ. Так я же не говорю про веру, я говорю про религию. А Бог – что ж, он, конечно, всех накормит, потом догонит и даст столько добавки, что только успевай поворачиваться. (Исчезает в окне.)
ШТАДЕН. Сколько ж в твой супруге язвительности! Не скучаешь.
ГРЕГОРИ. Потому маэстро Фельтон, при подписании контракта, оговорил право выезда на гастроли. Понимаешь? То есть, в Дрездене труппа обязуется играть по большим праздникам, а в иное время путешествует: Лейпциг, Нюрнберг, Бреславль, Франкфурт, далее везде. Рига – само собой.
ШТАДЕН. Всё понял. Спасибо. С Курляндии приказал начать и Матвеев.
ГРЕГОРИ. И ещё. У Фельтона есть тёща, ни много, ни мало, примадонна оперы Копенгагена, звать Анна Поульсен. Понимаешь?
ШТАДЕН. Опера-то нам зачем?
ГРЕГОРИ. Затем, что ни один зять не устоит перед желанием тёщи.
ШТАДЕН. А, понял. Не поспоришь. Ну, совсем спасибо, спасибище! Пойду.
ГРЕГОРИ. Наелся?
ШТАДЕН. Разве чудом можно наестся. Завтра выезжаю. В Ригу, так в Ригу.
ГРЕГОРИ. Там много родни и партнёров у наших кукуевцев, собери приветы.
ШТАДЕН. Ага, понадают с воз, тащись потом, а у меня времени нет. Тебе что-то нужно там?
ГРЕГОРИ. Нет.
ШТАДЕН. Благодарю, друг. Не понимаю одного, почему боярин тебе не заказал пьесу.
ГРЕГОРИ. Он мне не заплатил уже дважды, третьего раза я не допущу, понимает, алчная бестия.
ШТАДЕН. Ну, и дурак. Впрочем, как и многие здесь денежные мешки, не любят развязываться, как будто деньги могут быть ценнее товара.
ЭЛИЗАБЕТ (из окна). Царю перед царицей выставиться надо, как всякому петуху перед курочкой, да перед всем птичьим двором. Для форса ему, конечно, заграницу подай. Дальше простая арифметика, господин Штаден. Труппа стоит два гульдена, а боярин скажет царю, что двенадцать, не считая проездных да представительских расходов. Царь отсыпет из казны, сколько сказано, по-свойски чуток накинет. Боярин денюжку в мошну, кто ж его проверять станет. Далее, офицер, ваши проблемы, договаривайтесь на полученную вами сумму, да чтоб отчётность была, боярин лично проверят, не любят они воровства да мошенничества, ох, как не любят. Ну, а не хватит, так из своего кармана добавите, потому, как не выгорит дело, так сгорите вы, причём, живьём.
ШТАДЕН. Бог наказывает не за то, что обманул, а за то, что знал, что обман – грех, но всё одно обманул.
ГРЕГОРИ. Не наше дело, мы здесь в гостях.
ШТАДЕН. Амэн. И всё же лично я уповаю на справедливость Господа. Да ведь и приказ для военного – закон. Прощай, друг. Всех благ, госпожа Элизабет! (Уходит.)
ГРЕГОРИ. Бывай.
ЭЛИЗАБЕТ. Эй, Ваня-Готфрид, домой! (Исчезает в окне.)
ГРЕГОРИ. Вот паршивица, её день не задастся, ежели она супруга не уязвит. Обожаю! Театр Москве нужен. Лучшего образования человеку не дано, а без образования человеку, как человеку без Бога, не быть. Мудрый государь Алексей Михайлович, знает своё дело, уважаю. Жаль, не я первым покажу театр на Москве, ну, да бог с нами, всё хорошо, лишь бы на пользу. Иду, Лизхен, лечу, порхаю! (Уходит в дом.)


СЦЕНА 3. Кремлёвские палаты. Матвеев пьёт кофе. Входит Наталья.

НАТАЛЬЯ. Дядюшка!
МАТВЕЕВ. Государыня.
НАТАЛЬЯ. Я мельком, однако, скоро вернусь. Как на духу, государь приказал привезти сюда театр?
МАТВЕЕВ. Наталья Кирилловна…
НАТАЛЬЯ. Будьте проще, Артамон Сергеевич, пожалуйста.
МАТВЕЕВ. Наташа, это же сюрприз.
НАТАЛЬЯ. Короче!
МАТВЕЕВ. Да.
НАТАЛЬЯ. И?
МАТВЕЕВ. Ждём. Предварительный договор подписан, все довольны, аж прыгают от радости.
НАТАЛЬЯ. Так они будут ли?
МАТВЕЕВ. Должны быть.
НАТАЛЬЯ. Уверены? Как на духу, боярин!
МАТВЕЕВ. Без утайки, скажу, не знаю, надеюсь, молюсь.
НАТАЛЬЯ. Точно, так и делайте, мой-то посуровел, может, рассердиться, ежели не сложится. С кем договор?
МАТВЕЕВ. Было письмо, что вроде бы сговорились с неким Фельтоном.
НАТАЛЬЯ. Да ладно!? Ого.
МАТВЕЕВ. Что, так серьёзно?
НАТАЛЬЯ. Серьёзней не бывает.
МАТВЕЕВ. Ещё и опера будет, с Фельтоном тёща приедет, датская примадонна.
НАТАЛЬЯ. Ах, так среди них женщина есть, да ещё и опытная. Не приедут.
МАТВЕЕВ. Да брось! Любой актёр за копейку удавится.
НАТАЛЬЯ. Удавиться может, может удавить, но свободу ни за какие деньги не променяют, или они не актёры, а подделка нам здесь не нужна.
МАТВЕЕВ. Наталья Кирилловна, как сама?
НАТАЛЬЯ. Ой-да беремена и беремена, всё своим чередом. Фельтон не приедет. Увидите, никто не согласиться ехать в Московию.
МАТВЕЕВ. С чего бы! Мы же платим кучу денег, гостеприимнее нашего двора в мире не сыскать, у нас здесь первейшие мастера во вснх мыслимых и немысльмых ремёслах Европы трудятся. С чего не приедут?
НАТАЛЬЯ. Репутация.
МАТВЕЕВ. Не понял…
НАТАЛЬЯ. Вспомните хотя бы Максима Грека или, что ещё круче, графа Вольдемара.
МАТВЕЕВ. Да ну нет, не настолько же. Да плевать на репутацию, что она Москве? Богачу ли переживать за одиночество. Как жили, так и далее поживём, пока всех врагов не убьём или сами не умрём.
НАТАЛЬЯ. Вот бы Алексею Михайловичу послушать ваши речи…
МАТВЕЕВ. Да я ж не свою позицию озвучил, Наташа, я тут как бы посол боярский. Ты же меня знаешь, и государь…
НАТАЛЬЯ. Что ж вы сразу пастора Грегори не привлекли?
МАТВЕЕВ. Наталья Кирилловна, матушка, я привлекаю то, что приказано привлечь.
НАТАЛЬЯ. Со мной обсудили бы.
МАТВЕЕВ. Да как-то… так-то… зачем же…
НАТАЛЬЯ. Ответственности боитесь.
МАТВЕЕВ. Просто не хотел беспокоить женщину на сносях! Ну, да, и бережённого Бог бережёт.
НАТАЛЬЯ. Ну-ну. Мне ведь не вашей головы жалко, дядюшка, а праздника без театра.
МАТВЕЕВ. Жили без театров и проживём, при всём моём личном уважении. Ох, это боярство из меня выскакивает, как чёрт из табакерки, не доглядел...
НАТАЛЬЯ. Выкорчёвывать надо азиатчину-то, Артамон Сергеевич, и не только из других, себя-то в таком деле забывать нельзя, иначе с другими не получится. (Уходит.)
МАТВЕЕВ. Кофе остыл, небось. Вот же, какою стала, просто ураган, налетела, попытала, швырнула и дальше себе летит, а тут думай.

