Таланты и поклонники. Детектив

Полусонный Бряхимов. Начало лета, театральный сезон близится к завершению. Скоро у местной публики не останется развлечений помимо сплетен и карт.

Небольшая, уютно, хоть и несколько безалаберно, обставленная наёмная квартирка. Подборная, но вполне добротная, явно хозяйская, мебель. Дорогие букеты в вазах. Две задушевные подруги застыли перед распахнутым настежь гардеробом.

– Нет, если я появлюсь на людях в этом «дилижансе», меня попросту засмеют. Я актриса, я не имею права одеваться по прошлогодней моде. Ну что это за цвет! Что это за фасон! – нет, это невозможно, эта тряпка меня убивает!  – Оленька отшвырнула шёлковую с бархатными вставками роскошь, которую чуть не с час и так и этак вертела в руках, прикладывала, прикидывала, вглядываясь в зеркало, ещё раз разочарованно фыркнула на раскинутое по дивану бледно-лиловое платье, чудное платье, творение Сусанны Кукушкиной, парижской модистки местного разлива,  за которое лишь прошлой весной отдала целое… Ах, сколько отдала, столько уж отдала, только на чёрных сухарях да дарёных конфетах чуть не месяц пришлось сидеть. Гневный взмах нежной ручки и шедевр сметён на пол. – Ну, да мы не будем унывать, мы что-нибудь придумаем, не впервой! – и вот на смятое покрывало пасьянсом легли вырезки из модных журналов. – Сядь-ка рядышком. – Анечка примостилась рядком и послушно взяла в руки картинку. – Гляди! – Талия должна быть осиной! Подушечка на… ну, в общем, на той самой округлости, едва обозначена. Рукавчики лёгонькие. И весь силуэт эдакий воздушный! Вот, гляди, какая очаровательная дамочка улыбается с этой очаровательной картинки! Сразу видно, ей не надо задумываться как одеться прилично да с голоду не помереть.  Она с такой же нежной улыбочкой подойдёт к дорогому муженьку, и муженёк, отложив биржевые новости и сигару, улыбнётся в ответ, не глядя подпишет счёт и снова уткнётся в газету. – Оленька пнула босой ножкой прошлогодний шедевр. – Нет, под страхом смертной казни я это не надену, в этом… нет, не нахожу слов! В этом я кажусь себе экономкой, донашивающей хозяйкины обноски.
     Ах, какой фасон, какой чудный, словно на меня придуман!.. Как тебе?
     – Мечтать не вредно.
     – Вредно, душа моя, вредно сидеть ручки сложив и глядеть в потолок.
Ну, что ещё изречёшь, дитя разумное?
     – Хороша Глаша, да не наша.
     – Фи, Аннет, это – реплика кухарки. – «Глаша-Даша-простокваша» –  фи!.. таких слов в твоей головке и возникать не должно! Ты что, прислуга в мелочной лавке? Да, все вокруг должны увидеть, что на тебе платье, которое немалых денег стоит, иначе самой тебе в этом мире грош цена.
     Так, приводим в порядок войска и начинаем боевые действия. Сусанна…
     – Мадам Кукушкина в долг не шьют-с!..
     – Кому-другому не шьют-с, а мне!.. У нас с ней свои счёты-расчёты. Так что спокойненько её уговорю, ущебечу, уломаю. А вот из чего всё это сотворить?! Петенька на меня дуться изволит, на князюшку где сядешь, там и слезешь, князюшка у нас только на слова щедрый… Слушай, а ведь он обещал привести ко мне на чашечку кофе нашу новую знаменитость, миллионщика заезжего…
     – Какую знаменитость?
     – Да ты что, вчера проснулась? – весь город только о Чуванове и гудит, о фабриках, где деньги печатают, о приисках золотых…
     Я не я буду, если он не раскошелится для меня на лоскутик-другой, а то и на третий.
     – Уговоришь-уломаешь-ущебечешь?!
     – И уговаривать не стану – сам предложит.

     Подобные разговоры велись чуть не в каждом доме – Провинциальные модницы не смогут себя уважать, если хоть в чём-то уступят столичным львицам, поэтому все местные дамы срочно обновляют гардероб. Кто не пользуется услугами модистки, тот берётся за ножницы и иголку сам и по добытым у приятельниц картинкам шьёт новые платья, лицуя и перекраивая старые.

     Вот и Анечка, хоть и скромница и разумница, как с насмешкой величает её неунывающая подружка, а выйти в люди в старом платье и ей никак невозможно. Актриса, и этим всё сказано!

     Картина меняется. Меняются и декорации. –  За маленьким оконцем сгустились сумерки, На столе еле теплится керосиновая лампа под простеньким зелёным колпаком.
– Маменька, Вы бы фитиль хоть чуток выпустили –  нельзя шить в такой темени, совсем глаза сломаете.
– Ничего, я привычная, а керосину на все наши посиделки не напасёшься.
– Бенефис отыграю, будет нам на керосин да ещё и на бублики с маком останется.
– Э, доченька, до того бенефису ещё дожить надо. А там булочнику долг отдать, да бакалейщику, да мяснику, да лето протянуть – какие летом у тебя доходы!?..
– Что-то Вы, маменька, хандрить вздумали, совсем это на Вас непохоже.
– Твоя правда, не по делу я раскисла.
Помоги-ка мне нитку вдеть. Умаешься, пока все швы выведешь да обметаешь. Эх, накопить бы нам с тобой уж не знаю с каких доходов, да купить машинку швейную  – насколько было бы легче.
– Накопим, маменька. Может, мне с нового сезона жалованье в театре прибавят, мне сам директор вчера чуть не златые горы посулил…
– Сулить-то он горазд...
Правда твоя, темновато в комнате, а работу бросить жалко – осталось-то всего ничего. Да и нельзя тебе без нового платья… – Марфа Кузьминишна поколдовала над фитильком и огонёк за тонким стеклом разгорелся уверенней и ярче.

