Таланты и поклонники. дополнение от 27. 03. 26

Полусонный Бряхимов. Начало лета, театральный сезон близится к завершению. Скоро у местной публики не останется развлечений помимо сплетен и карт.

Небольшая, уютно, хоть и несколько безалаберно, обставленная наёмная квартирка. Подборная, но вполне добротная, явно хозяйская, мебель. Дорогие букеты в вазах. Две задушевные подруги застыли перед распахнутым настежь гардеробом.

– Нет, если я появлюсь на людях в этом «дилижансе», меня попросту засмеют. Я актриса, я не имею права одеваться по прошлогодней моде. Ну что это за цвет! Что это за фасон! – нет, это невозможно, эта тряпка меня убивает!  – Оленька отшвырнула шёлковую с бархатными вставками роскошь, которую чуть не с час и так и этак вертела в руках, прикладывала, прикидывала, вглядываясь в зеркало, ещё раз разочарованно фыркнула на раскинутое по дивану бледно-лиловое платье, чудное платье, творение Сусанны Кукушкиной, парижской модистки местного разлива,  за которое лишь прошлой весной отдала целое… Ах, сколько отдала, столько уж отдала, только на чёрных сухарях да дарёных конфетах чуть не месяц пришлось сидеть. Гневный взмах нежной ручки и шедевр сметён на пол. – Ну, да мы не будем унывать, мы что-нибудь придумаем, не впервой! – и вот на смятое покрывало пасьянсом легли вырезки из модных журналов. – Сядь-ка рядышком. – Анечка примостилась рядком и послушно взяла в руки картинку. – Гляди! – Талия должна быть осиной! Подушечка на… ну, в общем, на той самой округлости, едва обозначена. Рукавчики лёгонькие. И весь силуэт эдакий воздушный! Вот, гляди, какая очаровательная дамочка улыбается с этой очаровательной картинки! Сразу видно, ей не надо задумываться как одеться прилично да с голоду не помереть.  Она с такой же нежной улыбочкой подойдёт к дорогому муженьку, и муженёк, отложив биржевые новости и сигару, улыбнётся в ответ, не глядя подпишет счёт и снова уткнётся в газету. – Оленька пнула босой ножкой прошлогодний шедевр. – Нет, под страхом смертной казни я это не надену, в этом… нет, не нахожу слов! В этом я кажусь себе экономкой, донашивающей хозяйкины обноски.
     Ах, какой фасон, какой чудный, словно на меня придуман!.. Как тебе?
     – Мечтать не вредно.
     – Вредно, душа моя, вредно сидеть ручки сложив и глядеть в потолок.
Ну, что ещё изречёшь, дитя разумное?
     – Хороша Глаша, да не наша.
     – Фи, Аннет, это – реплика кухарки. – «Глаша-Даша-простокваша» –  фи!.. таких слов в твоей головке и возникать не должно! Ты что, прислуга в мелочной лавке? Да, все вокруг должны увидеть, что на тебе платье, которое немалых денег стоит, иначе самой тебе в этом мире грош цена.
     Так, приводим в порядок войска и начинаем боевые действия. Сусанна…
     – Мадам Кукушкина в долг не шьют-с!..
     – Кому-другому не шьют-с, а мне!.. У нас с ней свои счёты-расчёты. Так что спокойненько её уговорю, ущебечу, уломаю. А вот из чего всё это сотворить?! Петенька на меня дуться изволит, на князюшку где сядешь, там и слезешь, князюшка у нас только на слова щедрый… Слушай, а ведь он обещал привести ко мне на чашечку кофе нашу новую знаменитость, миллионщика заезжего…
     – Какую знаменитость?
     – Да ты что, вчера проснулась? – весь город только о Чуванове и гудит, о фабриках, где деньги печатают, о приисках золотых…
     Я не я буду, если он не раскошелится для меня на лоскутик-другой, а то и на третий.
     – Уговоришь-уломаешь-ущебечешь?!
     – И уговаривать не стану – сам предложит.

     Подобные разговоры велись чуть не в каждом доме – Провинциальные модницы не смогут себя уважать, если хоть в чём-то уступят столичным львицам, поэтому все местные дамы срочно обновляют гардероб. Кто не пользуется услугами модистки, тот берётся за ножницы и иголку сам и по добытым у приятельниц картинкам шьёт новые платья, лицуя и перекраивая старые.

     Вот и Анечка, хоть и скромница и разумница, как с насмешкой величает её неунывающая подружка, а выйти в люди в старом платье и ей никак невозможно. Актриса, и этим всё сказано!

