чикист

 
                Владимир Вещунов

                Чикист

                Рассказ

   Никто не знал, что у него умерла мать. Да он и сам узнал только тогда, когда её уже схоронили. Сестричка прибегала из тубдиспансера, вскользь сообщила о смерти, сунула поминальную пачку печенья и убежала. Весной  у матери болезнь обострялась, и она по два месяца лежала в стационаре. Он привык к её долгим отсутствиям. Он не совсем понял краткое  сообщение о смерти, ему подумалось, что мать домой не придёт, продолжит лечение. Вынул из пачки квадратик, по три таких печенюшки она приносила, когда вечерами возвращалась из дневного диспансера, с неприятным больничным запахом, но вкусное. И этот квадратик пропах лекарствами, как и мать. Словно ощутил её присутствие, и что-то непонятное завертелось в сознании. Как это умерла? Её больше нет?.. Пожевал печенье, вкуса не почувствовал, лишь больничный запах, горький.
   Отрешённо побрёл на кладбище. Он уже бывал здесь с матерью. Она поминала сопалатниц, сгоревших от чахотки. Плакала у свежей могилы: памятник-пирамидка с красной звездой, фотография — миловидное девичье личико. Девочка, молоденькая совсем, девятнадцать лет, жить бы да и жить… Медсестра ночами обходила палаты, не позволяла переворачиваться на спину, а тут не доглядела. Легла Верочка на спину, мокрота пошла горлом, задохнулась… Голос матери услышался. Вот и мама, поди, так… Дома репейным маслом мазалась, помогало какое-то время, а потом приступы мучили. Пот прошибал, бросало то в жар, то в холод, пить просила, металась: огонь в груди. Следил, чтобы на спину не ложилась, поправлял изболевшее, высохшее тело. Чистюля, аккуратистка, пользовалась своей посудой. Кашляла за шторкой, надрывно, порой до кровохарканья.
   Несмотря на строгую гигиену, на все предосторожности, реакция Перке на туберкулёзную пробу у Игоря оказалась положительной. У всего первого класса следов после туберкулиновой инъекции на руках не оставалось. А у него целых пять миллиметров, да ещё со вздутием! К прозвищу Игоря Лаптева Деревенский Лапоть добавилось отпугивающее — Тубик. Многие одноклассники сторонились его. И каждые полгода мать водила его в туберкулёзную больницу на обследование. Длинные коридоры, побелённые известью, пропахшие лекарствами, многочасовая очередь на приём к врачу — невзлюбил эти хождения. И мать виноватилась, что всё это из-за неё…
   Идя по кладбищу, начал с болью, до слёз ощущать, что её нет. Да сколько угодно ходил бы в эту больницу, лишь бы мама была жива!.. Её могилку нашёл в отдалении от Верочкиной. Быстро разрастается печальное поселение. У всех пирамидки с красными звёздами, а у мамы столбец с дощечкой. На ней грубовато суриком написано: Рая. Чуть ноги не подкосились, прошептал:
   — Вот ты и в раю, Раиса Павловна. Как бездомную схоронили, даже меня, сына родного не позвали, — снял фуражку, сжал в кулаке. —  Ну ничего, мать, скоро подрасту, добрый памятник поставлю. Во второй класс перейду, на физкультуре уже с последнего места в шеренге в серёдку продвинулся. В рост пошёл, куртка маловата, штаны коротки, ботинки кашу просят. Ну ничего, вот выиграю в чику целую кучу монет, приоденусь. В комиссионке одёжку, обувку по дешёвке можно купить или у старьёвщика за тряпьё, в мусорке много его валяется.
   Отвлёкся подобными мыслями, полегчало. Широкое поле рядом с могилкой раскинулось, поджидая новосёлов. В апрельском небе жаворонок трепещет, звенит колокольчиком. В метёлочки овсяницы вплетаются первые полевые цветы: лютики, медуницы, фиалки. Возле бочажка красуются ярко-жёлтые купавки. Собрал букетик фиалок; голубые, как небо, и мама — голубиная душа. Так звали её в палате за доброту, за помощь. Преклонив голову, опустился на колени, положил цветы на могилку. Поднялся:
   — Мамка, мамка, бросила ты меня, эх ты!..
