Глава восьмая. Метод архитектора

ВНИМАНИЕ: сцены курения и употребления спиртных напитков являются необходимой частью художественного замысла.

Глава восьмая. Метод архитектора


Это была даже не паранойя. Это была та стадия просветления, когда начинаешь понимать, что паранойя — всего лишь трезвый взгляд на мир, пропущенный через мутное стекло дешевого виски. Мы стояли перед дверью, которая, судя по всему, никогда не запиралась, потому что на ней было написано мелом: "Скоро приду". Запах запустения, вареных макарон и той особой, мистической тоски, которую излучают только старые архитекторы, решившие, что они еще не все сказали миру.

Ида стояла рядом, сверкая глазами, как перевозбужденная фея с синдромом дефицита внимания. В ее глазах плясали чертики, которые, я уверен, состояли в профсоюзе с теми сущностями, которых мне предстояло засушить дурацким фонарем.

— Только без резких движений, — прошипел я. — И не говори ему, что у тебя в сумке. Он архитектор, они все — фанатики порядка. А мы тут с тобой как два санитара, которые забрели не в ту палату.

— Как ты думаешь, у него правда полтергейст? — спросила она, почесывая мочку уха, покрытую крошечными звездочками сережек.

— Если бы это были крысы, он бы не вызывал таких, как я. Кто умеет слушать дома. Он бы вызвал дератизатора, — я затянулся сигаретой, чувствуя, как никотин вступает в неравный бой с кислым привкусом утра, — значит, у него в квартире настоящая вакханалия. Мебель летает, посуда воет, а по ночам кто-то играет на органе, которого у него отродясь не было.

Дверь открыл Он. Глаза его были безумны, а в бороду вплетены разноцветные ленточки. Сначала я подумал, что так и должен выглядеть дух, решивший развлечься. Но это был хозяин.

Бывший архитектор, а ныне хранитель собственного мавзолея, выглядел так, будто его только что вынули из консервной банки, где он провел последние десять лет в обществе чертежей и плесени. Халат с драконами, тапки на босу ногу и взгляд человека, который наконец-то нашел слушателей для своей любимой и единственной песни.

— О, охотники! — провозгласил он, и его голос прозвучал как труба иерихонская, только вместо стен рухнули мои надежды на быстрый и тихий уход. — Проходите! Полтергейст сегодня в ударе! С утра переставил все мои рейсшины в шахматном порядке!

— Здравствуйте, — кивнул я, переступая порог и чувствуя, как реальность начинает плавиться, как на сковородке. — Ярослав. Это Ида. Она… ассистент.

— С приветом, — мило улыбнулась Ида архитектору. Тот воспринял это как комплимент своему внешнему виду.

— Это вы построили этот дом? — с невинным видом спросил я.

— Что вы! Конечно, нет, — расхохотался архитектор, строя глазки Иде. — Но я знаю все о домах. И храню копии всех проектов.

— Неужели всех, — буркнул я, и стал осматриваться.

Квартира была не просто запущена. Она была спланирована безумцем для безумцев. Все углы здесь были не прямыми, стены словно дышали, а потолок в коридоре уходил куда-то вверх, теряясь в паутине, похожей на обрывки старых парусов. Посреди всего этого великолепия, на столе, заваленном калькой, лежали те самые проекты. Ради них мы сюда и вломились. Старые проекты доходных домов, где, по слухам, стены до сих пор помнили вопли самоубийц.

— А я вам сейчас покажу! — архитектор засуетился, потирая руки. — Он меня, гад, уважает. Не то что эти… которых в телевизоре показывают. У меня он интеллигентный!

— Бывают такие? — Ида уже крутила головой, принюхиваясь, как кошка, почуявшая валерьянку.

— А то! Он мне мебель не ломает. Он мне композицию портит! Вчера, например, поставил мою любимую вазу для каллиграфических кистей строго на генплан застройки Хитровки. Понимаете? Он как архитектурный критик!