Входит Алексей.

АЛЕКСЕЙ. Тёма, патриарх вот-вот будет. Старообрядцы опять что-то задумали. Есть у тебя идеи?
МАТВЕЕВ. Как не быть, не одна, да только все кровавые.
АЛЕКСЕЙ. Ну, таких мне не очень надо, кровопускателей у трона пруд пруди.

Входит Наталья.

НАТАЛЬЯ. Алёша!
АЛЕКСЕЙ. Наташенька! Что ж ты не лежишь!
НАТАЛЬЯ. Да лежала-лежала, а голова ничем не занята, мысли разные измучили. Ты хоть помнишь, что мы сейчас идём пузо моё мерять?
АЛЕКСЕЙ. Такое не забудешь. Растём, Артамон Сергеевич, в полный рост!
МАТВЕЕВ. Дай Бог, дай Бог, чтоб наследник здоровее здорового был.
НАТАЛЬЯ. Перестаньте, дядюшка, какой из нашего сыночка наследник, тут от первого брака очередь выстроилась, не до нас, с Петрушей.
АЛЕКСЕЙ. Эй, ребята, царь ещё сам жив-здоров.
НАТАЛЬЯ. Слава Богу!
МАТВЕЕВ. Многие лета государю! Так мне пойти или дожидаться?
АЛЕКСЕЙ. Дождись.
НАТАЛЬЯ. И хоть ты что тут делай, а главной мыслью бьётся в уме театр.
АЛЕКСЕЙ. Чего?
НАТАЛЬЯ. Ты же говорил, на рождение сына любую просьбу матери исполнишь.
АЛЕКСЕЙ. И?
НАТАЛЬЯ. Прикажи, любый мой, пусть пастор Иоганн Готфрид Грегори представит нам сценическое действо. Комедию!  А? Что-нибудь из Библии, лучше из Ветхого Завета, скажем, книгу Эсфирь, чтоб и патриарх не смог отказать в такой радости, да ещё и благословить.
АЛЕКСЕЙ. Стоп-стоп-стоп, дай очухаться.
НАТАЛЬЯ. Пойдём, по пути растолкую, что да как.
АЛЕКСЕЙ. Тёма?..
МАТВЕЕВ. Сам знаешь, Лёшик, у беременных всегда найдётся, чем изумить родных и близких, одна надежда: всё прошло, пройдёт и это.
НАТАЛЬЯ. Вы, Артамон Сергеевич, надейтесь, конечно, но притом не плошайте.
АЛЕКСЕЙ. Пастор Грегори – это тот, который всё образование в своей школе подаёт через театральное действие?
НАТАЛЬЯ. Да!
АЛЕКСЕЙ. Рождение царского сына и школьный театр – не мелковато ли?
НАТАЛЬЯ. Своё ценить надо, своих выдвигать, а не разбрасывать казну по иностранным рукам загребущим. Так?
АЛЕКСЕЙ. Ну, так-то бы да, но пастор – немец.
НАМТАЛЬЯ. Немец-то наш.
АЛЕКСЕЙ. Ты только вообрази, сколько на Москве разных посольств, сколько ещё прибудет, и ведь все, как назло, заядлые театралы, а мы им лютеранского попа? Да и где взять актёров?
НАТАЛЬЯ. Идём-идём, ненаглядный, Петруша так пинается, всю утробу мне разорвёт. Я же не командую, я предполагаю, обсудим, пощупаем со всех сторон, рассмотрим со всех точек зрения… (Уводит Алексея.)
МАТВЕЕВ. Чёртова девка… и ведь как хитра же! А такая была тихоня, никому не нужная… Зато теперь царица на всю катушку, только держись. Ну, что, боярин, за близкую дружбу с царской четой платить приходится каждым днём собственной жизни. Что ж, главное, не продешевить, но важнее не обанкротиться. (Уходит.)
 

СЦЕНА 4. Берег Балтики. Под зонтиком в кресле сидит Анна, встаёт, идёт к кромке, распевается. Входит Штаден.

