Приговор

               

Когда она вошла в изолятор  - дверь отворилась с протяжным скрипом, -  у нее было опущенное лицо.
Так в бессилии опускаются руки, и уже ничего не изменить.
На запястьях набухли жилки.
Разветвились на лбу и на щеках, переплелись с сеткой морщин, под глазами залелгла синева.
Невольно я ощупал лицо.
Каждая ночь в изоляторе как последняя, но плоть моя еще не поддалась увяданию.
Обещал отцу отыскать заветные скрижали, для этого необходимы сила и здоровье.
Отцу и учителю, чтобы вернуться к истокам, пришлось освоить множество профессий.
Ибо перевелись подлинные мастера, и теперь уже никто не может разобраться в старинных манускриптах, что чудом сохранились у старожилов.
Буквы стали почти невидимыми.
Отец изобрел средство для воспроизведения потускневшего текста.
Кроме этого пришлось изучить мертвые языки.
А когда для практики обратился на них к соседям, те отшатнулись от безумца.
Заинтересовались надзорные службы.
Может быть, его поиски приведут к подтверждению их ущербной теории.
Человек произошел от агрессивной обезьяны, считает официальная наука.
Или Творец при создании использовал дефектный материал, и отсюда наши беды.
Поэтому нас окружают многочисленные враги. Они стремительно множатся.
Но в найденных документах отец обнаружил иные сведения.
Поделился этими открытиями.
Хранители приняли меры.
Дотошного искателя успокоили лошадиной дозой снотворного – хорошо, что окончательно не добили, - а ночью подчистили архивы.
Когда преступник очнулся, указали  на ошибку.
Но еще долго не мог он адекватно воспринимать действительность.
Поэтому, хотя согласился с неопровержимыми уликами, но втихомолку продолжал изыскания..
Пергамент и бумага – ненадежны и недолговечны, освоил гальванику и сопутствующие дисциплины.
На медных пластинах или на каменных скрижалях закрепил древние рецепты бессмертия.
Не силой и принуждением, но любовью был создан человек, и это  залог вечной жизни, попытался доказать он.
Любовь – недостижимая высота, к которой надо стремиться.
Власти, конечно, не понравилось это крамольное утверждение.
Перед приговором отец успел шепнуть мне заветное слово и поделиться запредельными знаниями, я поклялся продолжать изыскания.
Меня подкосила эта ответственность, я занемог и не смог присутствовать на прощальной церемонии; а мир после гибели отца изменился в одночасье.
Соседи, что до того мирно сосуществовали, вдруг превратились в заклятых врагов. Границы ощетинились колючей проволокой и минными полями.
Более того, врага обнаружили даже среди соратников.
Стоило неосторожно подумать или сказать, как ищейки устремлялись по следу.
Находили и наказывали, и если при этом гибли невинные люди, то не обращали внимания на  потери.
Я всего лишь попытался  разъяснить церковную притчу.
Когда тебя бьют по щеке, подставь другую, вспомнил наставления отца.
Не в знак покорности, но взывая  к чести и совести. И если душа существует – а я не сомневаюсь в этом, -  то агрессор пожалеет и возлюбит свою жертву.
Мне недолго удавалось проповедовать в городе.
Даже если высказаться в пустой комнате, сосед все равно узнает. Бесполезно конопатить щели и отдушины, шепелявить и прикрывать рот ладонью. А также выступать в лесу, в поле, на поляне, слушатели, как предписано, возмутятся.
Чтобы уберечь от гнева толпы, меня поместили в изолятор.
Танька, мой психолог и надзиратель попыталась помочь пленнику.
Ежедневно рассказывала о зверствах, что творятся в сопредельном государстве.
Так переживала, что я тоже готов был расплакаться.
Такие женщины считают себя  основой жизни.
Если она выводила меня в тюремный дворик, то воронье встречало ее истошными криками. Мне хотелось каркать вместе с ними.
Видная женщина.
Дворик был окружен крепостной стеной, поверху  засыпанной осколками стекла. При попытке  скрыться, не только взвоют сирены, но они безжалостно вонзятся.
Бесполезно бежать, наверняка существует другая невидимая внешняя ограда, она отбросит тугой пружиной.
Остается надеяться на силу слов и убеждений.
- Как предписано законом, у меня есть надежный спутник и защитник, – однажды призналась женщина.
Беспощадно ударила
При этом зарделась как девчонка.
- Это любовь? – усомнился я.
Она будто ощупала незнакомое слово.
А для меня это чувство было сладостным дурманом, чарующим ароматом,  болью и наваждением.
- Долг, обязанность, продолжение рода, - перечислила Татьяна.
Я не смог достойно ответить, но когда при следующем посещении она сообщила, что ее избранник готов защищать родину, вспомнил, что некий апостол силой любви мог передвигать и горы.
Ночью я тоже попробовал.
Надо  распахнуть двери камеры и вмешаться.
