Реализм и интернет

Компания Meta (Instagram и Facebook ) признаны экстремистскими организациями и запрещены на территории РФ.


Реализм двойного стандарта прав человека: доступ к интернету между универсальностью и государственным суверенитетом.


Аннотация

В статье предпринимается попытка концептуализации феномена двойных стандартов в международной защите прав человека на примере права доступа к интернету. Автор рассматривает данный феномен через призму политического реализма, противопоставляя либеральную доктрину универсальности прав человека и реалистическую модель международных отношений, где права выступают инструментом внешней политики. На основе анализа резолюции Совета ООН по правам человека 2011 г., закрепившей принцип «те же права в онлайне, что и в офлайне», и современной российской практики введения «белых списков» и массовых отключений связи (2025–2026), автор показывает, как одно и то же действие — ограничение доступа к сети — может квалифицироваться диаметрально противоположно в зависимости от политического контекста. Особое внимание уделяется сравнению подходов России, Китая, США и стран ЕС к регулированию интернета, а также анализу двойных стандартов в международной правозащитной риторике. В работе используются методы сравнительного анализа, дискурс-анализа нормативных актов и теоретического осмысления категории «суверенитет» в контексте современных философских дискуссий о реализме. Автор приходит к выводу, что двойные стандарты являются не отклонением, а имманентной характеристикой современной системы международной защиты прав человека, где отсутствует единый центр принуждения, а права человека становятся полем геополитической борьбы.

Ключевые слова: двойные стандарты, права человека, доступ в интернет, резолюция ООН, «белые списки», суверенитет, политический реализм, цифровой суверенитет, фильтрация контента, международное право, Россия, Китай, США, цензура.


1. Введение: Универсальность, которой нет

3 июня 2011 г. Совет ООН по правам человека принял резолюцию A/HRC/17/L.27/Rev.1, в которой подчеркивалось, что «те же права, которые люди имеют в офлайн-пространстве, должны защищаться и в онлайне» [1]. Этот документ стал важной вехой в дискуссии о признании доступа к интернету одним из базовых условий реализации свободы выражения мнений, права на информацию и участия в общественной жизни. Казалось, что международное сообщество зафиксировало универсальный стандарт, обязательный для всех.

Однако спустя пятнадцать лет практика государств демонстрирует растущий разрыв между декларируемыми принципами и реальными действиями. Особенно наглядно этот разрыв проявляется в феномене двойных стандартов, когда аналогичные меры ограничения доступа к сети оцениваются противоположно в зависимости от того, какое государство их применяет. Если Китай блокирует иностранные соцсети — это «авторитарная цензура», если США вводят ограничения на TikTok — это «национальная безопасность». Если Россия отключает интернет в приграничных регионах — это «нарушение прав человека», если Израиль делает то же самое в секторе Газа — это «контртеррористическая операция».

В качестве эмпирического кейса в статье рассматривается Российская Федерация, где с 2025–2026 гг. введена система «белых списков» и массовых отключений интернета по запросам ФСБ. Анализируется, как эти меры соотносятся с обязательствами, вытекающими из резолюции ООН, и как российская официальная риторика на международных площадках контрастирует с внутриполитической практикой.

Цель статьи — показать, что двойные стандарты в области прав человека не являются случайным сбоем, а представляют собой закономерное следствие реалистической модели международных отношений, где права человека становятся инструментом политики, а не универсальным регулятивом.

Если бы Гюстав Курбе писал картину о современном международном праве, он изобразил бы не стройные колонны универсальных деклараций, а дипломата, который перед камерой цитирует резолюцию ООН, а за закрытыми дверями подписывает распоряжение о блокировке неугодных сайтов. Рядом — судья, который не может обжаловать это решение, потому что ответчик — «государственная тайна». И всё это происходит под сводами здания, где на фасаде выбито: «Все люди рождаются свободными».


2. Теоретическая рамка: реализм и избирательность прав человека

В международно-правовой доктрине традиционно противостоят два подхода. Либеральный (в традиции И. Канта, В. Вильсона) исходит из универсальности прав человека и примата международных договоров над национальным суверенитетом. Реалистический (в традиции Г. Моргентау, Дж. Кеннана, Р. Арона) рассматривает международную систему как арену конкурирующих государственных интересов, где ссылки на права человека часто служат инструментом внешней политики для ослабления неугодных режимов [2, 3].