Я закурил, не спрашивая разрешения. В этом доме законы физики и этикета работали через пень-колоду. Пока архитектор разворачивал перед Идой свитки, демонстрируя не столько чертежи, сколько собственное красноречие, я начал сканировать помещение.

В воздухе висело то самое... Не гудение, нет. Это было ощущение чужого взгляда. Как будто пространство вокруг сжалось, как пружина, и кто-то невидимый сидел в кресле-качалке, покачиваясь и с интересом наблюдая за вторжением.

— А он сейчас здесь? — спросил я, перебивая архитектора на середине тирады о несущих способностях ригелей.

— А! — архитектор поднял палец. — Сейчас проверим. Идочка, будьте так любезны, передайте мне вон ту, синюю папку. На комоде.

Ида потянулась к папке, но та, будто живая, шлепнулась на пол, проехавшись по лакированной поверхности ровно на сорок сантиметров в сторону.

— Видели? — архитектор сиял, как новогодняя елка. — Не дал! Он терпеть не может, когда кто-то трогает мои папки, пока я не закончил мысль. Это вам не тарелки метать. Это тонкая духовная организация.

— Тонкая организация, — эхом повторила Ида, глядя на меня с выражением, которое обычно появляется перед тем, как она предлагает мне что-то сжечь.

Я затушил сигарету о донышко чугунной пепельницы. Адреналин начал заменять кровь. Это был не классический полтергейст с битьем посуды. Это была ментальная атака. Кто-то или что-то здесь питалось не страхом, а творческим бессилием и архитектурным перфекционизмом.

— Слушайте, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня уже трясло, как во время белой горячки. — Нам нужны ваши чертежи. Старые, семнадцатый век, дом Якова Брюса. Мы их посмотрим, отдадим вам деньги и уйдем, а вы останетесь наедине со своим… э-э… искусствоведом.

— Я за деньгами не гонюсь, — архитектор вдруг стал серьезным. — А вот за чертежи — душу порву. Сперва покажите, что вы за люди. Ида, вы верите в силу мысли?

— Я верю в силу убойной дозы кофеина, — ответила она, уже разворачивая один из рулонов. — Ой, Ярик, смотри! Это же то самое! Вот эти часы! Я тебе говорила!

Я подошел ближе. Сквозь мутную кальку проступали изящные линии фасадов. Рука мастера. Чувствовалась сила, которой сейчас не найти даже у самых крутых столичных контор. Но как только я наклонился, чтобы рассмотреть детали, свет в люстре моргнул.

Раз. Два. Люстра, массивная, бронзовая, качнулась.

— Это он! — радостно сообщил архитектор. — Ревнует. Не любит, когда чужие копаются в моем достоянии. Говорит, что вы пришли не за чертежами, а за тайной.

— Какая к черту тайна, — фыркнул я, вытаскивая из кармана куртки свой рабочий девайс, подаренный Лией. Он был похож на старый латунный фонарь, но гудел на частотах, которые обычно не нравятся привидениям. — Ида, держи себя в руках и следи за чертежами. Если этот ваш «критик» решит их порвать, я начну войну.

— Война не нужна! — всполошился архитектор. — Он просто хочет, чтобы вы оценили его работу!

— Какую работу? — не понял я. И сунул фонарь за пояс.

Вместо ответа архитектор подошел к дальней стене и отодвинул портьеру. За ней не было окна. Там была огромная, во всю стену, черная доска, на которой мелом был начерчен проект. Точнее, это была карта. Карта всего района, с пометками, с какими-то странными значками, похожими на руны, но вписанными в классическую архитектурную сетку.

— Это он, — прошептал архитектор. — Полтергейст. Он не просто шалит. Он проектирует. Я не знаю, что он собирается строить, Ярослав. Я боюсь узнать. Поэтому и позвал вас.

Ида присвистнула. Я же почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. Потому что на этой карте, на месте того самого особняка на Разгуляе, который нас интересовал, было нарисовано не здание, а огромная, разверстая пасть, из которой тянулись линии и к моему дому, и к дому Иды.

