Петр и черт

Смерть — это всегда непорядок. Не то чтобы Петр не знал о сем: всяк человек, как трава полевая, сегодня шумит, а завтра скошена. Но когда пришел из волости гонец и, сдернув картуз, выдохнул: «Григорий твой, царство ему небесное, на мельнице засыпь», — в избе сделалось темно. Не то чтобы солнце померкло, но в глазах у Петра будто сажу развели. Гришка, брат меньшой, шустрый, голосистый — и вдруг тишина. Отпели. Простились. Бабы повыли в голос, соседи выпили по стакану, по другому, покивали головами, разошлись. Остался Петр один в избе. Бревенчатые стены слушали тишину, икона в красном углу мерцала лампадой, как око, глядящее в душу.
А через девять дней — с того самого числа, как душу на мытарствах ведут, — все и началось.
Стук в оконце был робкий, дробный, ногтем. Петр вышел на крыльцо. Ночь стояла вязкая, безлунная, и только овражек за гумном дышал гнилым теплом. Глядит — стоит у калитки Григорий. Тулуп нараспашку, шапка набекрень, лицо белое, как первый снег на Бондарях, а глаза… глаза как у рыбы мерзлой — выпучены и глядят не на Петра, а сквозь него, в самую что ни на есть загробную пустоту.
— Здравствуй, Петр, — говорит голосом Гришкиным, да только не живым, а словно из пустой бочки гудит. — Не ждал? Пусти погреться. Замаялся я там.
Петр перекрестился дрожащей рукой. Стоит. Молчит. А оно, в обличье братнем, стоит и ухмыляется. И чует Петр: как дохнет эта тварь, так не ветром тянет, не стужей, а запахом сухого, давно забытого гроба — кипарисом, землей и еще чем-то сладковатым, от чего в животе делается муторно и хочется выть по-волчьи.
— Не пущу, — сказал Петр глухо. — Не я тебя звал.
Ухмылка сползла с лица Гришки. Стало оно брезгливое, злое. Мотнулось, как от ветра, и пропало. Только и остался в воздухе шепот: «Сорок дней. Сорок дней я у порога твоего просижу. Устанешь ждать, отворишь».
Наутро Петр пошел к отцу Серафиму. Поп в бондарской стороне был строгий, жилистый, в рясе вечно вороньим гнездом пропахшей.
— Бес, — сказал поп, выслушав. — Бес в образе. Оттого, что дом твой не освящен стоит. Живете вы, ровно звери в берлоге, без молитвы, без чина. Как же ему не прийти, коли порог не крещен?
— Да как же, батюшка, он сорок дней сказал?
— А так. До самого вознесения души на небеса, пока у Господа срок вымаливают, нечисть по земле бродит и личины мертвых примеряет. На то им воля дана — искушать живых, в слабости ихней удостовериться. Крепись, Петр. Крест на двери навесь да святой воды набери. А через месяц приду, освящу.
— Через месяц?! — вскричал Петр.
— А ты что ж, — поп нахмурился, — думал, я святую воду краном открою? Чин есть чин. Терпи.
И ушел поп, оставив Петра одного с сорокадневным сроком.
Являться начало ровно в полночь. Первые дни Петр еще молился истово, крестом ограждался, святой водой двери кропил. За дверью слышалось сопение, шебуршание, а порой и плач тихий, Гришкин плач, каким тот в детстве боялся грозы.
— Петя-я-а… — тянуло из-за косяка. — Холодно мне. Открой, братец. Свои же мы.
Петр зубами скрипел, но не отворял.
На пятнадцатый день терпение его лопнуло. В избе кончились дрова, хлеб зачерствел, а за порогом снова этот голос. Взял Петр топор, отворил дверь, желая порубить наваждение в щепки. Но на крыльце стояла не тварь, а баба Агафья, соседка, с узелком.
— Ты чего, Петро, с топором-то? — испугалась она. — Я тебе пирожков с картошкой принесла, а ты…
Заглянула она через плечо Петра в сени, и лицо ее перекосило ужасом.
— А это кто ж у тебя в углу сидит?
Петр обернулся. В сенях, на лавке, где Гришка любил сидеть, починяя сбрую, сидел… Гришка. Тулуп тот же, шапка та же. Только лицо теперь не белое было, а сизое, как утопленник, и смотрел он на Агафью, и смотрел с такой тоской и злобой, что старуха, охнув, выронила узелок и, крестясь задом, попятилась со двора, а потом и вовсе побежала, подоткнув юбку, не оглядываясь.
А Петр, стоя с топором, вдруг почувствовал, что не может пошевелить рукой. Топор тянул книзу, к земле, будто весил пуд, а в ушах зазвенел голос:
— Не руби, Петр. Ты же брата любил. А я ничего. Я только посижу. У тебя тепло, а там — тьма и пустота. Пустота, Петр, без конца и краю. Хочешь, покажу?
И Петр зажмурился, ибо почувствовал, что если откроет глаза, то увидит не сени свои, не бревна, а ту самую пустоту, о которой говорила тварь, — черную, звенящую, где нет ни Бога, ни людей, ни даже креста. Он отступил, захлопнул дверь и до утра просидел в углу, прижимая к груди медный крест, который обжигал кожу, как раскаленный.