Ганс Моргентау, основоположник школы политического реализма, писал: «Международная политика, как и всякая политика, есть борьба за власть. Права человека — лишь одна из форм, в которую эта борьба облекается» [2, с. 127]. Для реалиста универсальные нормы — это не более чем риторическое прикрытие для продвижения национальных интересов. Государства используют правозащитную повестку избирательно: поддерживают оппозицию в недружественных странах, закрывают глаза на нарушения в союзных.

Именно реалистическая оптика позволяет объяснить, почему:

· Ограничения доступа в интернет в одних странах называются «защитой национальной безопасности», а в других — «авторитарным подавлением»;
· Резолюции ООН, имеющие рекомендательный характер, применяются выборочно;
· Государства, активно критикующие цензуру за рубежом, внедряют системы фильтрации контента у себя.

Квентин Скиннер, историк концепций, добавляет к этому важный нюанс: язык прав человека обладает «неопределенностью, позволяющей использовать его для легитимации противоположных практик» [4]. Понятия «соразмерность», «необходимость», «общественный порядок» — это пустые означающие, которые каждое государство наполняет своим содержанием.

Двойной стандарт в этой парадигме предстает не как нарушение этики, а как нормативное следствие анархической структуры международных отношений, где отсутствует единый центр принуждения к соблюдению прав человека. Как отмечает Джон Миршаймер, «в мире, где нет мирового правительства, государства вынуждены полагаться на себя, и моральные соображения всегда уступают соображениям выживания» [5].


3. Международно-правовая основа: резолюция ООН 2011 г. и её пределы

Резолюция Совета ООН по правам человека 2011 г. (A/HRC/17/L.27/Rev.1) зафиксировала ряд важных положений [1]:

· признание интернета «ключевым инструментом» для реализации права на свободу выражения мнений;
· призыв к государствам воздерживаться от отключения интернета, за исключением ограниченных случаев, соответствующих международному праву (национальная безопасность, общественный порядок);
· требование, чтобы любые ограничения были «законными, соразмерными и недискриминационными».

Однако резолюция имеет рекомендательный характер. Она не является международным договором и не создаёт юридически обязательных обязательств. Более того, последующие резолюции (например, A/HRC/32/L.20 2016 г.) подтвердили, что государства обладают «широкой дискрецией» в регулировании национальных сегментов интернета [6].

Таким образом, с формально-юридической точки зрения, даже если действия государства противоречат «духу» резолюции, они не влекут автоматической ответственности по международному праву. Это создаёт питательную среду для двойных стандартов: каждое государство само определяет, что является «соразмерным» и «законным» в его контексте.

Специальный докладчик ООН по свободе выражения мнений в своих докладах 2023–2025 гг. неоднократно указывал на «тревожную тенденцию нормализации массовых отключений интернета» [7]. Однако его заключения, как и все заключения мандатариев ООН, носят лишь морально-политический вес. Санкций за их неисполнение не предусмотрено.

4. Российская практика: «белые списки» и правовой режим отключений

С 2025 года в ряде регионов России (Белгородская, Ростовская области, затем Москва, Санкт-Петербург) операторы связи начали вводить так называемые «белые списки» — режим, при котором доступ абонентов ограничивается заранее утверждённым перечнем ресурсов. В список входят [8]:

· государственные сервисы («Госуслуги»);
· отечественные социальные сети («ВКонтакте», «Одноклассники»);
· мессенджер MAX, Rutube, «Яндекс», Ozon, Wildberries;
· отдельные СМИ («Комсомольская правда», «Газета.Ru»).

При этом блокируется доступ к Google, международным социальным сетям (Instagram, Facebook), мессенджерам (Telegram, WhatsApp).

Правовая база:

1. Федеральный закон «О связи» в редакции 2026 г. обязывает операторов по запросу ФСБ приостанавливать оказание услуг связи. Операторы освобождаются от ответственности перед абонентами [9].
2. Порядок и условия отключений определяются нормативными актами, имеющими гриф «для служебного пользования» или «секретно», что исключает их публичное обсуждение и судебный контроль на стадии принятия решений [10].
3. Официальная позиция Минцифры РФ: меры направлены на «защиту базовых нужд граждан» и обеспечение связи в условиях форс-мажора (угроза атак беспилотников, военное положение) [11].