ШТАДЕН. Госпожа Поульсен.
АННА. Клаус.
ШТАДЕН. Фрау…
АННА. Дивное море! Летом просто сказка. Погода всегда нежная, хоть и с придурью. Главное, не входить в воду слишком далеко, дно песчаное, затянет, ахнуть не успеешь, и ты – русалка. Или русалки исключительно речные чудовища? Не спорь, они точно чудовища, потому что истинное чудо – это я. Ну, может быть, кто-то ещё, бывает, встречаются, но точно не на сцене…
ШТАДЕН. Анна…
АННА. Знаешь, почему я чудо? Потому что живая. Меня даже потрогать можно, ежели, понятно, позволю. Клаус, тебе сегодня снова будет позволено многое из твоих вожделений, хотя и не всё, но позже, а теперь мне надо сделать школу.
ШТАДЕН. Школу?
АННА. Так я называю комплекс ежедневных вокальных упражнений, на основе которых, собственно, и строится моё выдающееся оперное искусство. Да что там выдающееся, чаще всего оно просто великое.
ШТАДЕН. Госпожа Поульсен!
АННА. Примадонной можно стать и не обладая вокальными и артистическими возможностями, как у меня, но невозможно долго оставаться на вершине без владения самим ремеслом, как таковым. А что есть ремесло? Это и есть школа. А что есть величие? Это школьное мастерство плюс божий дар. Стоит однажды услышать меня на театре, а также увидеть, ведь я не просто вокалистка, я – актриса…
ШТАДЕН. Хватит!
АННА. Офицер!
ШТАДЕН. Прошу прощения, но у меня нет времени. Мы договаривались, что сегодня выезжаем. Однако, на место сбора никто не явился. И мне пришлось заняться самым реальным сыском, чтобы выяснить твоё местонахождение.
АННА. Все знают, что межсезонье я провожу на Курляндском взморье, вдали дальней от города.
ШТАДЕН. Что происходит!?
АННА. Ты можешь объяснить причину, по которой сына короля Дании полтора года не выпускали из Москвы?
ШТАДЕН. Что?
АННА. Можешь?
ШТАДЕН. Не понимаю в принципе, о чём речь.
АННА. Граф Вольдемар Шлезвиг-Голштинский был приглашён московской короной для сватовства к царевне Ирине, дочери Михаила Фёдоровича.
ШТАДЕН. Ах, это…
АННА. Щедрости московитов не было границ, поселили в роскошном дворце, окружили заботой, но даже невесты не показали, мол, такая традиция.
ШТАДЕН. Аннушка, свет мой…
АННА. Вот-вот. А главное, его, гостя, пусть и лютеранского вероисповедания, но гостя!.. усиленно склоняли к принятию православия, объяснив, что жить ему придётся в Москве, где члену царской фамилии лучше всего принадлежать к доминирующей религии.
ШТАДЕН. Не понимаю, наше дело-то здесь при чём!
АННА. Не перебивать! У графа Вольдемара были свои планы, своё видение личной судьбы, он же не раб, собирался уехать с молодой женой в Шлезвиг-Голштинию, назначенную ему в управление родным отцом, а вовсе не жить в зятьях московского царя, но главное, он не желал менять веру!
ШТАДЕН. Вера у христиан одна, религии разные, чего за них цепляться.
АННА. Германец!
ШТАДЕН. Я религию не менял.
АННА. Граф сделал какие-то там династические уступки, касаемые своих будущих детей, но московиты упорствовали. Граф объявил об отказе от сватовства и вернуться домой, но как бы не так, его тупо не отпустили! Графа, сына короля другой страны! Так прямо и сказали, мол, чтоб не было сраму русской короне в иных странах.
ШТАДЕН. Отпустили же.
АННА. Но когда и как! Граф делал неоднократные попытки побега, его отлавливали и возвращали. Напоминаю: графа, сына короля другой страны!
ШТАДЕН. От морганатического брака.
АННА. Что это меняет? Или это было секретом? Даже назревание крупного международного скандала не образумливало московитов, упёрлись. А в ответных письмах врали, что граф сам желает жить в Москве. Вашим дворянам даже в ум не могло прийти, что человеку просто не хочется жить у них, что человеку претит золотая клетка, что у человека может быть своя душа, не московская, и душа велит человеку быть самим собой и дома!
ШТАДЕН. Царь Алексей Михайлович отпустил же принца.
АННА. Нет, не тот ракурс, офицер. Чем всё сталось бы, не умри царь Михаил? Да ведь и как уехал граф. Новый царь Алексей поговорил с ним, разрешил отъезд, обещал отпустить с почестями, но принц, полтора года проживший у них принудительно, не дожидаясь даров и экскортов, просто улетел из Московии, отправив благодарственное письмо уже с дороги.
ШТАДЕН. Нет времени, госпожа Поульсен! Надо ехать…
АННА. Могу добавить не столь общеизвестную историю полуторавековой давности, когда в Москве и царей-то ещё не было. Пригласили учёного монаха Максима Грека для исправления богослужебных книг, да заперли до конца дней его в монастыре.
ШТАДЕН. Теперь он православный святой, между прочим.
АННА. О, опять речь о золотой клетке?
ШТАДЕН. Птице всё равно, какая клетка, золотая или ржавая, ежели она птица, то, по любому, будет петь, как миленькая, лишь бы петь, вот и вся суть артиста. Как, впрочем, любого ремесленника, хоть пахаря, хоть солдата.
АННА. Как написал Мольер:
«Печальные цепи позорного рабства порвите,
Что носите вы, в суете и грехах погрязая;
Служенье высокое взять на себя поспешите,
Его посылает Царица небес пресвятая.
Теперь вы живёте, послушны страстей лишь веленью,
Здесь Бог вас научит обуздывать ваши желанья...
Путь прежний к геенне, а новый ведёт вас к спасенью. —
Ужели, о смертные, в выборе есть колебанья?»
Мы – не птицы, господин фон Штаден, мы – люди, и ржавчину от золота отличим. А ещё мы - артисты, нас и за полноправных людей-то не везде держат, а в Москве вообще понятия не имеют, кто такие артисты, тем более, профессиональные. Там и театра-то никогда не бывало. С нами могут сделать, что угодно и кто угодно.
ШТАДЕН. Государь…
АННА. Не ври, Клаус. И никогда не ручайся за монарха, у него своё зрение, он видит нечто такое, что видит, возможно, грандиозное, только простые люди и даже непростые, при том, необязательно попадают в поле монаршего зрения.
ШТАДЕН. Анна.
АННА. Мы не едем. Господин Фельтон должен был объявить вам о расторжении предварительного контракта и вернуть выданный аванс.
ШТАДЕН. Объявил. Вернул.
АННА. Тогда зачем же было меня тревожить?
ШТАДЕН. Хотел увидеть твои прекрасные глаза, Анюта. Знаешь ли, есть такой цветок, называется «анютины глазки».
АННА. Дело решено, господин офицер.
ШТАДЕН. Давай, перерешим, дорогая. Ты себе представить не можешь, какие блага ждут там вашу труппу, а ты там будешь…
АННА. Просто королева? Слыхала. И принц Вольдемар слышал, и, думаю, святой Грек. Кончено. Счастливый путь.
ШТАДЕН. Мне конец.
АННА. Прости, ты сам выбрал воинскую долю. А мы, артисты, выбрали свободу. Каждому своё.
ШТАДЕН. Человек, конечно, не птица, но в клетке он запоёт, как миленький, в клетке и соловей зачирикает, и воробей запоёт, потому что прикажут.
АННА. Что, прости?
ШТАДЕН. Хотел поглядеть на Анютины глазки, а увидел бесстыжие зенки. (Уходит.)
АННА. Фи, солдафон! А жаль, мужчина-то славный. Так-так… Человек в клетке? Ох, не дай бог. Фельтон! В город, надо спешить в город! (Кричит.) Лошадей! (Убегает.)