Мне почудилось, что немного сдвинулась тяжелая  задвижка.
Опять взвыла и захлебнулась сирена, хоть бы она сорвала голос и заткнулась!
- Мой избранник согласился спасать родину! –  при очередной встрече поделилась женщина.
- Отдам себя на заклание, чтобы ты была счастлива, -  признался я.
Она попыталась улыбнуться, но когда облизнула губы, то ободрала язык о коросту.
Несколько  дней мы  не виделись..
По ночам меня душили кошмары.
Человек рухнул в пропасть, но ухватился за куст на краю ущелья. А я не протянул руку.
Но еще можно спасти его, для этого надо добраться до скрижалей. Будет всего лишь одна попытка, поскольку лишь Творцу дано многократно воскрешать и миловать, некогда предупредил отец.
Я слаб и несовершенен, попытался отказаться   от сомнительного испытания.
Если не сможешь, то любовь иссякнет, предупредил дьявол или     ангел-хранитель.
Я не поверил, но пришлось согласиться.
- Конечно, помогу. – Не выдержал пытки.
Плетка с вплетенной в жилы проволокой прорвала кожу,  вывернули руки, вонзили шипы, дощечками  стянули ноги и  перемололи кости.
Так случилось, когда Татьянка с опущенным лицом вошла в камеру.
- Мне тоже больно, - пожаловался я.
Расколотому, мертвому, нездешнему, пустому лицу.
Признался в своей любви. И необходимо, чтобы она поверила.
- Так что могу и горы передвигать, - ответил родному и чужому лицу.
Разбилась чудная ваза. И можно заголосить в смертной тоске. Так громко и отчаянно, что свидетели не уберегутся.
Не закричал, но собрал осколки. И презрел боль, когда они впились.
Недруги  уже не единожды пытались надругаться. После их потугов осталась запретная зона.
Небольшой пятачок среди городской застройки.
Ничто не растет среди праха. Люди стороной обходят эти места. А если туда случайно залетит птица, то дворники не сразу подберут  труп.
Там запрятал отец заветную табличку. Волшебный талисман, с помощью которого можно спасти ее избранника.
При этом погублю себя, так  хотел ответить женщине.
- Могу спасти, -  ответил  ей.
Она поверила.
Невозможно правильно сложить осколки. Но если очень постараться, если исподлобья, из-под ладони, издали посмотреть на произведение искусства, то можно не  различить сколы.
Я не  различил.
Предстояло еще пройти охрану, что стерегла узников. Каждый сторож был таким же пленником.
Мы выстояли на поле боя. Но не торжествовали. Когда люди убивают друг друга, то не существует победителей.
Прошли и пробились, но с каждым шагом я все больше негодовал и отчаивался.
Не взмолилась и даже не попросила.
Когда человек жертвует самым дорогим и ценным, то следует хотя бы поблагодарить его.
А она промолчала.
Даже не решилась вступить в запретную зону.
И не ей, а мне прах запорошил ноги.
Ядовитые колючки вонзились в  пальцы и в запястья, когда я попытался отыскать талисман.
Яд постепенно расползался.
А она – я напоследок оглянулся – вспомнила и вообразила.
Человеку не дано слиться с чужим сознанием. Но иногда удается в моменты наивысшего напряжения.
Я увидел, как  солдат и ее  защитник, тот, кого я попытался воскресить своей болью, подступил к ней.
Женщина распахнула объятия.
Я отыскал талисман, сияющие символы ослепили.
Слезы брызнули, но не принесли облегчения.
Любовники  слились в едином порыве.
Хрупкий талисман,  если разбить его, то на этот раз не удастся сложить осколки.
Пальцы мои обуглились от жара.
Наша память скоротечна, женщины постепенно забывают даже самых любимых и близких.
. Я готов ждать и надеяться.
Но обязался произнести заветные слова  и губами прикоснуться к реликвии.
Планета взбунтовалась.
Или в своих странствиях наткнулась не невидимую преграду.
Рухнули горы, вздыбились воды, талисман выскользнул из рук.
А когда упал и раскололся, то я попал под камнепад,  сошла лавина,  задохнулся на дне водоема.
Очнулся в крошечной камере, в горле першило от запаха смолы и серы.
Едва чадил неверный огонек сальной свечи. От стен отлетали хлопья сажи. В гнилой соломе и в обрывках  одежды копошились насекомые.
Подвывая от тоски и ужаса, доковылял до  двери.
К ногам было приторочено ядро, часовой услышал скрип и распахнул крошечное дверное оконце.
Я отшатнулся от уродливого лица.
- Жизнь моя была не совсем пустая, -  попытался оправдаться.
Голос изменился. Так каркают вороны.
Но я научился понимать птичью речь.
- Нам не нужные подобные деятели и смутьяны, - приговорил судья.
Заседатели послушно склонили повинную голову.
Народ не ошибается, я не посмел оспорить обвинительный приговор.
…………………………
Г.В. Март 26.