— А знаешь, — сказал я, чувствуя, что реальность окончательно превращается в какое-то дерьмо, — я, кажется, начинаю ненавидеть свою работу даже больше, чем политиков и пробки.

И тут люстра рухнула. Прямо на чертежи.

Это был не просто звон стекла и хруст венецианских подвесок. Это был момент истины, упавший с потолка с грацией бомбардировщика. Осколки брызнули веером, и я увидел, как один из них, маленький и острый, как зуб вампира, врезался в кальку ровно там, где на чертеже было нарисовано место для часов.

— Твою мать! — рявкнул я, хватая Иду за шкирку и оттаскивая от стола. — Ты в порядке?

— Ага, — ответила она, и в голосе ее звенел чистый, незамутненный восторг алкаша, увидевшего новую бутылку виски. — Ярик, он не просто уронил люстру. Он прицелился. Видишь? Все осколки легли по контуру здания. Это же… это же творческий акт !

Я посмотрел на стол. Она, черт возьми, была права. Стеклянное крошево, переливаясь в тусклом свете, легло идеальной линией, обводя фасад доходного дома, словно кто-то невидимой рукой обвел контур фломастером, только вместо фломастера использовал осколки старинного стекла.

Архитектор стоял в углу, прижав руки к груди, и лицо его было похоже на лицо человека, который одновременно присутствует на собственном триумфе и на собственных похоронах.

— Видите? — прошептал он. — Он… он всегда так. Сначала композиция, потом разрушение. Но разрушение ради композиции! Это же высший пилотаж!

— Высший пилотаж, — повторил я. — Слушай, старик. Твой полтергейст — не критик. Твой полтергейст — это чертежник с того света, который не закончил свою диссертацию. Но сейчас меня это волнует меньше всего.

Я подошел к стене, к той самой доске с картой, которую нам показал хозяин. Теперь, когда люстра рухнула, карта выглядела иначе. Белые линии, казалось, пульсировали. А та штука, на месте дома черного мага — эта пасть с рядами зубов, — она дышала. Не метафорически. Буквально. Доска под мелом слегка прогибалась и поднималась, как будто под ней был живой организм.

— Ида, — сказал я, не оборачиваясь. — То, что ты принесла в сумке… оно заряжено?

— Всегда заряжено, — ответила она, и я услышал щелчок затвора. Ида возилась со своим «приветом» — самодельной «настойкой полыни на лунном свете». Звучало как бред шизофреника, но работало. Иногда.

— Что вы делаете? — Архитектор вдруг забеспокоился. — Не надо его злить! Он просто хочет, чтобы вы знали!

— Ясно, — сказал я, разворачиваясь к нему. — Он хочет, чтобы мы поняли: дом колдуна Брюса — это не просто здание. Это портал. Правильно? И он сейчас, судя по этим линиям, которые тянутся по всему району, пытается достроить эту схему. Только вот незадача: для портала нужна жертва. Или архитектор, который отдаст ему свою волю.

Архитектор побледнел. Его тапки зашаркали по паркету, и я заметил, что он пятится не к выходу, а к комоду, где в верхнем ящике, судя по всему, хранилось что-то металлическое.

— Не дергайся, — тихо сказал я. — Я просто человек, который слишком много видел, чтобы делать вид, что ничего не замечает.

— Вы не понимаете, — голос архитектора сорвался на фальцет. — Он не хочет жертвы. Он хочет помощника! Он… он обещал мне. Сказал, что если я помогу ему завершить проект, он даст мне… он даст мне возможность построить то, что я всегда хотел. Вечный дом! Как у Гауди.

— О, блин, — выдохнул я. — Ида, бери чертежи. Все, что можешь. Быстро.

Ида, не задавая лишних вопросов, метнулась к столу, сгребая израненные осколками листы в папку.

— Не трогайте! — заорал архитектор, и в руке его вдруг оказался маузер. Настоящий, довоенный. Откуда у старого пердуха в халате с драконами взялся маузер — вопрос, который я, возможно, задал бы себе, если бы в тот момент не видел, что меловая карта на стене начала течь.