Часть 2

СЦЕНА 5. Лето. В саду подле кирхи на Кукуе. Грегори ладит скамью, распевая псалом. Входит Матвеев.

МАТВЕЕВ. Давненько не бывал на Кукуе. Не помешаю?
ГРЕГОРИ. Доброе утро, господин Матвеев.
МАТВЕЕВ. Удивил?
ГРЕГОРИ. Да…
МАТВЕЕВ. Пришлось зачистить от людей территорию, не серчай на мою охрану.
ГРЕГОРИ. Да я-то что, а люди наши спокойный народ, выдержанный.
МАТВЕЕВ. Посуесловим или к делу?
ГРЕГОРИ. Я-то, если не возражаете, продолжу ладить скамью, к вечерней службе надо успеть, а вы поступайте, как желаете, руки ушам не помеха.
МАТВЕЕВ. Очень уж ты метафоричен, пастор, неуютно чувствовать себя твоим собеседником. Кирха твоя красавица. Люблю надёжные строения, в крепости их истинная прекрасность, само совершенство. Наталья Кирилловна родила наследника, слышал, конечно?
ГРЕГОРИ. Что родила сына, знаю, но что наследника – не слышал. Петром назвали?
МАТВЕЕВ. Точно так. Камень. Краеугольный камень будущей империи.
ГРЕГОРИ. Бог в помощь, ежели решено.
МАТВЕЕВ. Государь решил порадовать молодую мать, приказал устроить театральное представление. Слышал что?
ГРЕГОРИ. Господин офицер фон Штаден заходил перед отъездом для консультации. И что, есть новости?
МАТВЕЕВ. Всё путём, поп, всё путём. Договорился он там с неким Фельтоном.
ГРЕГОРИ. О! Он лучший.
МАТВЕЕВ. Но. Когда ты успел запудрить ум Наталье Кирилловне?
ГРЕГОРИ. Кто такая?
МАТВЕЕВ. Царица!
ГРЕГОРИ. Ах, вон что. Вы же сами прислали её побыть со мной до вашего прихода, в нашу с вами последнюю встречу по поводу заказанной вами пьесы.
МАТВЕЕВ. Которая оказалась без перевода.
ГРЕГОРИ. Так ведь и заказ оказался без оплаты, притом, что исполнен.
МАТВЕЕВ. Понятно. Выходит, два года не виделись. И вот опять. Государыня попросила устроить ей спектакль, в качестве подарка на рождение первенца. Она же не знала, что супруг ей уже подготовил тот же сюрприз. Государь своего секрета раскрыть не захотел, потому указал исполнить прихоть. Надо написать пьесу да поставить своими силами, господин пастор. Справишься?
ГРЕГОРИ. Как-то путано выходит… Два представления будет?
МАТВЕЕВ. Да хоть двадцать два, тебе-то, что за дело. Просто скажи, справишься?
ГРЕГОРИ. Конечно, справился бы, да приход требует внимания и ухода, а вы предлагаете мне фактически отстраниться от дел.
МАТВЕЕВ. Не даром же!
ГРЕГОРИ. Кто бы сомневался.
МАТВЕЕВ. А то. Давай-ка, обдумай историю и приходи ко мне домой завтра, чтоб обсудить. Ты понимаешь, что в данном случае будешь иметь дело не с немецкими школьниками на Кукуе, даже не с престолом, а с Московским царством, со всеми его примочками и присосками, включая официальных послов и прочих заезжих иностранных персон. Репутация государства на кону!
ГРЕГОРИ. Репутация – да, вне Москвы репутация имеет значение.
МАТВЕЕВ. Ну, и патриарх, само собой. Без его одобрения, государь не захочет никаких-таких подарков. То есть, надо угодить церковным установкам Московского патриархата. Комедию!  А? Что-нибудь из Библии, лучше из Ветхого Завета, скажем, книгу Эсфирь. Вижу, что уяснил. Плата будет, как ты понимаешь, как за успех, так и за провал.
ГРЕГОРИ. Не сомневаюсь, что оплата провала гарантирована.
МАТВЕЕВ. А так-то мне сегодня уже давно некогда. До завтрашнего утра, сударь.  (Уходит.)
ГРЕГОРИ. Ишь, гордец какой, борони тебя твой ангел от божьей расплаты за спесь.