Критический анализ показывает, что:

· критерии включения сайтов в «белый список» не раскрываются;
· обжалование блокировок в суде практически невозможно из-за отсутствия информации о причинах и отсутствия ответчиков (операторы ссылаются на «государственное требование», а ФСБ не является участником гражданского процесса);
· по данным на начало 2026 г., Россия стала мировым лидером по количеству отключений мобильного интернета — ограничения вводятся в среднем в 63 регионах ежедневно [12].

Проект «Сетевые свободы» зафиксировал, что за 2025 год количество запросов на блокировку от силовых структур выросло на 340% по сравнению с 2024 годом [12]. При этом 87% блокировок происходят без судебного решения, на основании «оперативной информации» ФСБ.

Если бы Гюстав Курбе писал картину о российской практике, он изобразил бы не абстрактные схемы фильтрации, а конкретную сцену: в душной комнате без окон сотрудник ФСБ вносит названия сайтов в список, который потом назовут «белым». На столе — стопка законов с грифом «секретно», рядом — телефон, по которому оператору связи приходит команда «отключить». За окном — здание суда, в которое нельзя подать жалобу, потому что ответчика нет, а основания — «для служебного пользования».


5. Двойной стандарт в действии: международная риторика vs внутригосударственная практика

На протяжении последнего десятилетия Россия последовательно выступает на международных площадках (ООН, ОБСЕ) с инициативами по «суверенитету государства в цифровой среде» [13]. Российские делегации критикуют попытки западных стран навязывать свои стандарты управления интернетом, указывая на избирательное применение правозащитной риторики. В частности, российские представители осуждали ограничения доступа к интернету в других государствах, называя их нарушением прав человека.

Однако внедрение «белых списков» внутри страны демонстрирует зеркальную модель: доступ ограничивается по политически мотивированному перечню, без судебного контроля, с засекреченной процедурой. Это создаёт ситуацию, когда:

· на международном уровне постулируется недопустимость разделительных линий и цензуры;
· на национальном уровне создаётся система фильтрации, превосходящая по своей жёсткости многие из тех практик, которые ранее критиковались.

Сравнительный анализ показывает, что подобная избирательность характерна не только для России. Западные государства, в свою очередь, критикуют ограничения в «недружественных» странах, но проявляют лояльность к аналогичным действиям союзников, если те обоснованы соображениями безопасности. Так, в 2024 году США ввели ограничения на TikTok, ссылаясь на угрозу национальной безопасности, — и это было воспринято как легитимная мера. В то же время аналогичные действия Китая в отношении иностранных соцсетей называются «авторитарной цензурой» [14].

6. Сравнительный анализ: Россия, Китай, США, Европа

Для понимания масштабов двойных стандартов необходимо рассмотреть практики разных государств.

Китай — наиболее последовательная система фильтрации. «Великий китайский файрвол» (GFW) блокирует тысячи зарубежных ресурсов, включая Google, Facebook, YouTube. Правовая основа — Закон о кибербезопасности 2017 г. и Закон о защите персональных данных 2021 г. Китайская модель открыто заявляет о «суверенитете в цифровом пространстве» и не скрывает своей цензурной природы [15].

США — модель с высоким уровнем защиты свободы слова в конституционной традиции, но с активным использованием ограничений в сфере национальной безопасности. Закон о патриотизме (Patriot Act) после 9/11 расширил возможности правительства по мониторингу интернет-трафика. В 2024 году был принят Закон о защите американцев от иностранных приложений (Protecting Americans from Foreign Adversary Controlled Applications Act), направленный на запрет TikTok [16]. При этом США критикуют китайскую цензуру, но вводят собственные ограничения, обосновывая их безопасностью.

Европейский союз — модель, ориентированная на регулирование через законодательство. Акт о цифровых услугах (Digital Services Act) 2022 г. и Акт о цифровых рынках (Digital Markets Act) создали механизмы удаления незаконного контента, но с судебным контролем и прозрачностью процедур [17]. Европейский суд по правам человека в ряде решений (например, «Ахмет Йылдырым против Турции», «Дело о блокировке Telegram в России») выработал критерии допустимости ограничений: они должны быть «предусмотрены законом, преследовать легитимную цель и быть необходимыми в демократическом обществе» [18].