   Защемило сердце, только сейчас остро почувствовал покинутость: совсем один, сирота… В слезах, как в тумане, плутал в кладбищенских лабиринтах. Наткнулся на ухоженную могилу: оградка, мраморный памятник, «Геринг». Ну и фамилия, как же он жил с ней? Мама сказывала, перед войной немцев с Волги сюда отправили. В квартале много пацанов с немецкими именами: Алька, Эдька, Герка, Рудькина сеструха Гутька, Августа… На поминальном столике россыпь печенья и конфет в фантиках, угостился. Вот такой и будет мамина могила.
   Учился во вторую смену, успел сделать уроки, решил задачки по арифметике, написал упражнение по русскому. Хорошист, не надо давать себе послабление, а то заподозрят, что у него что-то случилось. В школе виду не подал, что у него горе. Однако учительница после уроков пристала:
   — У вас всё нормально, Игорь, как здоровье мамы?
   — У нас всё хорошо, Клавдия Петровна.
   От этих слов слёзный комок к горлу подступил, чуть не разревелся. С ожесточением начал швабрить пол, в этот день дежурил в классе. Ничем не выдал себя, а то потащат в детдом как сироту. Сталкивался с инкубаторскими: стриженые, злые. Нормальные пацаны лежачих не бьют, а эти били. Нет уж, галухой ходить с синяками от чухонцев — ни за что! Игорь Лаптев вполне самостоятельный.
   Однокомнатная квартира на первом этаже двухэтажки считалась служебным жильём. Когда мать устроилась истопником в местную котельную, ей выделили кухоньку. Комната, жилой фонд, повидала разных временщиков. По-доброму соседствовали с Лаптевыми молодожёны, зрелые семейные пары, одинокие инженера, бухгалтера, но быстро съезжали, получив новые квартиры. И вот въехала зловредная парочка, конструктора с тихой фамилией Молчановы. У него же было смешное женское имя — Зиновий. Куриные любители, из их комнаты часто доносился запах жареной курицы. Облизывая жирные губы, он выговаривал соседям:
   — Заняли кухню, нам готовить негде! — а потом и вовсе начал изводить. — Райка, ты нас своей чахоткой заразишь!
   — Да я здесь почти не живу, всё лечусь, — сдерживая кашель, отвечала она.
   — Вот-вот, лечись подольше! — кривился он.
   Когда супружница отяжелела, взбеленился:
   — У нас скоро потомство появится, а ты всех нас перезаразишь! Эх, гильотина и от насморка лечит!
   «Вот гад! — сжал кулаки Игорь. — Наподдавал бы тебе как следует! Подговорю шпану, чтобы побила, да мараться не хочется».
   Появился у Молчановых новорожденный: крикун, спать не давал. Болезнь у матери обострилась: приступы удушья, изнуряющий надрывный кашель, огонь в груди, всё время просила пить. Игорь подавал кружку воды, поддерживал её, помогая слабым материнским рукам. Пила жадно, лихорадочно, сотрясаясь всем телом, расплёскивая воду, и снова просила пить… Побежал к соседям на втором этаже, у них был телефон. Вызвали скорую. Это был последний путь матери в больницу. Последний путь… Ночами младенчик заходился в плаче. Игорь, лёжа на кровати, зажимал ладонями уши и начинал покачиваться. Укачалка помогала, засыпал.
   После дежурства к дружкам не пошёл. Они ждали его на пустыре, чтобы сразиться в чику, без него у них не клеилось.
   — Чикист, айда к нам, где ты запропал? Мы тебя заждались!