Из окна кирхи выглядывает Элизабет.

ЭЛИЗАБЕТ. Ничего не говорю, просто решила проветрить помещение.
ГРЕГОРИ. Подслушала?
ЭЛИЗАБЕТ. Дословно.
ГРЕГОРИ. Зачистили территорию, называется.
ЭЛИЗАБЕТ. Послу службы поболтали с женщинами, говорят, миссию твой фон Штаден провалил.
ГРЕГОРИ. О как!
ЭЛИЗАБЕТ. С Фельтоном он слёту договорился, с другими директорами хороводы водить и не стал. Даже в постель певички Поульсен забрался, конечно, для страховки. Но, похоже, не выгорело. Точно неизвестно, как оно, но вроде бы, как именно тёща Фельтона настаивает на отказе, мол, репутация московского престола неустойчива, как-то так.
ГРЕГОРИ. Вот почему боярин лично снизошёл до Кукуя.
ЭЛИЗАБЕТ. Нет, Ваня-Готфрид, думаю, он ещё не в курсе, иначе не вёл бы себя, как петух в курятнике, и кошель с авансом имел бы при себе. Скорее всего, умненькая супружница царя настаивает на запасном варианте. Слыхала, она женщина чрезвычайно разумная, недаром из грязи в князи, среди таких профанов не бывает.
ГРЕГОРИ. То есть, дело серьёзнее, чем я полагал.
ЭЛИЗАБЕТ. Посмотришь завтра на встрече, ежели выложит аванс, значит, слухи верны, если просто ля-ля-ля, значит, не всё так однозначно.
ГРЕГОРИ. Дома обговорим.
ЭЛИЗАБЕТ. Тогда кончай возиться с лавкой, установи и пошли уже обговаривать.
ГРЕГОРИ. Не гони, успеем.
ЭЛИЗАБЕТ. Ну, судьба Натальи Кирилловны действительно напоминает путь Эсфирь. Мардохей, конечно, ассоциируется с Матвеевым. Аман, несомненно, указывает на всесильного дворецкого Богдана Хитрово. Одного не пойму, зачем ты поменял Агасфера на Артаксеркса?
ГРЕГОРИ. Прочитала!?
ЭЛИЗАБЕТ. Радуйся. Любой муж был бы счастлив, что его законная супруга гордится им. Представь, как моё сердце взыграло, когда боярин упомянул книгу Эсфирь. Восторг, конечно, несмотря на то, что я настоятельно рекомендовала тебе впредь не связываться с Матвеевым, но всё же, откуда ты взял, что сочинять надо именно на эту тему и конкретно комедию!?
ГРЕГОРИ. Не смей копаться в моих бумагах!
ЭЛИЗАБЕТ. Не бойся, не сглажу, муж и жена, как известно, одна сатана, хоть бы даже пара и пасторская, прости, Господи.
ГРЕГОРИ. Мастеру не надо знать спроса, мастер спрос сам создаёт.
ЭЛИЗАБЕТ. Буду думать. Боярин возвращается! (Исчезает, закрыв окно.)

Входит Матвеев.

МАТВЕЕВ. Иоганн-Готфрид, дорогой вы мой, запамятовал! (Подаёт набитый кошель.) Вы не заходите, я весь в делах, а ведь вас давно уже ждёт гонорар за прежде сделанное. Вот, примите плату труды, с искренней благодарностью.
ГРЕГОРИ (взяв кошель). Приятно, спасибо. Мне сходить за переводом пьесы?
МАТВЕЕВ. Завтра, уважаемый господин Грегори, всё решим завтра. Ждать?
ГРЕГОРИ. Да.
МАТВЕЕВ. Замечательно. Поработаем вместе ещё раз на новом уровне, высочайшем! Много задач можно решить, устранить многие проблемы вашей родни. Да, немцам непросто в Московии. А ведь мастера-то вы преизрядные! Жду. (Уходит.)

Из окна выглядывает Элизабет.

ЭЛИЗАБЕТ. И утра ждать не пришлось. Кошель-то давай сюда, потеряешь ещё.
ГРЕГОРИ. Похоже, Лизхен, наступает для нас, с тобой, час звезды.
ЭЛИЗАБЕТ. Да, звёздный час!
ГРЕГОРИ. Одна незадача, жена, звёзды ещё и падают.
ЭЛИЗАБЕТ. Ну, так, в основном, в августе.
ГРЕГОРИ. Что?
ЭЛИЗАБЕТ. Назначим представление на осень.
ГРЕГОРИ. А лавка-то готова. Не заметил. Что ж, ненаглядная, вернёмся на землю и займёмся подготовкой к полёту. А там вверх ли, вниз, уж как получится. (Уходит, с лавкой.)
ЭЛИЗАБЕТ. Дорогой мой Грегори, Бог тебе в помощь. Но тревожный узелок в дорогу я, всё же, приготовлю, чтоб и всё было, и не мешало бы улепётывать от расправы. Известное дело: Москва слезам не верит.


СЦЕНА 6. Ночь. Гостиница. В кровати спит Штаден. Входит Анна, зажигает свечи.

АННА.
Когда часы мне говорят, что свет
Потонет скоро в грозной тьме ночной,
Когда фиалки вянет нежный цвет
И темный локон блещет сединой,
Когда листва несется вдоль дорог,
В полдневный зной хранившая стада,
И нам кивает с погребальных дрог
Седых снопов густая борода, -
Я думаю о красоте твоей,
О том, что ей придется отцвести,
Как всем цветам лесов, лугов, полей,
Где новое готовится расти.
Но если смерти серп неумолим,
Оставь потомков, чтобы спорить с ним!