Линии поползли вниз. Пасть на месте дома Брюса раскрылась шире, и из нее, прямо сквозь доску, начало сочиться что-то. Не дым. Не газ. Это была пустота, обретшая форму. Она выползала на пол, растекаясь лужей, и в этой луже отражались не наши лица. Там, в глубине, мелькали силуэты домов, строительные леса, стрелы кранов, и все это строилось, росло, обрушивалось и строилось заново.

— Черт, — прошептал я, отступая. — Твой полтергейст, друг мой, не просто архитектурный критик. Твой полтергейст — строитель. Буквально. Он несет в себе вечное строительство, которое никогда не будет завершено. И он хочет, чтобы ты стал его прорабом. Навсегда.

Архитектор трясущейся рукой навел на меня маузер. Глаза его были мокрыми.

— Он сказал, — прошептал он, — что вы пришли, чтобы разрушить его планы. Что вы… что вы враги. Что вы не дадите мне закончить проект.

— Слушай, ты, гений , — я сделал шаг вперед, чувствуя, как где-то в глубине сознания включается тот самый режим, который я называю «режим обреченной храбрости». — Если ты сейчас нажмешь на курок, ты не защитишь свой проект. Ты просто подаришь ему еще одного рабочего. Потому что эта штука на стене — она жрет волю. А труп с дыркой в башке — это самый послушный строитель.

— Он прав, — вдруг сказала Ида.

Она стояла за моей спиной, и я слышал, как ее голос стал спокойным, даже отрешенным, как у экстрасенса на платном сеансе.

— Я вижу, — сказала она. — Это не полтергейст. Это недостроенная реальность. Архитектор умер в этом доме в тридцать седьмом. Не тот, что стоит перед нами, а настоящий. Тот, кто проектировал этот квартал. И теперь он… возвращается. К чертежам. Он хочет достроить то, что начал. Но для этого ему нужно тело. Ваше тело.

Маузер дрогнул в руке старика.

— Это ложь, — прошептал он, но в голосе его уже не было уверенности. — Он обещал… он сказал…

— Он сказал тебе то, что хотят услышать все архитекторы, — бросил я, чувствуя, как время сжимается в точку. — Что ты будешь жить вечно в своем шедевре. Но шедевры, приятель, строят из камня и бетона. А не из мертвых душ и обещаний.

Черная лужа на полу вдруг взметнулась вверх, принимая форму. Это не было лицо. Это был чертеж лица. Линии, проекции, сечения. Оно смотрело на нас пустыми глазницами-окнами, и в каждой из них горел свет — тот самый, тусклый, мертвенный свет, который бывает в заброшенных зданиях перед сносом.

Эта штука выглядела как дешевый спецэффект из фильма ужасов, но работала она по принципу, который Ида называла «отрицание отрицания». Если призрак — это отрицание жизни, то сейчас было отрицание отрицания. Двойной негатив.

— Остановите! — заорал архитектор, и маузер наконец выстрелил.

Пуля ушла в потолок, потому что я успел схватить ствол и дернуть вверх. Кожу ладони обожгло, но адреналин — лучший анестезиолог. Маузер выпал, загремев по паркету. Архитектор, потеряв равновесие, рухнул на колени прямо перед лужей черноты.

— Не подходи к ней! — крикнул я, но было поздно.

Чернота метнулась к нему, как голодная собака к брошенной кости. Она обволокла его ноги, начала подниматься выше, и я увидел, как лицо архитектора… меняется. Черты расплываются, перестраиваются, словно кто-то невидимой резинкой стирает их и рисует заново. Новые линии, новые пропорции. Он становился другим. Тем, кто умер в тридцать седьмом.

— Ярик! — закричала Ида. — Чертежи! Я держу их, но долго не смогу!

Я рванул к ней, выхватывая из-за пояса фонарь — эту дурацкую латунную трубу, внутри которой, по заверениям продавца, была «соль земли, освященная на трех мощах и замешанная на слезах девственницы». Чушь собачья, но работало.