   Отмахнулся, не до того. Пришёл домой, а комнату заняли Молчановы. Заглушая плач ребёнка, Зина зачастил:
   — Мы всё ваше вынесли в подвал. Там такая благоустроенная комната, не хуже этой, даже лучше. Она больше, там свет и вода. Тебе там будет хорошо. А тут наша семья: ребёнок плачет, не даёт уроки учить. Мы вот тебе ужин приготовили: рожки с курочкой. Ты, если что, приходи к нам. Мы тебя всегда покормим. Мы нежадные.
   «Добрячок с печальными овечьими глазами», — выслушал в оцепенении бред сивой кобылы, машинально взял тарелку. На рожках лежала курячья кожа, пупырчатая, в волосах. Сглотнул слюну, был голоден. Вывалил в унитаз молчановское подаяние.
   Раиса заведовала избой-читальней в родной деревне Лаптево. Очаг культуры: газеты «Правда», «Известия», «За урожай», журналы «Огонёк», «Крестьянка», «Крокодил». Вечерами на огонёк к избачихе захаживали книгочеи выбрать книгу, политики обсудить международное положение, старушки составить с её помощью письма детям, забывшим их в городе. На всех у Раисы Павловны находилось доброе слово. Она была на виду, в деревне её почитали. За ней, ядрёной, симпатичной, стал ухлёстывать первый парень на деревне. Не устояла, согрешила. Просветилась — работник просвещения. Ни сватовства, ни родительского благословения. Блудница — позор! Даже родня осудила. Сбежала в город, помыкалась в поисках работы. Пригляд в человека кадровички чутко улавливал признаки беременности, как ни скрывала второй месяц беременности. Это не заметили на кочегарке. Крепкую с виду деревенскую девку приняли, выделили кухонный закуток в однокомнатной коммуналке. Котельная находилась в подвале этого дома. Труба её, забетонированная в кубическую муфту, торчала прямо перед окном кухоньки, нещадно дымила и засыпала всё вокруг крупитчатой золой. Снег пестрел как леопардовая шкура. Не подавая виду, что беременна, в первые два месяца работы на кочегарке, Лаптева трудилась наравне с мужиками. Широкой совковой лопатой сгружала уголь с бортовухи на дощатый лоток, спущенный в подвал, с него сгребала в кучу на три котёлки. Голова от угольной пыли плотно закутана в шерстяной полушалок, лишь глаза на свободе. Фуфайка, кирзачи, брезентовые рукавицы, тяжеленные лопаты. Бери больше — кидай дальше! Работяга… Взмокревшая, часто простывала, кашляла, но больничный не брала. Разгрузка опилок тоже давалась нелегко: ветер развевал их, бросал в глаза. Надевала безлинзовые очки, но они потели. Потом кочегарила. Три топки были чрезвычайно прожорливы. Только кидай в их огнедышащие пасти уголь. Шуровала в печи доменной кочергой, рой искр вырывался, осыпал её, чуть ли не прожигая насквозь брезентовую робу. Они светлячками угасали на грохочущей под кирзачами жести, покрывающей пол. Жар от печи и котлов почти выталкивал её из кочегарки на воздух, чтобы могла отдышаться. Но в общем стойко несла дневные и ночные вахты. Смывала грязь и усталость под душем в котельной, а через пару минут была дома: жила во втором подъезде. Покушав, перед сном гладила округлившийся живот, ощущая биение родного дитяти. Об аборте не помышляла — детоубийство. Ничего, взрастит и поднимет на ноги родную кровиночку. Кто будет: мальчик или девочка?.. Как назвать? Счастливо улыбаясь, перебирала подходящие имена: Ваня, Маша, Петя, Аня… Если доченька, то Света, если сыночек, то Игорь. Красивое имя! Кабы не надсадиться на работе, не навредить дитятке во чреве. Соседи менялись часто, и она даже не успевала с ними познакомиться. Да и не до знакомства было, уставала очень. Бригадир, заметив, что она в положении, перевёл её из кочегаров в зольщицы. Чтобы не поднималась першащая взвесь, угольную пыль и золу засыпала опилками. Совком и метёлкой из конского волоса убирала гремучий жестяной пол. Почувствовав предродовые схватки, взяла отпуск без содержания и поспешила в роддом.