ШТАДЕН (просыпаясь). А? Что!?
АННА. Шекспир. Сонет номер двенадцать – вот, что.
ШТАДЕН. Анна…
АННА. Проспал? Ты проспал такой стих! Мне жаль тебя.
ШТАДЕН (обнаружив себя связанным). Эй! Развяжи!
АННА. Ещё чего, я только-только завязала. С тобой.
ШТАДЕН. Госпожа Поульсен!.. так, так нельзя!
АННА. Очень даже можно, попробуй с кем-нибудь, наберись опыта, покуда кто-нибудь так же не попробовал с тобой.
ШТАДЕН. Я – офицер!
АННА. А я – артистка. И что?
ШТАДЕН. Я понял, понял. Ты приехала за Фельтоном? Я отпущу его.
АННА. Он уже на свободе. Артисты своих не бросают.
ШТАДЕН. О, господи… господи, господи…
АННА. Давай, без истерик.
ШТАДЕН. Зачем же ты здесь?
АННА. Хотела посмотреть в твои бесстыжие глаза.
ШТАДЕН. И что там?
АННА. Тьма.
ШТАДЕН. Мне совестно.
АННА. А мне мерзко. Думала, милуюсь с мужчиной, а вышло, что валялась в грязи. Благо, грязь лечебная. Хорошо, успели перехватить конвой на границе. Так что, Штаден, сдать тебя закону по эту сторону или отпустить на ту в одном исподнем?
ШТАДЕН. Бес попутал. Сам не знаю, как так со мной случилось, что принудил господина Фельдмана ехать со мной.
АННА. Ты похитил человека! Ты, офицер! Фон Штаден, фон!
ШТАДЕН. Виновен! Прости, Господи! Простите, люди! Я был неправ.
АННА. А теперь ты лев?
ШТАДЕН. Не понял.
АННА (гася свечи). Жаль мне тебя, бывший солдат, ты стал мародёром. Живите теперь, как сможете. (Уходит.)
ШТАДЕН. Свет, верни мне свет! Освободите меня! Освободите! Люди… Господи.


СЦЕНА 7. Кремлёвские палаты. Входит Грегори.

ГРЕГОРИ (оглядывая помещение). Бог мой, какой блеск! Я – в Кремле. Сон.

Входит Матвеев.

МАТВЕЕВ. Явь, господин Грегори, явь.
ГРЕГОРИ. Зачем я здесь, Артамон Сергеевич?
МАТВЕЕВ. Недовольны?
ГРЕГОРИ. Что вы! Кому ещё из простых смертных московских немцев довелось оказаться в таком изумительном месте! Но я почти раздавлен.
МАТВЕЕВ. Но-но-но, не сметь, нам ещё предстоит о-го-го чего.

Входит Наталья.

НАТАЛЬЯ. Господин Грегори!
ГРЕГОРИ. Боже… царица… Ваше Величество…
НАТАЛЬЯ. Иоганн-Готфрид, дорогой, я так рада вас видеть! Вы поразили меня вновь! Я и подумать не могла, что можно сочинить такую превосходную пьесу, истинную комедию на библейский сюжет, на уровне самого Мольера!
ГРЕГОРИ. Ваше Величество… я… я потрясён.

Входит Алексей.

АЛЕКСЕЙ. Ага, вот вы все мне и попались, скопом.
ГРЕГОРИ. О, боже…
АЛЕКСЕЙ. Ничего подобного, пастор, я всего лишь царь, до Бога слишком высоко. Во-первых, я рад видеть нормальное человеческое лицо в этом здании, напичканном царедворцами и слугами. Что они из себя представляют, сами знаете, вы – очень тонкий, думающий драматург. Относительно пьесы. Нас впечатлило. Тем более в исполнении моей ненаглядной Натальи Кирилловны, она читала вслух. Как же вовремя я женился, не-то сбежала бы бедная родственница от благодетеля Матвеева, да сделалась бы актёркой на сельских ярмарках, а-то и городских площадях.
НАТАЛЬЯ. Да, жаль, ты лишил меня признания всей московской деревенщины и поклонения жирующего купечества.
АЛЕКСЕЙ. Не надейся, не отпущу, любимая.
НАТАЛЬЯ. Слава Богу, любимый.
АЛЕКСЕЙ. Поймите, господин пастор, Москве нужен не простой домашний спектакль, но театральное действо европейского уровня. Театр – единственное, что осталось от единой древней религии праматери человечества древней Греции, и факт его существования до сих пор считается высшим проявлением божьей милости. Не будем сейчас разбираться в тонкостях, будет время, подискутируем, или просто побеседуем. Хочу вам признаться, что наша династия пришла на Москву надолго, а, может быть, навсегда. Но ещё она должна прийти в Европу. Московии и Европе не жить друг без друга, это очевидно. Главное же, чем мы, Романовы, озабочены на ближайшие годы, это построение империи. Точнее выразиться, мы строим Третий Рим. И ваши труды, как драматурга и первого архитектора театра на Москве, для нас очень и очень важны. Древний Элевсин должен обрести дом на Москве. Хочу объявить, что его святейшество одобрил пьесу и благословил постановку.
МАТВЕЕВ. Ух, ты!
НАТАЛЬЯ. Проникнитесь, господин Иоганн-Готфрид. Вопрос, как театральная игра выглядит с ракурса канонов православия, далеко не праздный для государя православной державы. На Москве теперь запрещены светское пение, танцы и игра на большинстве музыкальных инструментах. Само лицедейство почитается бесовщиной, равной скоморошеству, уже давно запрещённому и заклеймённому церковью по причине безнравственности.
МАТВЕЕВ. Ну, в случае скоморохов сыграло роль то, что они были горазды на похабщину и отчаянную матерщину, за что, господин пастор, ежели вы не знаете, полагается битьё кнутом, а в случае богохульства и урезания языка.
АЛЕКСЕЙ. Патриарх, сославшись на опыт христианских владык, в особенности на Византию, имевших при дворе подобные зрелища, ничего предосудительного и греховного в нашем с вами действии не нашёл. Подготовлен мой Указ об учинении комедии и строительстве здания театра.
ГРЕГОРИ. О, господи…
АЛЕКСЕЙ. Артамон Сергеевич, строительство подчинено тебе.
НАТАЛЬЯ. В Преображенском!
АЛЕКСЕЙ. К октябрю всё должно быть готово, судари мои. Рад знакомству, господин пастор. Мы, с Натальей Кирилловной, в вас не сомневаемся.
НАТАЛЬЯ. И Пётр Алексеевич тоже уверен в успехе предприятия!
ГРЕГОРИ. Пётр Алексеевич?
НАТАЛЬЯ. Наш сынок. Ведь всё это ради него.
АЛЕКСЕЙ. Ради новой империи. Прощайте. Наташа?
НАТАЛЬЯ. Да-да! Артамон Сергеевич, мы справимся! (Уходит с Алексеем.)
МАТВЕЕВ. Ну, вы как?
ГРЕГОРИ. Никак. Меня просто нет.
МАТВЕЕВ. В последний раз говорю: но-но-но! Очень даже есть.
ГРЕГОРИ. Я не справлюсь.
МАТВЕЕВ. А я на что? А божественная сила искусства? Не горюйте, друг мой, небось, не в Париже театры играем, на Москве всё покуда в диковинку.
ГРЕГОРИ. Не хочу! Не смогу… Я боюсь.
МАТВЕЕВ. Пойдёмте ко мне, дорогой мой, поразмыслим над услышанным, глядишь, и медовуха отыщется, а-то и рейнского винца разыщем по сусекам, там, глядишь, и вас найдём, уважаемый пастор Грегори. Думаете, мне не страшно? Нет, не страшно, с вами, попик мой разлюбезный, театрами заниматься я никак не боюсь. Пойдёмте.
ГРЕГОРИ. Смерть за мной пришла… ноги мои не ходят!
МАТВЕЕВ. А мы потихонечку, приставными шажочками, раз-два, три-четыре… вот так. Пошли ноги-то! И дело пойдёт, куда денется. Раз-два, три-четыре. (Уводит Грегори.)
 

