Лешая дорога

Рассказ капитана

      Дело было в конце девяностых. Время тогда было смутное, тревожное, но, когда я приезжал погостить к бабушке в село Топольное, что в Алтайском крае, время словно останавливалось.
Сентябрь в тот год выдался сухой, но злой. В тех краях это всегда означает одно: лес стоит прозрачный, звонкий, но смотрит на человека пристально, словно примеряется.
      Бабушка моя, Клавдия Михайловна, человеком была сугубо практическим. Деда к тому времени уже схоронила, и дом без его тяжелого вздоха в сенях будто сжался, а тишина в нем сделалась такая, что собственный пульс в ушах слышно.
      Поэтому, когда она сунула мне в руки корзину и велела идти в бор за маслятами, я даже обрадовался. Хотелось движения.
— Гляди, Володя, — сказала она, крестя меня в спину сухой, жесткой ладонью, — ты там не заплутай. Лес нынче задумчивый.
     Я усмехнулся. Ведь я — старший оперуполномоченный уголовного розыска, целый капитан милиции, который людей находил по одному едва уловимому следу и умел читать карту большого города как открытую книгу. Заблудиться в лесу, до которого от околицы полтора километра? Смешно.
     До бора дошел быстро. Лес встретил меня аптечной горечью полыни на опушке и сырым нутряным запахом прели. Сначала шёл по накатанной грунтовке, но скоро, как это всегда бывает с грибниками, я начал потихоньку углубляться. Я сворачивал то влево, то вправо, срезал ножом упругие, скользкие шляпки, и наслаждался тем, как подчиняется мне этот простой, понятный мир.
    Я уже набрал почти полкорзины, когда услышал шорох. Не то, чтобы от ветра, а какой-то живой, осторожный. Я замер. В зарослях осинника, метрах в семи от меня, стояла косуля, пятнистая, молодая. С любопытством наклонила голову, разглядывая непрошенного гостя, и раздувала влажные ноздри. Мы разглядывали друг друга секунду, другую. Потом она мотнула головой, мелькнула белым подхвостьем — и растворилась в чаще, словно её и не было.
     Я тогда подумал: «Вот она, лесная благодать». И, довольно улыбаясь своей удаче, вышел на дорогу, чтобы двинуть к дому.
     И тут меня скрутило.
     Я стоял на дороге. Слева был лес, справа был лес. Я знал, что солнце должно быть где-то над левым плечом, но небо затянуло молочной, ровной пеленой, как кисеей, и тени исчезли. Дорога, по которой я только что шел, потеряла направление. Она просто лежала под ногами, никуда не ведя. Я, привыкший держать в голове схему целого города, не мог запомнить, с какой стороны я сюда зашел.
Сперва мне стало смешно. Потом — холодно.
      По телу пробежала легкая нервная дрожь. Дрожь человека, потерявшего вдруг ориентир. Я сказал себе: «Спокойно, стоп. Паника — это враг».
      Пришлось выбирать направление наугад — выбрал налево. Прошёл минут двадцать, продираясь через кустарник, и вышел на широкую лесную дорогу. По свежим следам протекторов понял, что здесь недавно ездили грузовики, видимо, с лесхоза, а значит цивилизация где-то рядом. Я с облегчением выдохнул.
      Но через полчаса ходьбы по этой колее я понял, что задыхаюсь. Не от усталости — от тишины. Она была не просто безмолвной. Она была плотной, как вода. В ней тонули звуки. Я не слышал ни птиц, ни ветра, ни треска сучьев под невидимым зверем. Только мой собственный хруст по гравию — и этот хруст казался мне наглым, неуместным, словно я кричал в чужом доме.
      Я шел и чувствовал затылком: дорога врет. Она идет не туда. Она плавно заворачивает, как петля на шее, утягивая меня вглубь. И самое скверное — я боялся поднять голову. Я, опер, не боявшийся заходить в темные квартиры, где за дверью могло быть что угодно, здесь, в сосновом бору, испытывал страх звериный, низменный. Казалось, если я подниму глаза и увижу над собой сомкнутые кроны, то сойду с ума.
     Я матерно шептал, чтобы не оглохнуть в этой ватной тишине, и тут слева, за чахлым осинником, мелькнул просвет. Я ломанулся туда, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу.
      Лес кончился внезапно. Я вылетел на край поля, как пробка из бутылки. Вдалеке, в километре, может, в полутора, мирно дымились трубы, белели стены домов. Деревня.
Я перевел дух и оглянулся.