   Родился Игорёк — славный малыш, здоровенький, живчик, резво сучил ручками и ножками в тесёмочках, осыпаемый поцелуями счастливой мамаши. Шустрик в полгодика, а уже вовсю ползая, нарезал круги в комнате. Побыв в декрете всего лишь полгода, рискнула вернуться на работу: деньжонок не хватало. Игорёк уже составлял пирамидку из цветных колечек, катал на лошадке голенького пластмассового пупсика, на грузовичке зайку и мишутку. Забросит мячик и ползёт за ним. Вполне самостоятельный. Уходя на работу, Раиса надевала на него постромки на верёвке и завязывала её на ножке кровати. Ползунок на привязи не мог добраться до батареи, а то бы ожёгся. Работая зольщицей, она могла отлучаться не полчасика, чтобы присмотреть за сынишкой, благо, что дом рядом. Однажды он строил дом из кубиков, они рассыпались. Он начал их собирать, верёвка стала накручиваться вокруг шеи. Как всегда заполошно вбежала в комнату, а сынок уже задыхался, хрипел, синел. Взвыла, бухнулась на колени, рыдая, дрожащими руками начала выпутывать тельце из верёвочной петли и постромков. Высвободила, хотела прижать малютку к себе, вдохнуть в него тепло. Но чтобы ему легче дышалось, сняла распашонку и голенького бережно положила в кроватку. Стала обмахивать его полотенцем, обвевать воздухом, приговаривая:
   — Сыночка, всё будет хорошо, всё будет хорошо, Игорёчек мой!
   Он открыл глазоньки, слабо улыбнулся, со вздохом прошептал:
   — Мама, — и протянул к ней ручонки.
   Она взяла его на руки, прижала к себе. Обливаясь слезами, начала целовать молочное тельце.
   В соседнем доме нашлась одинокая старушка, которая за небольшую плату согласилась водиться с малышом. Утром перед сменой, работая в дневную, приносила Игорька к бабушке Дусе с продуктами детского питания и для бабушкиного тоже. О добросердой бабе Дусе поведала ещё одна работающая мамочка, потом другая. Расцвели ясли-сад на дому у бабушки. Игорёк, Алёнка, Костя — дружная семейка, и бабушка Дуся как родная. У воспитательницы для каждого воспитанника своя прибаутка: «Костик — озорной курносик, Алёнка смеётся звонко, Игорёшка, где твоя ложка? Баба Дуся любит вас, скушать кашку — мой приказ!» По азбуке учила:
   — А и Б сидели на трубе. А упала, Б пропала, кто остался на трубе?
   — И-и-и! — восторженно отвечали грамотеи.
   Тихий час с арифметики начинался:
   Ходим, ходим,
   Бродим, бродим,
   На дороге сны находим.
   Вот он, вот он
   На дороге первый сон:
   Видим в дымке за рекой,
   Ходят сны седьмой, восьмой…
   Сладко засыпала на полу троица, и бабушка вместе с ними.
   Объявился племянник, прописала. Тесно в однушке, начал качать права, чтобы закрыла бабка свой детсадик. После его притязаний на жильё, она, святая, и закрыла свои светлые очи. Благодарные мамочки привели деток попрощаться со своей любимой бабушкой. Они не понимали, почему она тихо лежит в гробике и не встаёт. Лишь Алёнка протянула к ней ручонку, как бы желая оживить:
   — Бабуська Дуся, мы тебя любим.
   Для Игоря началась самостоятельная жизнь. Сам себе господин. День-деньской на улице со сверстниками. Когда привозили опилки на кочегарку, дошколята скатывались по желобу как с горки прямо в котельную. А там их подхватывала на руки счастливая Раиса. Среди этих шаловливых котят был и её любимый Игорёк. Закатывалось румяное солнышко благоденствия. Всё чаще и надсадней кашляла зольщица Лаптева. Угольная пыль осела на лёгких, постоянная простуда надорвали бронхи. Слегла, оставив домовничать сына. Кочегарка делала благое дело, отапливала несколько кварталов, но и коптила изрядно, не повесишь бельё на просушку. Жалобы жителей дошли до большого начальства, и в сжатые сроки была построена теплоцентраль. Кочегарскую трубу спилили, дыру в бетонной тумбе запаяли. Оборудование котельной из подвала вывезли, и он оставался бесхозным.