СЦЕНА 8. Октябрь. Двор перед домом пастора. Входит Штаден, садится на завалинку.

ШТАДЕН. Осень тёплая, как бабушка.

В окне появляется Элизабет.

ЭЛИЗАБЕТ. Умеете вы сказать, господин фон Штаден.
ШТАДЕН. Госпожа Элизабет! Доброе утро.
ЭЛИЗАБЕТ. Кто знает, кто знает. С возвращением!
ШТАДЕН. Да-да. Иоганн в кирхе?
ЭЛИЗАБЕТ. Что вы, сегодня же семнадцатое октября, представление в Преображенском!
ШТАДЕН. Какое представление?
ЭЛИЗАБЕТ. Вы не в курсе. Театральное!
ШТАДЕН. Я только-только приехал, иду с отчётом. Театральное?
ЭЛИЗАБЕТ. То, за чем вас отправляли, не понадобилось. Наш Иоганн-Готфрид по повелению царя справился с задачей собственными силами.
ШТАДЕН. Праздник состоялся без европейских артистов?
ЭЛИЗАБЕТ. Покуда нет, но вот-вот начнётся.
ШТАДЕН. Бог есть! И я есть. А ведь я шёл, думал под арест, в лучшем случае, в отставку.
ЭЛИЗАБЕТ. Знаем-знаем, слышали.
ШТАДЕН. Не сомневаюсь. Так стыдно, госпожа Элизабет, так стыдно за свой провал. Думаю, из Кукуя надо съехать, такой позор…
ЭЛИЗАБЕТ. Не торопитесь, господин Клаус, вернётся Иоганн, посоветуетесь. А вдруг ещё и успех, всё может так обернуться, что самая буйная фантазия покажется скучной байкой. Причём, для всех, кто так или иначе был связан с этим Артаксерксовым действом.
ШТАДЕН. С чем?
ЭЛИЗАБЕТ. Так пьеса называется. Роскошная, я вам скажу. Тайно побывала на прогоне. Рассказать?
ШТАДЕН. Если не трудно.
ЭЛИЗАБЕТ. Идите в дом.
ШТАДЕН. Если можно, я здесь, на свободе, посижу, в любом помещении мне сейчас дышать нечем.
ЭЛИЗАБЕТ. Погода сегодня славная, бабье лето, что ли. Сейчас выйду. Пирога?
ШТАДЕН. О, да!
ЭЛИЗАБЕТ. А богато как! Что говорить, для представления специальное здание построено! (Исчезает в окне.)
ШТАДЕН. Я спасён. Спасён ли. Прочие же поручения исполнены. Кто мог подумать, что судьба военного может зависеть от поведения каких-то фигляров! Актёришки, паяцы… Нет-нет, так нельзя, фон Штаден. Неужели тебе всё ещё непонятно, что значит театр, особенно в твоей жизни. Научись уже уважать всех!

Из дому выходит Элизабет, с подносом: пирог, вино, полотенце.

