ДвоюРодные. Глава вторая. Книжка и лягушка

Глава вторая. Книжка и лягушка

Первые дни они жили, как две планеты на разных орбитах, изредка пролетая мимо друг друга в общей кухне или на дворе, не соприкасаясь. Петя исчезал с утра, возвращаясь к обеду с карманами, полными странных сокровищ: блестящих камушков, ржавых гаек, пустых спичечных коробков, пахнущих землёй и чем-то чужим, диким. Соня же устроила себе убежище в углу кровати в горнице, где было тихо, и откуда она могла наблюдать за новой жизнью, не принимая в ней участия. Её мир умещался в раскрытую на коленях книжку с яркими картинками, которые она перелистывала молча, шевеля губами.

Именно эта книжка и привлекла наконец внимание Пети. Не сама книжка — он презирал эти девчачьи бумажки с принцессами, — а полное погружение Сони в них. Ему, привыкшему быть в центре всеобщего внимания как самому младшему и озорному, было невыносимо видеть, как взрослые теперь входят в комнату и первым делом обращаются к ней: «Сонечка, не хочешь молочка?», «Соня, может, погуляешь? Солнышко светит!»

Бабушка Маня пекла специально для неё пряники в форме зверей, тётя Вера часами могла сидеть рядом, тихо что-то рассказывая. Даже его родная сестра Катя, обычно погружённая в свои подростковые дела, пару раз предложила Соне посмотреть её старые раскраски.

Это был заговор. Ясное, солнечное предательство. И Петя решил действовать. Не из желания подружиться — нет, а из необходимости восстановить справедливость. Он должен был показать этой плаксе, кто здесь настоящий хозяин детского мира. А хозяин был тот, кто не боялся настоящей, а не нарисованной жизни.

Первая попытка была бесхитростной. Подойдя к кровати, он протянул ей на ладони зеленовато-бурую, ещё влажную от росы шишку.

— Держи. Из леса.

Соня вздрогнула, отодвинулась, её глаза расширились от испуга. Она смотрела не на шишку, а на его грязные, в земляных разводах, пальцы.

— Она… колючая? — тихо спросила она.

— Нет, — фыркнул Петя. — Она же не ёжик. Просто шишка.

Но она так и не взяла подарок. Петя, покраснев от досады, швырнул шишку в угол и выскочил из дома. Неудача лишь подлила масла в огонь его решимости.

На следующий день он приступил к планомерному посвящению её в тайны своего царства. Поймав у ручья лягушонка, он осторожно посадил его в банку и, гордый как охотник, принёс Соне.

— Смотри, — сказал он, пододвигая банку к её книжке. — Это лягушка. Видишь, какие лапки? Она плавать умеет и прыгать.

Соня отпрянула так резко, что книжка слетела на пол. Её лицо побелело.

— Убери! Она… она скользкая! — в её голосе послышался знакомый, предательский всхлип.

— Не скользкая! Она холодная, потому что в воде! — горячо возражал Петя, но уже видел, что проиграл.

Взрослые из кухни уже обеспокоенно заглянули в комнату. Пришлось уносить банку.

Он пытался рассказать ей про кузнечиков, которых можно ловить в высокой траве, про сочных дождевых червей, лучших для рыбалки на карася. Он живописал походы на речку с отцом, где вода пахнет тиной и рыбой, где можно часами сидеть с удочкой, слушая, как трещит кузнечик в береговых зарослях. Но каждое его слово наталкивалось на стеклянную стену страха. В его мире всё было живое, шумное, тактильное — и потому опасное. В её же, как выяснилось, главными обитателями были персонажи книг.

Однажды, когда Петя в очередной раз с презрением отвернулся от её «сказок», Соня, словно защищая своё единственное достояние, тихо, но настойчиво начала сама:

— А у меня в книжке… есть девочка. Она дружит с говорящим медвежонком. Они пьют чай с малиновым вареньем.

Петя молчал, ковыряя палкой землю.