Дни потекли как сквозь решето. Петр перестал отличать утро от вечера. Он худел лицом, обрастал щетиной, и взгляд его сделался тяжелым, как жернов. Он знал, что за дверью — не брат. Но чем дальше, тем страшнее становилась ему эта правда. Тварь оказалась терпелива. Она не ломилась в дверь, не пугала. Она сидела на крыльце и говорила. Говорила она голосом Гришкиным, и речи вела самые простые, мужицкие: про покос, про лошадь гнедую, про то, как плохо нынче торговали в Бондарях. Она вспоминала, как они в детстве лазили через плетень к соседским яблоням, как отец учил их плотницкому делу. И в этих речах была такая жуткая, могильная ласка, что у Петра сжималось сердце.
— Ты только подумай, Петя, — шелестело за дверью, — мы с тобой одна кровь. А попы говорят: не смей. Не смей любить брата. Не смей пустить погреться. Хороша ли твоя вера, если она брата отреклась?
На тридцатый день Петр взял икону и вышел на крыльцо. Он хотел прочесть молитву, но тварь, сидящая на ступенях, подняла на него лицо Гришки. И лицо это было не злое, а скорбное. И заплакала тварь слезами.
— За что ты меня не любишь? — спросила она просто. — За что из дома выгнал?
Петр поднял икону. И тут случилось страшное: он увидел, что лик на иконе исказился. Не Божья Матерь глядела на него с доски, а та же самая рыбачья пустота, что была в глазах у Гришки. Дрогнула рука Петра, и выпала икона в грязь.
— Вот видишь, — тихо сказало наваждение. — И она от тебя отвернулась. Остался ты один. А я с тобой.
И Петр, сам не помня себя, потянулся к щеколде.
Но Господь, видно, не до конца оставил бондарского мужика. В тот самый миг, когда пальцы Петра коснулись щеколды, вдали, за околицей, ударил колокол. Звонили к вечерне в Бондарской церкви, и звук этот, тяжелый, медный, прокатился над полями, над оврагом, где ютилась нечисть, и ударил в самое сердце наваждению.
Тварь, сидевшая на крыльце, дернулась. Лицо Гришки вдруг пошло трещинами, из-под белой кожи показалось нечто черное, узкое, с острым носом и горящими угольями вместо глаз.
— Погоди, — прошипело оно, теряя голос человеческий. — Не кончен срок.
Но Петр, услышав колокол, рухнул на колени перед порогом и начал читать «Отче наш», да так громко, что слезы текли по щекам, а голос срывался на крик. Он читал, пока за дверью не перестало слышаться дыхание. А на утро следующего дня пришел отец Серафим. Пришел не один, с дьяконом, с кадилом, с освященной водой. Был поп хмур, деловит, и на предложение Петра выпить чаю отмахнулся:
— Потом. Дело прежде.
Ходил он по избе, кропил стены, читал молитвы такие древние, что слова казались камнями, которыми выкладывают дорогу к небу. Дьякон подтягивал басом, и дым ладана, густой, желтый, тек по углам, выкуривая оттуда мертвый, кипарисовый дух. Когда дошли до сеней, отец Серафим остановился. На лавке, где сидела тварь, лежала теперь лишь горсть сухой земли и три волоска, седых, жестких, как у козла.
— Всё, — сказал поп, перекрестив лавку. — Отныне дом твой — дом Божий. Нечисти сюда хода нет.
Петр стоял в дверях, глядя на эту горсть земли. Ему хотелось спросить у батюшки: был ли то бес, или душа брата его, Григория, мучимая и неприкаянная, искала приюта и не нашла его из-за страха людского?
Но спросить он не решился.
Ночью Петр спал впервые за сорок дней крепко. И приснился ему брат. Настоящий, каким был при жизни: скуластый, хитроватый, с соломинкой в зубах.
— Ну чего ты, дурак, перепугался? — сказал Гришка во сне. — Не я это был. Я-то на небесах. А там, у порога, так, шавка безродная.
Петр во сне хотел обнять его, но брат отстранился.
— Ты вот что, Петро. Дом освятил — и ладно. А теперь ступай, закажи по мне сорокоуст. И свечку поставь за упокой души раба Божия Григория. Да не за упокой, а за упокой и за здравие живых, чтоб нам с тобой путаницы не было. Понял?
— Понял, — прошептал Петр.
— И бабе Агафье пирожков отнеси. Запамятовала она узелок-то, страсти испужавшись. Жалко пирожков. С картошкой были.
Петр проснулся в слезах, но с легким сердцем. В окно било солнце, в красном углу мирно теплилась лампада, и медный крест на двери отливал золотом, надежно, навек закрывая путь тому, кто приходит под личиной любви, чтобы задушить живых своей мертвой пустотой.
И только иногда, глубокой осенью, когда ветер выл в трубе, Петру казалось, что слышит он за порогом тихий смешок и шепот:
— Ничего, Петр. Я подожду. Я терпеливый. Дом-то освятили, а сердце? Сердце-то свое когда освятишь?