Сравнительный анализ подходов к регулированию интернета

Подходы к ограничению доступа к информации и управлению интернет-пространством в России, Китае, США и Европейском союзе кардинально различаются как по методам, так и по правовой природе этих мер.

Россия использует модель, которую часто называют «белыми списками». Режим ограничений здесь характеризуется массовыми отключениями ресурсов, осуществляемыми на основании запросов ФСБ. Правовая система опирается на федеральный закон «О связи», однако ключевые подзаконные акты, регламентирующие процедуру блокировок, имеют гриф «секретно». Это порождает отсутствие судебного контроля de facto: у операторов связи и пользователей нет ответчика для обжалования, а решения не содержат мотивировок. Соответственно, прозрачность системы сведена к нулю, так как списки запрещенных ресурсов засекречены.

Китай выстроил систему вокруг «Великого китайского файрвола» (GFW), ориентированную на блокировку иностранных ресурсов. Правовую основу составляют законы о кибербезопасности и защите данных. Судебный контроль в западном понимании отсутствует — ограничения носят административный характер и не предусматривают независимого судебного пересмотра. Однако, в отличие от России, китайская система обладает частичной прозрачностью: публикуются списки блокировок, а правила работы для бизнеса формально кодифицированы, пусть и с возможностью внесудебной корректировки.

США применяют точечные, но жесткие ограничения, направленные в последнее время на приложения, связанные с «недружественными странами». Правовая база строится на таких актах, как Patriot Act и Protecting Americans from Foreign Adversaries Act. Ключевой особенностью американской модели является высокая степень судебного контроля: решения о блокировках или делистинге приложений могут быть обжалованы в судах, которые нередко встают на сторону бизнеса. Прозрачность оценивается как частичная — процессы сопровождаются публичными слушаниями и доступными судебными решениями.

Европейский союз демонстрирует наиболее регламентированный и открытый подход. Режим ограничений базируется на актах нового поколения — Digital Services Act (DSA) и Digital Markets Act (DMA), которые фокусируются на удалении незаконного контента крупными платформами, а не на технической блокировке трафика на уровне государства. Правовая система представляет собой наднациональные регламенты, имплементированные в национальное законодательство стран-членов. Судебный контроль осуществляется на двух уровнях: через Суд Европейского союза (CJEU) и Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ). Прозрачность здесь самая высокая: платформы обязаны публиковать отчеты о модерации, а решения регуляторов подлежат публичному раскрытию и детальному обоснованию.

Резюмируя, можно выделить три различные модели:

1. Закрытая административная (Россия, Китай): высокий уровень ограничений при низкой прозрачности и отсутствии независимого судебного контроля.
2. Суверенно-защитная (США): использование судебной системы как ключевого арбитра при избирательных ограничениях по геополитическому признаку.
3. Регуляторно-публичная (ЕС): детальная законодательная регламентация обязанностей платформ с максимальной степенью судебной защиты и прозрачности.

Эти данные демонстрируют, что двойной стандарт работает на уровне квалификации: российские и китайские меры называются «репрессивными», тогда как американские и европейские — «регуляторными». При этом с точки зрения воздействия на пользователя разница не всегда принципиальна: доступ к контенту ограничивается в обоих случаях.

Если бы Гюстав Курбе писал картину на тему сравнительного анализа, он изобразил бы четырех судей. Один судья в мантии с китайскими иероглифами выносит приговор «опасному контенту». Второй — в американской мантии — выносит приговор «иностранному приложению». Третий — в мантии ЕС — аккуратно вносит правки в регламент. Четвертый — в российской мантии — ставит гриф «секретно» на свой вердикт. И все они смотрят друг на друга с недоумением: почему сосед делает то же самое, но по-другому называется?

7. Юридическая квалификация: нарушение прав человека или суверенное право?

С точки зрения формального международного права, квалифицировать действия государства как нарушение прав человека можно лишь в том случае, если они противоречат обязательствам по конкретному договору (например, МПГПП) и если имеется соответствующее решение компетентного органа (Комитета по правам человека ООН, Европейского суда по правам человека).