      Дорога, по которой я вышел, шла вдоль кромки леса. Она была ровной, как взгляд следователя, и уводила прямо к околице. И я понял с холодной, отчетливой ясностью: последние полчаса я ходил по краю леса, в трехстах метрах от жилья. Лес водил меня за нос, как слепого щенка. Он водил меня по кругу, мимо домов, мимо спасительной опушки, усыпляя мою оперативную хватку, заставляя пялиться себе под ноги.
     Вечером, отмыв руки от въевшейся хвои, я подался к дальним родственникам. Троюродный дядя мой, Вячеслав, мужик крепкий, всю жизнь в лесхозе отработал шофером. Застал его за столом. Рядом сидел сын его, Сашка, парнишка лет двенадцати, с серьезным лицом и глазами, которые смотрели на мир без детской доверчивости, а с прищуром.
Я рассказал все. Без дураков. Про косулю, про дорогу, которая сделалась петлей, и про страх, сковавший меня так, словно я угодил в наручники.
      Вячеслав молчал. Не усмехался, не перебивал. Сашка тоже с интересом слушал, забыв про еду и положив подбородок на кулак. В его глазах было жадное любопытство и какое-то детское понимание того, о чём говорилось, словно он и сам уже сталкивался с чем-то подобным.
      Когда я закончил, Вячеслав отрезал ломоть хлеба, положил на него сало толщиной в палец, и сказал:
— Ты, Володя, не переживай. Тут такое — обыкновенное дело. Я сам раз пять на тракторе плутал по темной дороге, которую за двадцать лет выучил наизусть. Выеду на деляну — и всё. Баранку кручу, солярку жгу, а вокруг одно и то же. Если на старую просеку не выскочишь — конец. И не выберешься.
Он помолчал, пожамкал хлеб, и добавил, глядя не на меня, а куда-то в угол, где в полумраке висела старая икона:
— Это всё он. Водит.
     Я хотел было усмехнуться, сказать что-то про усталость и галлюцинации, но Вячеслав поднял палец. Палец у него был тяжелый, тракторный.
— Ты скажи мне, капитан. Когда косулю ту увидал, она на тебя как глянула?
— В глаза, — ответил я, помедлив.
— Ага, — кивнул Вячеслав, и голос его стал спокойным, даже будничным. — Ну вот.
      Она и была проводницей. Не просто так зверь на человека выходит. Она либо предупреждает, как в твоем случае, либо – отводит взгляд. Поглядела на тебя, и повела. А ты и пошел. С корзиной, с корочкой своей милицейской. Хозяин, значит, увидел: идет чужой, нос задрал, ничего не боится. Вот и решил поучить уму-разуму. Покружил, потешился. Но так, не всерьез. А если б всерьез — ты бы и не вышел.
— Да брось, Слава, — попытался отмахнуться я, но как-то неуверенно.
      Я покосился на Сашку, как бы ища у него поддержки. Но мальчишка сидел, не шелохнувшись, и смотрел на отца с таким видом, будто тот открывал ему тайны, которые не напишут ни в каких учебниках.
— У нас тут в лесхозе раньше один молодой парень работал, — продолжил Вячеслав, глядя в сторону. — Из города приехал. Тоже всё смеялся, как ты. Когда в лес ходил ругался громко, курить не боялся. А потом взял и пропал. Нашли только на третий день в трёх километрах от базы — на сосне сидит, ствол руками обхватил. Ни жив ни мёртв. Рассказывал потом, что неподалеку ходил кто-то высокий, в рваном армяке, дорогу заступал. Никто и не удивился тогда его рассказу, потому что сами знали всегда...
      Сашка перевёл взгляд на меня. Взрослый, совсем не детский взгляд. Мне стало не по себе.
      Вячеслав больше не стал меня пугать, перевёл разговор на рыбалку, на соседей. Но осадок остался. Ночью я долго не мог уснуть, прислушиваясь к звукам за окном. Бабушка давно спала, а мне всё чудилось, что за околицей, у кромки бора, кто-то стоит лохматый и пристально смотрит в наше окно.
     На следующее утро я уехал. С тех пор, когда я выезжаю на задержания или работаю на допросах, всегда вспоминаю тот сентябрьский день. Я понял тогда: есть места, где твои погоны ничего не значат. И есть законы, которые пишутся не в кабинетах, а в тишине, где птицы молчат, а старые деревья стоят плотной стеной, не желая тебя выпускать.
Д     о сих пор не пойму, как мне удалось тогда выйти из леса. И я не уверен, что это был мой собственный выбор.