ЭЛИЗАБЕТ. А вот и я. Прошу. (Подаёт поднос Штадену.)
ШТАДЕН (принимая поднос). Пиршество!
ЭЛИЗАБЕТ. Так вот. Просторные сени 16 аршин. Стены убраны червчатым и зелёным сукном заграничной выделки. Под ногами топкие ковры, под которыми ещё и войлочная обивка. Все счета и чертежи я же собственными руками переписывала. Высится ряд рундуков, за ними полки полукружием. Места не очень, чтобы удобные, ну, да не на чай пришли, с пирогами, могли бы и не приходить. Впереди же царское место, обитое ярко-красным сукном. Сцена отделена от зала брусом с перилами и скрыта за шпалером на шестидесяти кольцах, раздвижным в обе стороны. Ну, сальные свечи, понятно, горят со всей мочи, как только могут. И тут вступает орган! Начинается действо: «Комедия, как Артаксеркс велел повесить Амана по царицыну челобитью и Мардохеину наученью». Попросту, библейская «Эсфирь». Сцена убрана по бокам ёлками, пол её затянут красным сукном. Задник ярко-голубого цвета – это небо, на которое пошло пятьсот аршин крашенины!
ШТАДЕН. Ух, ты!
ЭЛИЗАБЕТ. А чего мелочиться, небось, из царской казны, да не для себя, а для всей Европы, что собрана для свидетельства перед своими государями, ну, и, разумеется, для личного умственного и духовного развития. Пролог, понятно, славословие монарху. Затем выносятся огромаднейшие рамы першпективного письма. И выходят действующие лица. Масса сусального золота, серебра, мишуры, колокольчиков, поделки типа драгоценные камни, шемаханский шёлк, кружева, ленты… Сама Эсфирь в белом платье с золотыми полосками. Потом царское войско, в латах из белого железа и со щитами того же металла. Сам Артасеркс в венце и в горностаевой мантии. Ну, и так далее, и так далее… Ужас, как потрясает, просто восторженный страх Божий. И такого впечатления на десять часов без перерыва!
ШТАДЕН. Кто ж такое выдержит?
ЭЛИЗАБЕТ. Кто пришёл на царёв театр, тот выдержит. Лишь бы актёры выжили, там столько родственников и друзей!
ШТАДЕН. Хорошо бы, успех.
ЭЛИЗАБЕТ. Успех ли, нет ли, тут как царь решит. А вот пойдёт ли действо царю на пользу, узнаем позже, или по дарам, или по наказанию.
ШТАДЕН. В таком случае, Иоганна сегодня мне не дождаться. Приду завтра, а сейчас – на службу, но совсем уже с другими чувствами. Ещё час назад я ненавидел театр, а теперь на него готов молиться, прости, господи. Оказывается, влияет на жизнь человеческую, очень даже.
ЭЛИЗАБЕТ. Причём, иногда смертельно.
ШТАДЕН. Пирог – чудо. А вы – чудесница. Знаете ли, мне только что, впервые в жизни, так захотелось жить! Благодарю! (Уходит.)
ЭЛИЗАБЕТ. А в Москве иначе нельзя, говорю же: Москва слезам не верит.


СЦЕНА 9. Побережье Балтики. У кромки стоит Грегори. Входит Поульсен.

ПОУЛЬСЕН. Господин пастор!
ГРЕГОРИ. Да, госпожа?
ПОУЛЬСЕН. Я – Анна Поульсен.
ГРЕГОРИ. О! Вы, примадонна!
ПОУЛЬСЕН. Как прослышала о вашем приезде, бросила Копенгаген и на крыльях восхищения прилетала в мою любимую Курляндию; моё «курлы-курлы» вам было слышно?
ГРЕГОРИ. Простите, я весь ушёл в дыхание Балтики.
ПОУЛЬСЕН. Да уж, Балтики у Москвы нет, она наша, и пусть так и останется навсегда.
ГРЕГОРИ. Но откуда вы знаете обо мне?
ПОУЛЬСЕН. Я вас умоляю, господин Грегори, отзвуки вашего триумфа на Москве не кончаются уже более года. Вам, сыну своему, радуется Священная Римская Империя, вы – гордость германцев!
ГРЕГОРИ. Ну, что вы, что вы, что вы!
ПОУЛЬСЕН. Это приговор, клеймо, если угодно на всю вашу оставшуюся жизнь и, надеюсь, посмертие.
ГРЕГОРИ. Да чем же я заслужил…
ПОУЛЬСЕН. Театром, который вы создали! Умудриться поправить репутацию государства одним только спектаклем! Пусть мир думает, что хочет, помнит, что пожелает, но Иоганн Готфрид Грегори – светоч мирового театра, мы, его деятели, теперь точно знаем это и не забудем никогда. Ваш подвиг указал всем отцам всех церквей, всех королей всех государств на силу, мощь и необходимость нашего с вами дела. О, Москва – везучка, она пожнёт то, что посеяли вы. Жаль, что вы не с нами.
ГРЕГОРИ. Госпожа Поульсен, пожалуйста, не делайте из меня того, кем я не являюсь…
ПОУЛЬСЕН. А ещё мне обещали сегодня доставить сборник ваших стихотворений. Не согласитесь ли вы, господин Грегори, прочесть сами, лично ваши творения?
ГРЕГОРИ. Я читал.
ПОУЛЬСЕН. Вслух! Вся труппа директора Фельтона собирается вечером для встречи с вами. Приглашены прочие актёры, литераторы. Едемте! Поймите, я – пиявка, вы, как сын лекаря, понимаете, что отодрать это сложно и не нужно, ибо лечебно. Едем!
ГРЕГОРИ. Я растерян.
ПОУЛЬСЕН. Милый мой Иоганн Готфрид, вся ваша растерянность обретётся вновь в нашем обществе ваших почитателей…
ГРЕГОРИ. Дорогая госпожа Анна, я не создавал театр в европейском понимании. Всё, что создал, это школьный театр. Артаксерксово действо – это начало придворного театра, которое, возможно, пропадёт вместе с его благодетелем.
ПОУЛЬСЕН. Почему Артаксеркс? Ведь в истории Эсфирь действует Агасфер?
ГРЕГОРИ. Не трудно было бы представить реакцию церковных властей на комедию библейских персонажей.
ПОУЛЬСЕН. Вряд ли было бы смешно.
ГРЕГОРИ. Не было бы ни смешно, ни грустно, не было бы ничего и, наверное, меня, во всяком случае, на Москве. Артаксеркс позволил сделать из библейского сюжета светскую комедию.
ПОУЛЬСЕН. Верно!
ГРЕГОРИ. Москве ещё долго не видеть общедоступного театра, не та страна, не тот народ, Москва – сама себе империя.
ПОУЛЬСЕН. И пусть себе, но без нас, без нас. Так интересно с вами пообщаться! Дорогой товарищ, соратник, милый пастор, едемте.
ГРЕГОРИ. Что ж, конечно, нельзя же заставлять ждать людей, когда они ждут.
ПОУЛЬСЕН. Вы слышите? Слышите?
ГРЕГОРИ. Море…
ПОУЛЬСЕН. Нет, прислушайтесь. Это не шум моря, это аплодисменты вам, Иоганн Готфрид Грегори, а в вашем лице всему нашему делу, нашей отчизне – Театру.