Врубил на полную. Свет фонаря был не желтым и не белым. Он высвечивал то, чего быть не должно. И когда луч уперся в фигуру архитектора — или того, кто пытался занять его место, — я увидел... как под слоем чертежной черноты, под искаженным лицом, все еще был старик. Его глаза, живые, испуганные, смотрели на меня сквозь чужие линии, и губы беззвучно шевелились: «Помогите».

Я перевел луч фонаря на самую гущу черноты, туда, где она соединяла архитектора с картой. Луч — последнее, что у меня было, — вонзился в это пульсирующее месиво.

Карта на стене зашевелилась активнее. Линии завертелись, как спирали, и я понял — это конец. Либо сейчас, либо никогда.

На секунду мир замер. А потом карта исчезла. Звук был такой, будто захлопнулась дверь склепа. Меловая пыль взметнулась облаком. Чернота, облепившая архитектора, задрожала и начала втягиваться обратно, в стену, в исчезающие линии, в никуда.

Архитектор рухнул на пол, как мешок с костями. Живой. Со своим лицом. Только волосы стали белее, чем были минуту назад, и глаза смотрели в потолок с выражением человека, который только что побывал в гостях у собственной смерти и вернулся без сувениров.

— Черт, — выдохнул я, опуская фонарь. Рука тряслась. — Черт, черт, чертежи...

— Чертежи целы, — сказала Ида, и в ее голосе прозвучало что-то, похожее на гордость. — Почти. Только один порван. Тот, с часами.

— К черту часы, — сказал я. — Ты как?

— А ты как?

— Я… — я посмотрел на свои пальцы. Они дрожали в такт сердцебиению, и в этом танце было что-то гипнотическое. — Я, кажется, хочу курить.

Я закурил. Глубоко затянулся. Никотин смешался с тем особым вкусом поражения, которое, по иронии судьбы, оказалось победой.

Архитектор зашевелился. Сел, опираясь на локоть. Посмотрел на нас мутными глазами, потом на стену, где еще виднелись остатки мела — хаотичные, бессмысленные линии, лишенные всякого замысла.

— Он… ушел? — спросил он.

— Ушел, — сказал я. — В отпуск. На неопределенный срок. Советую сменить замки и не рисовать больше ничего в духе «Проект вечного здания». Займись, не знаю... акварелью. Натюрморты. Груши там, кувшины.

— Груши, — тупо повторил архитектор.

— Бананы, — добавила Ида. Она уже складывала чертежи в свою сумку, действуя быстро и профессионально. — Мы забираем их. Как договаривались. Деньги на столе.

— Не надо денег, — вдруг сказал архитектор. Голос его стал тихим, но твердым. — Забирайте. Все забирайте. Я… я больше не хочу их видеть.

Мы с Идой переглянулись. Она пожала плечами.

— Спасибо, — сказал я, чувствуя, что слова даются тяжело. — Ты, главное, не вини себя. Он… это… оно нашло тебя, потому что ты был открыт. Потому что верил. Вера — это, знаешь ли, как дверь. Иногда ее лучше держать на запоре.

— Особенно когда в дверь стучится критик с того света, — добавила Ида.

— Валим, — сказал я.

Мы вышли из квартиры, и только там, на лестнице, я позволил себе опереться о перила и выдохнуть.

— Ярик, — сказала Ида, защелкивая сумку. — А ты заметил? Когда все схлопнулось… та штука, на карте… пасть… она целилась не в архитектора.

Я поднял на нее глаза.

— А на кого?

— На тебя — она сказала это так спокойно, как будто сообщала, что на улице идет дождь.

Там действительно шел дождь. Обычный, осенний, московский дождь, который смывает с асфальта все следы. Я посмотрел на небо. Где-то там, за тучами, архитектор с того света, возможно, уже начинал новый чертеж.

— Ярик, — позвала Ида. — Ты идешь?

— Иду, — сказал я.

И мы ушли в дождь, унося с собой чужие чертежи, чужую тайну и то странное чувство, что охота за призраками только начинается.