Россия является участником Международного пакта о гражданских и политических правах (ст. 19 гарантирует свободу выражения мнений, включая свободу искать, получать и распространять информацию) [19]. Однако Пакт допускает ограничения, «необходимые для охраны государственной безопасности, общественного порядка, здоровья или нравственности населения».

Основной спор — в оценке необходимости и соразмерности. При засекреченных критериях отключений и отсутствии возможности судебного обжалования многие эксперты (включая спецдокладчиков ООН) склоняются к выводу, что такая модель не соответствует международным стандартам [7]. Тем не менее, отсутствие механизмов принуждения (например, Россия вышла из-под юрисдикции ЕСПЧ с 2022 г.) делает эти выводы лишь морально-политическими, но не юридически обязывающими.

Комитет ООН по правам человека в своих заключительных замечаниях по России 2025 г. выразил «серьезную обеспокоенность» по поводу массовых отключений интернета, но его рекомендации носят необязательный характер [20].

8. Двойные стандарты в исторической перспективе

Двойные стандарты в международном праве имеют долгую историю. Еще в XIX веке европейские державы, проповедуя свободу торговли, вводили протекционистские меры для собственных рынков. В XX веке США, заявляя о приверженности правам человека, поддерживали диктатуры в странах «третьего мира» в рамках холодной войны.

Марти Коскенниеми, один из ведущих критиков международного права, отмечает: «Международное право всегда было языком великих держав. Универсальные нормы — это маска, за которой скрываются интересы сильных» [21].

В сфере интернет-регулирования эта логика проявляется особенно ярко. Технологические гиганты (Google, Meta) лоббируют глобальные стандарты, которые закрепляют их рыночное доминирование. Государства, не имеющие собственных технологических платформ, вынуждены либо мириться с зависимостью, либо создавать альтернативные инфраструктуры, что объявляется «нарушением свободы интернета».

Российская практика «белых списков» — это попытка создания «суверенного интернета» как ответ на зависимость от западных платформ. Однако реализована она в форме, которая вызывает критику даже со стороны союзников. Как отмечает исследователь Андрей Щербович, «проблема не в самом стремлении к цифровому суверенитету, а в методах: секретность, отсутствие судебного контроля, избирательность — все это подрывает легитимность мер» [22].

9. Альтернативы: как избежать двойных стандартов

Существуют ли механизмы, способные снизить избирательность в применении правозащитных стандартов? Опыт показывает, что единственный путь — это создание прозрачных процедур и независимого судебного контроля.

1. Принцип законности. Любые ограничения доступа к интернету должны основываться на законе, который является публичным, ясным и предсказуемым. Секретные подзаконные акты, как в российской практике, не соответствуют этому требованию.
2. Судебный контроль. Решения об ограничении доступа должны приниматься судом, а не административным органом (ФСБ, МВД). У затронутых лиц должна быть возможность обжалования.
3. Пропорциональность. Ограничения должны быть временными, целевыми и соразмерными угрозе. Массовые отключения на неопределенный срок — несоразмерны.
4. Прозрачность. Списки заблокированных ресурсов должны публиковаться, основания блокировки — раскрываться.

Эти принципы закреплены в решениях Европейского суда по правам человека (например, «Ахмет Йылдырым против Турции», 2012; «ООО "Флагман" против России», 2019) и в доктрине Комитета ООН по правам человека [18, 23].


10. Заключение: Реализм как диагноз

Проведённый анализ позволяет сделать следующие выводы:

1. Двойные стандарты в области права на доступ к интернету являются не случайным отклонением, а структурной характеристикой современной международной системы, где отсутствует единый центр, способный единообразно применять правозащитные нормы. Как писал Ганс Моргентау, «международное право — это не система норм, а система аргументов, которые государства используют для оправдания своих действий» [2].
2. Резолюция ООН 2011 г., закрепившая принципиальное значение интернета для реализации прав человека, не смогла предотвратить распространение практик избирательного отключения сети, поскольку её нормы носят рекомендательный характер и допускают широкую интерпретацию. За пятнадцать лет ни одно государство не было привлечено к ответственности за массовые отключения интернета.
3. Российская практика «белых списков» и массовых отключений иллюстрирует, как государство, активно использующее правозащитную риторику на международной арене, может внедрять внутри страны режимы ограничения доступа к информации, которые применительно к другим государствам квалифицируются как неприемлемые. При этом аналогичные меры, принимаемые западными странами (блокировка TikTok, ограничения на китайские приложения), получают легитимацию через ссылки на «национальную безопасность».
4. С позиции политического реализма такая ситуация закономерна: права человека выступают в качестве ресурса внешней политики, а их универсальность приносится в жертву государственным интересам. Как заметил Раймон Арон, «государства не отказываются от суверенитета, они лишь перераспределяют его в свою пользу» [3].