— А я… с папой… мы ходили в музей, — продолжала она, всё более воодушевляясь. — Там были кости огромных ящеров. Ди-пло-док. И летающие ящеры в стеклянных шкафах. Папа всё объяснял…

— Ну и что? — буркнул Петя, не поднимая головы. — Кости. Они же мёртвые. Неинтересно.

Ему было неинтересно. Скучно. Эти её книжки и музеи были такими же чужими и безжизненными, как она сама. Они не пахли, не прыгали, не удирали от тебя в траву. В них нельзя было тыкать палкой или запустить в них камнем, чтобы посмотреть, как отскочит.

Отчуждение росло, перерастая в глухую, детскую вражду. Взрослые, занятые своими хлопотами по обустройству новой жизни, не сразу заметили, как искры между детьми разгораются в настоящее пламя. Петя всё чаще срывался: мог нарочно громко хлопнуть дверью, и Соня вздрагивала, отбирал у неё цветные карандаши под предлогом «а дай посмотреть», а однажды, когда бабушка дала им обоим по куску свежего пирога с ягодами, демонстративно съел свой за три укуса и сказал, смотря на её нетронутый кусок: «Что, опять боишься, что отравишься?»

Кульминация наступила в один из душных полдней. Взрослые отдыхали после обеда, в доме стояла тишина, нарушаемая только стрекотом кузнечиков за окном. Соня, наконец осмелев, вышла на крыльцо посидеть на солнышке с книжкой. Петя увидел её из-за угла сарая. В его кармане, в мятой коробке из-под конфет, сидел новый пленник — крупная, ещё молодая лягушка с красивыми золотистыми полосками у глаз.

Мысль созрела мгновенно, ясно и чётко. Он не просто покажет. Он заставит увидеть. Он заставит признать его мир, его силу, его превосходство. Он устал быть невидимкой в своём же доме.

Он тихо подкрался сзади. Соня что-то шептала, читая про приключения Муми-тролля. Петя замер на секунду, почувствовав внезапный приступ странного волнения, смешанного со злорадством. Потом резким, отточенным движением он вытряхнул лягушку прямо на раскрытые страницы книги.

Произошло всё так, как он в глубине души и ожидал, но грандиозность реакции превзошла все его ожидания.

Лягушка, ошеломлённая светом и жаром, дёрнулась, её холодные лапки скользнули по бумаге. Соня не закричала сразу. Сначала наступила тишина, натянутая, как струна. Она просто уставилась на прыгающее по своим сказкам зеленое существо, и её лицо исказилось маской абсолютного, первобытного ужаса. Потом из её горла вырвался не крик, а пронзительный, леденящий душу визг. Он был таким громким, таким наполненным настоящей паникой, что, казалось, расколол душный воздух пополам.

— А-а-а-а! УБЕРИ! УБЕРИ ОТСЮДА!

Она отшвырнула книгу, вскочила, задрожала всем телом, продолжая вопить, зажав уши ладонями. В доме поднялась мгновенная паника. Первой выбежала мама Вера, бледная от страха, за ней бабушка Маня, отец Пети. Петя стоял, оцепенев, наблюдая, как лягушка в панике спрыгнула с крыльца и скрылась в густой траве. Он уже не чувствовал торжества. Только нарастающую пустоту в груди и леденящее понимание, что теперь всё — совсем, совсем по-другому.

Вера бросилась к Соне, обняла её, пытаясь успокоить, но девочка билась в истерике, её крики переходили в захлёбывающиеся рыдания. Бабушка Маня с ужасом и упрёком смотрела на Петю. Отец шагнул вперёд, и его лицо, обычно доброе, было тёмным от гнева.

— Петька! Ты что это натворил?!

А Петя, всё ещё не двигаясь, смотрел на Соню. На её заплаканное, искажённое страхом лицо. И впервые за эту неделю он увидел не надоевшую плаксу, не чужую девчонку, занявшую его место. Он увидел просто очень испуганного, несчастного человека, которого он сам своими руками загнал в этот ужас. И от этого открытия ему стало вдруг очень холодно, будто июльское солнце в одночасье погасло.