   Вот туда-то и сунул благодетель Молчанов осиротевшего мальчонка. Игорьку было всё знакомо в этих владениях, где работала его мать. Он и в подсобку забегал не раз, где его привечали гостинцами мамины сослуживцы. В ней можно было жить: тепло, светло и мухи не кусают. А вне её мрак, сыро, промозгло, плесенью пахнет. Вход в подвал затоплен, вода хлюпает под единственной доской, по которой он шёл в подвальную темень. И эта непролазная кромешность даже была выгодна. Кто сунется в неё?.. Обзавёлся редким в то время фонариком-жучком, выменял у заезжего старьёвщика на тряпьё, на помойке барахла хватало. Батарейки у простых фонариков быстро сдыхали, жучок вечный, только нажимай на ручник. Хорошее подспорье для чикиста — пальцы крепнут. Жужжит жучок — крысы разбегаются с писком, невыносима эта музыка для них. Пол жестяной грохочет, тоже пугаются. Туалетную кабинку вывезли, один унитаз торчал над провалом. Какое-то  ископаемое выползло как-то оттуда. Это же до какой жути докатился мужичонка, чтобы здесь кантоваться?.. Еле выкарабкался. От, суки, уже ухо отгрызли! Больше никто из таких крапалей не спускался в подвал.
   А мальчика подземелья, Игоря Лаптева, спасала от крысиного писка и тяжёлых мыслей придуманная им укачалка. Залепит слух ладошками и качается на топчане под детским стёганым одеялом, пока не уснёт. В снах часто повторялось одно и тоже, увиденное наяву. Он с ребятнёй выбегает из кинотеатра «Горн» после просмотра кинофильма «Васёк Трубачёв и его товарищи» из тёмного зала на ослепительно сверкающую солнечную улицу. Жмурится, открывает глаза и видит мать. Она прошла мимо, не заметив его, в сером пыльнике, за спиной узел с бельём, сгорбленная, как старушка, жалкая. Он не окрикнул её, не бросился к ней. Да, так всё было наяву. После кочегарки она устроилась в прачечной, стирала постельное заводского общежития. Тяготы жизни и работа в кочегарке и прачечной, болезнь состарили её. А ей не было ещё и тридцати пяти. У других пацанов матери выглядели куда лучше. Одевались модно, не болели, мужья у них… Игорь даже завидовал, не повезло ему с мамкой. Однако подлянка, когда постеснялся своей матери в уборной, нет-нет, да и мучила. И сон, смешанный с явью, повторялся. Совесть доводила до слёз, сердце щемило, и себя было жалко, и бедную мать. Так рано умерла, всё-таки с ней было хорошо.
   Племяш, гад, откуда-то вылупился, а то бы бабушка Дуся к себе взяла: «Игорёшка, где твоя ложка?» Нету у него посуды, ни к чему она. Электричество есть, но на запах варева сбегутся хвостатые. В железном шкафу слесарные инструменты держали, теперь там буфет: кральки, сушки, баранки, бублики с маком, кефир. На досуге можно и чай фруктово-ягодный в брикете погрызть или кисель, подсластиться пряничком, печенюшкой, леденцы во рту погонять. Носки стырили, пахучие, привлекательные для них. Для теплоизоляции труб использовалась стекловата, клочок её упал сверху прямо на фонарик, стряхнул, обожгла ладошку похлеще крапивы. Колючки, казалось, впились навсегда. Долго не унимался зуд, как не намыливал руку. Надел резиновые перчатки, оставленные электромонтёром, во все щели в комнате и вокруг неё напихал противокрысиное оружие — стекловату. Обезопасил жилище, приютил приблудного кота. С оглушительным визгом и верещанием произошла схватка его с пацюками. Отважно сражался, но вынужден был покинуть место битвы. Продолжил бродяжить там, где поспокойнее.