Если бы Гюстав Курбе писал картину о современном международном праве, он изобразил бы не зал заседаний ООН с флагами и синхронным переводом, а тесную комнату, где техник правительственной связи под грифом «секретно» переключает тумблер, отключая от сети целый регион. На стене — копия той самой резолюции, которую страна подписала. На столе — телефон, по которому только что поступила команда. И ни одного свидетеля, кроме художника...

Дальнейшие исследования могут быть направлены на сравнительный анализ практик фильтрации интернета в странах с различными политическими режимами, а также на поиск институциональных механизмов, способных снизить избирательность в применении правозащитных стандартов. Пока же реальность такова: доступ к интернету — это право, которое защищается избирательно, в зависимости от того, кто и где его ограничивает.

Источники:

Нормативные акты и документы международных организаций

1. Совет ООН по правам человека. Резолюция A/HRC/17/L.27/Rev.1 «О поощрении, защите и осуществлении прав человека в Интернете». – 3 июня 2011 г.
2. Совет ООН по правам человека. Резолюция A/HRC/32/L.20 «О поощрении, защите и осуществлении прав человека в Интернете». – 2016.
3. Комитет ООН по правам человека. Замечание общего порядка № 34 (2011) о свободе мнений и их выражения. – CCPR/C/GC/34.
4. Европейский суд по правам человека. Постановление по делу «Ахмет Йылдырым против Турции» (Ahmet Y;ld;r;m v. Turkey). – 2012. – Жалоба № 3111/10.
5. Европейский суд по правам человека. Постановление по делу «ООО "Флагман" против России». – 2019. – Жалоба № 51111/10.
6. Европейский суд по правам человека. Постановление по делу «Российское авторское общество против России». – 2020. – Жалоба № 63887/14.

Законодательство и официальные документы РФ

1. Федеральный закон от 7 июля 2003 г. № 126-ФЗ «О связи» (с изменениями и дополнениями, вступ. в силу с 2026 г.) // Собрание законодательства РФ. – 2003. – № 28. – Ст. 2895.
2. Федеральный закон от 27 июля 2006 г. № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» (ред. 2025 г.) // Собрание законодательства РФ. – 2006. – № 31 (1 ч.). – Ст. 3448.
3. Постановление Правительства РФ от 12 марта 2025 г. № 312 «О порядке приостановления оказания услуг связи по требованию уполномоченных государственных органов» (для служебного пользования).
4. Министерство цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ. Официальное заявление по вопросу «белых списков». – 2026. – 15 февраля.

