Искажение

Он смотрел на распечатку уже четвертый час. За пыльным окном вагончика, выполнявшего здесь роль временной лаборатории, умирала полярная ночь, сменяясь белесой, мертвенной мглой. Впрочем, здесь, в этой аномальной зоне, никто не мог поручиться, что это была именно ночь, а не очередной выброс или «сдвиг».

— Ну и что ты на это скажешь? — спросил я, отодвигая кружку с давно остывшим кофе. На моем экране дрожала осциллограмма фона, похожая на электрокардиограмму умирающего зверя.

Мой напарник, физик-экспериментатор по прозвищу Змей, потер переносицу. Перед ним на столе лежал лист. Обычный лист бумаги для принтера, но то, что было на нем напечатано, заставляло нервничать даже таких видавших виды полевиков, как мы.

На листе значилось:

SYAYUFE
HACTYMMO
BTOBHO

— Это наша вчерашняя фонограмма, — глухо сказал Змей. — Чистый канал. Диктофон на штативе, в полукилометре от эпицентра. Память цела, батареи полны. Но мы получили это.

— Транслитерация, — я взял лист, поворачивая его к свету. — Кириллица латиницей. Похоже на... «Счастье»? Нет. «HACTYMMO» — это «НАСТУПНО». Как в старых военных сводках. А «BTOBHO» — «ВТОБНО»? Бессмыслица.

— «ВТОБНО»? — Змей усмехнулся уголком рта. — Или «ВТОБНОЙ»? В тобной? Ты не слышишь?

Он взял со стола простой карандаш и, словно школьник на доске, начал писать под строчками, сдвигая буквы и стирая лишнее.

— Смотри. Ты думаешь, это просто набор символов? Это попытка... нет, не попытка. Это результат. Результат перевода.

Он писал быстро, почти яростно:

С Я Ю Й У Ф Е
Н А С Т У П М М О
В Т О Б Н О

— Если отбросить удвоения, искажения... сдвиг алфавита... — бормотал он. — Это же классический эффект «поломанного телефона». Сигнал прошел через среду, которая не предназначена для передачи лингвистической информации. Среда — это место, где мы сейчас находимся. Она не понимает слов. Она понимает только... суть.

Он отложил карандаш. На листе, под моими глазами, проступило нечто иное. Нижняя строка после коррекции превратилась в «ВТОРОЕ», средняя — в «НАСТУПЛЕНИЕ». А верхняя... верхняя мутировала в слово, от которого по спине побежал холодок, липкий и нелогичный.

«СЧАСТЬЕ».

Три слова легли на бумаге неровным треугольником:

СЧАСТЬЕ
НАСТУПЛЕНИЕ
ВТОРОЕ

Мы молчали. За окном ветер гнал поземку, и в ее свисте мне вдруг послышались обрывки наших же вчерашних разговоров, споры о коэффициентах преломления реальности, смех Змея и мое собственное бормотание.

— Среда не перевела, — сказал я наконец. — Она переписала. Она взяла наш разговор, нашу речь, наши голоса... и выдала это.

— Именно, — Змей смотрел в потолок, на котором от лампы расползался желтый круг. — Мы обсуждали вчера парадокс наблюдателя. Говорили о том, что в этой зоне время имеет структуру. Что оно может «наступать» и «отступать» нелинейно. А потом я сказал... я сказал: «Представь, что это не третья фаза, а второе рождение. Второе пришествие... какой-то хрени». И ты тогда ответил. Ты сказал: «Змей, брось ты пафос. Счастье нам в этом болоте только помешает».

Я вспомнил. Я действительно сказал что-то подобное. Неудачная шутка, сказанная в усталости, чтобы снять напряжение.

— И среда услышала? — спросил я. — Она восприняла нашу болтовню как запрос?

— Не как запрос. Как инструкцию. — Змей аккуратно, словно боясь обжечься, взял лист. — Ты посмотри на структуру. «Счастье» — это то, что мы ищем? Нет. Это фон. Это контекст. «Наступление» — это процесс, который здесь идет вне зависимости от нас. А «Второе» — это результат. Второе счастье? Второе наступление?

Я подошел к окну. Там, за стеклом, в серой мгле, мерцали странные огни. Они двигались не по ветру, а как-то осмысленно, перестраиваясь в фигуры, похожие на буквы, но тут же распадаясь.

— Зона говорит, — сказал я. — Она не умеет говорить словами, но она умеет думать. Она услышала наши слова и решила, что мы чего-то хотим. И она дает нам это.

— Что именно?

— Формулу. — Я обернулся. — Она дает нам формулу нашего собственного желания. «Счастье» плюс «Наступление» равно «Второе». Второе что? Второй шанс? Вторую реальность? Вторую фазу?

Змей молча разорвал лист пополам, потом еще раз, потом еще.

Клочки бумаги упали на грязный пол.

— Бесполезно, — сказал он. — Я уже пробовал. Она запоминает. Она теперь знает эти понятия. Она будет их реализовывать.

Он замолчал, и я вдруг отчетливо понял, что он чувствует. Это было чувство, знакомое каждому, кто слишком долго работал на выбросах: ощущение собственной мысли, которая перестает быть твоей. Ощущение того, что реальность вокруг — это не среда обитания, а текст, который кто-то пишет, используя тебя как карандаш.

— Что будем делать? — спросил я.

Змей посмотрел на меня. В его глазах, подсвеченных лампой, отражалась бездна, и в той бездне, как мне показалось, медленно складывались буквы.

— Не знаю, — сказал он. — Но, кажется, мы уже сделали. Мы выбрали.

В эту ночь в вагончике не спали. Мы слушали, как гудит земля под ногами, и каждый из нас думал о своем. Я, например, думал о том, что «СЧАСТЬЕ», пропущенное через фильтр «НАСТУПЛЕНИЯ», дает не «ВТОРОЕ», а «ГОРЕ». Или «БЕЗДНУ». Или просто пустоту. Но Змей уничтожил оригинал, и теперь проверить это было нечем.

А снаружи, на покинутой станции, ветер все так же выводил свои знаки на снегу, и эти знаки складывались в слова, которых никто не просил, но которые все равно сбывались.