   Побаиваясь, что его заметут в детдом, Игорь не мозолил глаза жильцам дома, не беспокоил их совесть. Они не видели, когда он выходил из подвала и заходил в него, единственный его житель — восьмилетний мальчик. Он, конспиратор-подпольщик, на белый свет появлялся раным-рано, ещё до дворничихи.
   Металлургический завод спускал в речку Горячку свои отработанные воды. Под мостом в трубе пытались избавиться от ревматизма фронтовики, награждённые им в сырых окопах. Живые струи незамерзающей Горячки сворачивали в затон у скалистого бережка. Во всей осквернённой речке не водилось ни одной рыбёшки, а здесь гуляли пескарики. Утрешняя поклёвка самая азартная! Рыбачок, насладившись уловистой рыбалкой, отправлялся с рыбным бидончиком на рынок. Пристраивался рядом с зеленщицами, выкладывал на ящики из-под пива свежую рыбу — десяток пескарей. И все удивлялись: откуда в здешних краях свежая рыба? Допытывались, где, но он стойко хранил сокровенную тайну. Свойский паренёк!.. Любая торговка по дешёвке насыпала полный кулёк семечек. Полузгав, попив кваску доброй тётушки-квасницы, степенно направлялся к главному месту своей жизни — к чике.
   На пустыре возле барака его уже поджидали соперники. Им не терпелось отыграться за вчерашнее поражение, продулись до последней копейки. Набиралось уже около семи реваншистов. Проводили черту, на ней решкой кверху ставили стопку монет, чаще всего трёхкопеечных, удобных для игры.
   — На кону двадцать одна копейка! — объявлял зачинщик.
   Отмеривал десять шагов и проводил черту, через которую нельзя переступить. Тыкал пальцем в участников:
   — На одном крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной и ты с меткой рукой!
   Так определялся первый бросающий. У каждого была своя излюбленная бита: свинчатка или плоский окатыш из речной гальки. Метатель с кличем: «Беру с орлом весь кон!» — бросал биту. Редко кому удавалось перевернуть всю стопку на орла. Меткий бросок рассыпал её, перевёрнутые монеты удачливый забирал. Лёгким ударом биты старался перевернуть ещё одну, при промахе замыкал очередь.
   Игорь Лаптев, он же Лапа, Ига, в чике был непобедим, и получил кликуху Чикист. Это ему удалось два раза снять весь кон целиком с одного броска, когда все монеты улеглись орлом кверху. Чаще всего срезал на орла полстопки. Как фокусник изящно оттопыривал мизинец, разжимал большой и указательный палец, галечная битка ребром падала на закройку монеты, и та охотно переворачивалась. И остальные ювелирно чикал ребром битки.
   — Ловкость рук и никакого мошенства. Учитесь, пока я жив! — для продолжения чики на кон ставил пятак.