     Картина меняется. Меняются и декорации. –  За маленьким оконцем сгустились сумерки, На столе еле теплится керосиновая лампа под простеньким зелёным колпаком.
– Маменька, Вы бы фитиль хоть чуток выпустили –  нельзя шить в такой темени, совсем глаза сломаете.
– Ничего, я привычная, а керосину на все наши посиделки не напасёшься.
– Бенефис отыграю, будет нам на керосин да ещё и на бублики с маком останется.
– Э, доченька, до того бенефису ещё дожить надо. А там булочнику долг отдать, да бакалейщику, да мяснику, да лето протянуть – какие летом у тебя доходы!?..
– Что-то Вы, маменька, хандрить вздумали, совсем это на Вас непохоже.
– Твоя правда, не по делу я раскисла.
Помоги-ка мне нитку вдеть. Умаешься, пока все швы выведешь да обметаешь. Эх, накопить бы нам с тобой уж не знаю с каких доходов, да купить машинку швейную  – насколько было бы легче.
– Накопим, маменька. Может, мне с нового сезона жалованье в театре прибавят, мне сам директор вчера чуть не златые горы посулил…
– Сулить-то он горазд...
Правда твоя, темновато в комнате, а работу бросить жалко – осталось-то всего ничего. Да и нельзя тебе без нового платья… – Марфа Кузьминишна поколдовала над фитильком и огонёк за тонким стеклом разгорелся уверенней и ярче.

     Да-с,  смена моды – это катастрофа сродни государственному перевороту.
 Даже в привокзальном буфете, бряхимовском филиале местного англицкого клуба, мужской разговор постоянно возвращался к последним новинкам моды.
Князь Аркадий Дмитриевич, эдак вальяжно, поглядывая на публику за соседними столиками сквозь стекло черепахового лорнета, изрёк:
– Как много прогресс привнёс изменений в нашу жизнь, – только вчера обыватель глядел на железную дорогу как на дьявольское изобретение, а сегодня уже от пассажиров отбоя нет, носятся люди в столицы и обратно, словно кто пятки им щекочет.
Его приятель и протеже Кирилл Анатольевич Сабуров не мог не подхватить нить светской беседы:
– А  уж сколько из-за этого прогресса лишних трат! – узнавали прежде наши милые дамы о новинках модных через годик-другой да и рады были, а сейчас в Париже чихнуть не успели, а наши  матроны уж спешат наперегонки обновлять весь гардероб, и всё-то им известно досконально – и какая где оборочка и какая рюшечка, и какую шляпку к этому фасону, какую вот к тому… Нет, сплошное с этим прогрессом разорение.
Разговор перелетает с темы на тему, с одного столика на другой. Кто женился, кто разорился, кто с любовницей разбежался – обо всех за этими столиками вспомнили, никого не забыли. Но, конечно, главная тема, что какой день не сходит с языков – это появившийся в Бряхимове то ли купец, то ли промышленник Чуванов, Михайло Васильевич.  Как могли местные сплетники пройти мимо такой фигуры? – холост, явно состоятелен, обаятелен, несмотря на ординарную довольно-таки внешность, таинственен и неожидан в поступках. Ах, не надо судить любителей почесать языки на чужой счёт – жизнь в провинции не блещет яркими событиями, и  сплетни – законное развлечение скучающего общества.
Впрочем, господ Стародубова и Сабурова занимает иная тема, более возвышенная. Ну о чём могут вести беседу два образованных, два тонко чувствующих человека, если не об искусстве? А точнее  о театре и актрисах. А ещё точнее – о новой для местного бомонда фигуре – Анечке Горской.
– Не понимаю, князь, что Вы нашли в этой серой мышке?!
– Не скажите-не скажите, сударь мой, есть в ней некая искорка.
– Это вам видно со скуки померещилось. – провинциальная простушка. Героиня! Смех, да и только! – ни умения держать себя, ни шарму. А как она одевается? Скучно она одевается. Словно сиротка.
Актриса должна одеваться дерзко, с неким вызовом, но без пошлости, не выходя за рамки хорошего вкуса. В умении балансировать на тонкой этой грани и состоит истинный артистизм.
– Ничего, мой друг, появится у девушки умный покровитель, появится и хороший вкус.
– А что скажет милая Полин?
– Милая Полин обрадуется гранатовым серёжкам и поймёт, что надо приискать другую жертву.
– А вечно-юная Надин?
– А вечно-юная Надин останется на своём месте, одно другому не помеха. И потом, рано ещё о чём-то говорить, я ничего пока не решил.
– Говорят, у этой мышки есть жених.
– Когда и кому мешали женихи?