Научная литература и философские работы

1. Morgenthau H. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. – New York: Alfred A. Knopf, 1948. – 489 p.
2. Aron R. Paix et guerre entre les nations. – Paris: Calmann-L;vy, 1962. – 796 p.
3. Kennan G.F. American Diplomacy. – Chicago: University of Chicago Press, 1951. – 146 p.
4. Waltz K. Man, the State, and War: A Theoretical Analysis. – New York: Columbia University Press, 1959. – 263 p.
5. Mearsheimer J.J. The Tragedy of Great Power Politics. – New York: W.W. Norton, 2001. – 555 p.
6. Koskenniemi M. From Apology to Utopia: The Structure of International Legal Argument. – Cambridge: Cambridge University Press, 2005. – 704 p.
7. Skinner Q. Visions of Politics. Vol. 1: Regarding Method. – Cambridge: Cambridge University Press, 2002. – 224 p.
8. Habermas J. The Postnational Constellation: Political Essays. – Cambridge: MIT Press, 2001. – 216 p.
9. Ignatieff M. Human Rights as Politics and Idolatry. – Princeton: Princeton University Press, 2001. – 208 p.
10. Moyn S. The Last Utopia: Human Rights in History. – Cambridge: Harvard University Press, 2010. – 352 p.
11. Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. – New York: Simon & Schuster, 1996. – 367 p.
12. Зорькин В.Д. Право в цифровом мире: вызовы и ответы // Журнал конституционного правосудия. – 2023. – № 4. – С. 1–9.
13. Лукашева Е.А. Права человека и цифровая трансформация: новые вызовы // Государство и право. – 2024. – № 2. – С. 15–28.
14. Шерстобоев О.Н. Цифровой суверенитет: теоретико-правовое исследование // Вестник Томского государственного университета. Право. – 2025. – № 3. – С. 72–84.
15. Щербович А.А. Суверенный интернет: между необходимостью и изоляцией // Вопросы теоретической экономики. – 2025. – № 1. – С. 45–58.
16. Deibert R., Palfrey J., Rohozinski R. (eds.). Access Denied: The Practice and Policy of Global Internet Filtering. – Cambridge: MIT Press, 2008. – 364 p.
17. Zittrain J. The Future of the Internet — And How to Stop It. – New Haven: Yale University Press, 2008. – 352 p.
18. Lessig L. Code: Version 2.0. – New York: Basic Books, 2006. – 432 p.
19. Goldsmith J., Wu T. Who Controls the Internet? Illusions of a Borderless World. – Oxford: Oxford University Press, 2006. – 240 p.
20. Mueller M. Networks and States: The Global Politics of Internet Governance. – Cambridge: MIT Press, 2010. – 302 p.

Доклады и статьи

1. Freedom House. Freedom on the Net 2025: The Crisis of Internet Freedom. – Washington DC: Freedom House, 2026. – 180 p.
2. Reporters Without Borders. World Press Freedom Index 2025. – Paris: RSF, 2026. – 120 p.
3. Access Now. The Global State of Internet Shutdowns 2025. – New York: Access Now, 2026. – 95 p.
4. UN Special Rapporteur on Freedom of Expression. Report on the Use of Internet Shutdowns. – A/HRC/47/25. – 2025.
5. OECD. The Role of Internet Intermediaries in Advancing Public Policy Objectives. – Paris: OECD Publishing, 2024. – 210 p.
6. European Commission. Digital Services Act: Implementation Report 2025. – Brussels: EC, 2026. – 78 p.
7. U.S. Department of State. 2025 Country Reports on Human Rights Practices: Russia. – Washington DC: DOS, 2026. – 45 p.
8. Human Rights Watch. “We Have No Choice”: Russian Internet Censorship Under the White List Regime. – New York: HRW, 2026. – 62 p.
9. Amnesty International. The Price of Control: Internet Shutdowns in Russia 2025–2026. – London: AI, 2026. – 50 p.
10. Berkman Klein Center for Internet & Society. Comparative Approaches to Content Moderation. – Cambridge: Harvard University, 2025. – 110 p.

Статистические и эмпирические исследования

1. Проект «Сетевые свободы». Мониторинг блокировок интернета в России: отчет за 2025 год. – М., 2026. – 40 с.
2. Институт развития интернета. Российская аудитория интернета: тенденции 2025. – М., 2026. – 85 с.
3. Левада-центр. Отношение россиян к ограничениям в интернете: опрос 2026. – М., 2026. – 30 с.
4. ВЦИОМ. Цифровые сервисы и доверие к информации: мониторинг 2025–2026. – М., 2026. – 25 с.
5. NetBlocks. Russia Internet Disruption Dashboard 2025–2026. – London: NetBlocks, 2026.
6. Global Internet Freedom Consortium. Annual Report on Digital Rights 2025. – Geneva, 2026. – 140 p.

Книги и статьи по теории реализма и права

1. Carr E.H. The Twenty Years’ Crisis, 1919–1939: An Introduction to the Study of International Relations. – London: Macmillan, 1939. – 224 p.
2. Bull H. The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics. – London: Macmillan, 1977. – 335 p.
3. Krasner S.D. Sovereignty: Organized Hypocrisy. – Princeton: Princeton University Press, 1999. – 288 p.
4. Morgenthau H. The Twilight of International Morality // Ethics. – 1948. – Vol. 58, № 2. – P. 79–99.


Статья подготовлена на основе анализа открытых источников. Позиция автора не обязательно совпадает с позицией каких-либо государственных или негосударственных организаций.