   А там уж, кто сколько, лишь бы посостязаться с Чикистом. С царских до советских времён дошли ребячьи игры с денежкой: орлянка, пристенок, чика, орел-решка. Аверс с двуглавым орлом, реверс с номинальной стоимостью монеты. Играли купчики, гимназисты, детки с достатком, с наличкой. Беднота забавлялась чехардой, оттачивала ловкость и меткость, играя в бабки, в чижа, в лапту, в городки, порой в ножички. Учитель истории старшеклассникам рассказывал, что сам царевич Дмитрий-малолеток напоролся до смертельной раны, играя с челядью, и убился. Уличная пацанва имела холодное оружие: «Мы ребята-ёжики за голенищем ножики!» Со стреляющим лезвием и даже с прибамбасами: шило, отвёртки, штопор, открывашка. Для игры годились только простые перочинные без всяких выкрутасов. Ножичек, придерживаемый щепоткой, остриём упирался в подушечку большого пальца. Игрок легонько раскачивал его и броском старался вонзить в землю. Если тот втыкался, на очереди был указательный палец. Удачливая пальцевая серия завершалась на мизинце. Состязание усложнялось. Слону хобот качали — ножик ставился на нос, на ухо — слону уши качали. Ножик торчит в земле — победа! И как царевич мог убиться в такой безобидной игре? Видно, припадочный был, в падучей. И здесь Чикист часто побеждал. В городки старшие ребята играли, покрепче его. Однако, если допускали к себе, то одним броском шаровки пулемётное гнездо взрывал, и рака  его шаровка выбивала, и змею, и колбасу. Козла во дворе с доминошными мужиками забивал; рыба — делай поперёк конца. С картёжниками дулся в подкидного дурака, в пьяницу, в очко, в буру. Уголовные элементы давно приглядывали за ним, норовили втащить в свои сети. Щуплый, вёрткий, в любую дыру залезет, отменный форточник. Щипачи заманивали, он им для интересу лезвия изготавливал. Положит пятак на рельсу, трамвай проедет — расплющит. А дальше дело техники: наточит напильником тоньше, держать удобно между средним и указательным пальцем, и само лезвие острее бритвы. За такое «изячное» изделие карманники одаривали его целковыми. Бумажные он копил на памятник матери. Мелочь использовал на дневное пропитание, лакомое. Мороженщицы неохотно брали побитые, помятые монеты и подсовывали ему талое молочное в размякших вафельных стаканчиках. Голодненький, швыркая, махом съедал две мороженки. Ни разу не кашлянул, закалённый улицей и сиротством.
   У входа на рынок по обе стороны ворот сидели мелкие торговки: семечки, грибы, ягоды, ранетки, петушки на палочке, вязаные носки, поношенная обувка… Точильщик-паяльщик: «Ножи вострю, кастрюли, вёдра чиню!» Угрюмый калека на кожаной подушке с оголённой культей, с красно-бурым обрубком ноги. Но однажды в эту размеренную череду рыночных будней въехала странная детская коляска. В ней не ребёнок гулил, в ней мостилось то, что осталось от человека — фронтовик без рук, без ног. Пустые рукава и брючины, перевязанные на обрубках тесёмками, пилотка, медаль и орден, пытливый взгляд: как на него смотрят люди. Женщина, прикатившая коляску, похожая на монашенку, сняла с его седой головы пилотку.
   — Будем и копеечке рады, подайте, Христа ради!
   Он встрепенулся в своём гнезде, выпрямляясь во весь оставшийся рост и запел:

   Руки и ноги лежат
   Там, где гремели бои.
   Будто живые, болят,
   Будто со мною они.
   Я четвертован войной:
   Без тела, одна лишь душа.
   Небо летит надо мной,
   К нему полечу не спеша.
   Хочется с вами побыть,
   Вспомнить былые года,
   Когда довелось мне любить…
   Но грянула сука-беда!
   В последнем кромешном бою
   Всё отнял дьявольский взрыв!..
   Оставил лишь песню мою
   О том, что я ещё жив.

   Бабоньки, находившиеся рядом, бросая мелочь, завздыхали, запричитали, иные всплакнули. Блаженная нищенка в обдергайке обхлопала себя:
   — Руки и ноги целы, а мы тужим. Спаси нас, Господи! Нам ведомо, что ты великий воин Пётр-камень, пойду в божий храм, помолюсь за тебя. Прости нас, Господи!
   — Смотреть не на что, а вон как голосит! — прервал свою рекламу точильщик-паяльщик. Разносчица кваса поддакнула:
   — Из таких вот певунов-самоваров хор собирают.
   — Да кто же на него пойдёт, сердце не выдержит… — горестно вздохнула зеленщица.
   Чикист выгреб из своих карманов мелочь и положил в пилотку. Подхиляла парочка фраерков в кепариках, короткие курточки-бобочки, расклешённые брючата, рандолевые фиксы. Ну и умора! Ну и цирк! Чикист сжал в кармане биту, готовый запустить в этих мерзавцев. Они вдруг отошли в сторону, стали шушукаться, зыркая на опрятно одетую старушку. Выйдя из рынка, она достала из кошёлки узелок с деньгами, развязала его и  помолившись, положила в пилотку пятерик. Поводырша благодарно поклонилась,  помолилась:
   — Кого совесть тревожит, подайте, кто сколько может.
   — Старая вешалка, ну и кошёлка! — зашипели бобочки.
   Она же пошла по тропе, ведущей от рынка к мосту через Горячку. За ней на улице Вязовой находилась её изба. Сегодня у неё был печальный день. Она продала свою любимицу козу. После смерти деда Сидора, который выгуливал её на пустыре, коза стала дерзить: нападала на свою же дворовую живность, словно с ней случилось лёгкое помешательство. Баба Маня тоже холила её, не выгуливала, а держала на привязи за огородом. И дереза перестала таиться: не подчинялась хозяйке, с ней не было сладу. Баба Маня утихомирила её слабым снотворным и полусонную отвела на рынок. Всплакнув, за небольшую плату отдала животинку в чужие руки. Горестно брела домой, не замечая, что сзади поодаль за ней увязались двое проходимцев. Этих хищников тропил Чикист. Он знал и деда Сидора, и бабу Маню. Они угощали квартальную ребятню горохом, бобами, крыжовником, турнепсом, моркошкой, решётками подсолнуха. И у пацанвы отпала охота делать ночные набеги на добрый огород. Мост на Горячке проложили через бетонную трубу метрового диаметра. В ней часто грели косточки фронтовики, заработавшие ревматизм в сырых окопах. И дед Сидор лечился здесь. Рассказывал, что однополчанина встретил на Одере — вот было радости! Как бы он встретил «самовара»?.. Совсем не обидно звучит «самовар», по-доброму даже. Но сколько приходится ему переживать, безрукому, безногому?.. А у него, Чикиста, руки и ноги целы, чего тужить. И не беспризорник он, взрослый уже. Фуражка боевого вида, с раздвоенным задранным козырьком, рубашка, перелицованная с гимнастёрки, холщёвые штанцы, кеды… Лицо в конопушках, руки в цыпушках — Гаврош!
   Пройдя мост, злоумышленники вдруг начали валяться в пыли, вывернули наизнанку бобочки, измазали глиной рожи, взъерошили волосы. Сломали тополёк, сделали из него палку. Один из них, припадая на ногу, заойкал, застонал, изображая калеку, другой поддерживал его под руку. Разнесчастные подковыляли к дому бабы Мани. Ногами, палкой застучали в калитку с оплотом и завопили:
   — Подайте нищим, убогим на пропитание.
   Хозяйка вышла было из дома:
   — Сейчас, сердешные, сейчас…
   Подоспевший Чикист закричал:
   — Не открывайте, баба Маня, не открывайте! Они хотят ограбить вас!
   А она уже открывала калитку. Он метнул в подонков заветную биту. Она сбила с одного из них кепарик.
   — Ах ты, сучонок! — набросились они на Чикиста, сшибли на землю и стали пинать.
   — Сидор, Сидор, на помощь! Бери ружьё! — взяла на испуг шпану баба Маня.
   Те драпанули. Она подняла побитого спасителя, отряхнула и повела в дом. Он умылся и принялся терпеть жгучую зелёнку, которой она смазывала его раны. Поставила на стол миску куриного супа, кружку компота, на тарелке поклеванный хлеб и любимые его бублики с маком.
   — Ешь, не стесняйся!
   А он и слова произнести не мог опухшими губами, лишь благодарно смотрел на неё. Она очень походила на няню, бабушку Дусю, такая же добрая! И мама в старости была бы такой же!
   — Ешь, поправляйся, внученек! — напевно приговаривала она. — Мученик-внучек!
   От сытного ужина, от доброты он стал подрёмывать уже за столом. Она уложила его спать. Впервые за долгие одинокие месяцы он уснул без укачалки, с лёгкой улыбкой. Кот Баюн признал его своим, замурлыкал переливчато, украшая сон — рядком, да ладком!