     Да-с,  смена моды – это катастрофа сродни государственному перевороту.
 Даже в привокзальном буфете, бряхимовском филиале местного англицкого клуба, мужской разговор постоянно возвращался к последним новинкам моды.
Князь Аркадий Дмитриевич, эдак вальяжно, поглядывая на публику за соседними столиками сквозь стекло черепахового лорнета, изрёк:
– Как много прогресс привнёс изменений в нашу жизнь, – только вчера обыватель глядел на железную дорогу как на дьявольское изобретение, а сегодня уже от пассажиров отбоя нет, носятся люди в столицы и обратно, словно кто пятки им щекочет.
Его приятель и протеже Кирилл Анатольевич Сабуров не мог не подхватить нить светской беседы:
– А  уж сколько из-за этого прогресса лишних трат! – узнавали прежде наши милые дамы о новинках модных через годик-другой да и рады были, а сейчас в Париже чихнуть не успели, а наши  матроны уж спешат наперегонки обновлять весь гардероб, и всё-то им известно досконально – и какая где оборочка и какая рюшечка, и какую шляпку к этому фасону, какую вот к тому… Нет, сплошное с этим прогрессом разорение.
Разговор перелетает с темы на тему, с одного столика на другой. Кто женился, кто разорился, кто с любовницей разбежался – обо всех за этими столиками вспомнили, никого не забыли. Но, конечно, главная тема, что какой день не сходит с языков – это появившийся в Бряхимове то ли купец, то ли промышленник Чуванов, Михайло Васильевич.  Как могли местные сплетники пройти мимо такой фигуры? – холост, явно состоятелен, обаятелен, несмотря на ординарную довольно-таки внешность, таинственен и неожидан в поступках. Ах, не надо судить любителей почесать языки на чужой счёт – жизнь в провинции не блещет яркими событиями, и  сплетни – законное развлечение скучающего общества.
Впрочем, господ Стародубова и Сабурова занимает иная тема, более возвышенная. Ну о чём могут вести беседу два образованных, два тонко чувствующих человека, если не об искусстве? А точнее  о театре и актрисах. А ещё точнее – о новой для местного бомонда фигуре – Анечке Горской.
– Не понимаю, князь, что Вы нашли в этой серой мышке?!
– Не скажите-не скажите, сударь мой, есть в ней некая искорка.
– Это вам видно со скуки померещилось. – провинциальная простушка. Героиня! Смех, да и только! – ни умения держать себя, ни шарму. А как она одевается? Скучно она одевается. Словно сиротка.
Актриса должна одеваться дерзко, с неким вызовом, но без пошлости, не выходя за рамки хорошего вкуса. В умении балансировать на тонкой этой грани и состоит истинный артистизм.
– Ничего, мой друг, появится у девушки умный покровитель, появится и хороший вкус.
– А что скажет милая Полин?
– Милая Полин обрадуется гранатовым серёжкам и поймёт, что надо приискать другую жертву.
– А вечно-юная Надин?
– А вечно-юная Надин останется на своём месте, одно другому не помеха. И потом, рано ещё о чём-то говорить, я ничего пока не решил.
– Говорят, у этой мышки есть жених.
– Когда и кому мешали женихи?
                * * *
     Пожалуй, пришло время представить кое-кого из действующих в нашей повести лиц.
Итак,  Анна Егоровна Горская, Аннушка – юная актриса драматического дарования. – Ей лет 18. Не красавица, но есть в лице что-то особенное. Глубокие серые глаза, высокие скулы, гибкие не узкие и не пухлые губы, тёмно-русый волос в гладкой классической причёске, выразительные руки. Одета аккуратно и скромно, излишне скромно для актрисы. Не то чтобы застенчива или скрытна, но старается не афишировать своего внутреннего.
Когда Анюта была маленькой, они с матерью и отцом порой бывали в театре, в памяти зацепилось, что приезжала гастрольная труппа, давали что-то весёлое, что, она не запомнила, и шиллеровских «Разбойников». Вот «Разбойники» на неё произвели неизгладимое впечатление. Дома закутавшись словно в плащ в старый материн платок девчушка представляла себя Карлом Моором, произносила длинные ею же придуманые монологи, и отец,отсмеявшись, говорил, «Ну, Анька, вырастешь, в актрисы тебя отдам! Что, пойдёшь в актрисы?» И дочка с восторгом отвечала «Пойду, папенька! А ведь верно, пойду!» Мать хоть и смеялась, но приговаривала «упаси Господь!» Потом стало не до театра, но в душе зацепочка осталась. Когда выкраивалась какая-то копейка, упрашивала мать сходить с ней «на галёрку».

 Марфа Кузьминична Горская –  мать Анны, ещё достаточно молодая женщина, ей чуть больше сорока. Дочь на неё очень похожа, но где у Ани угловато, у Марфы округло. Где у Ани резкость и порыв, там у Марфы усталая зажатость,  особая тихая мудрость и умение многое понять. Сама из семьи купеческого приказчика, где мать только и успевала, что готовить, да стирать, да обшивать, да рожать детей. Отец трезвый был незлобив и тих, но как выпьет, начинал куражиться, руки правда ни на кого не поднимал, зато словом мог так обидеть, что не вдруг обиду выплачешь. Дети рождались, умирали, ссорились, болели –  во всём жена была виновата, все его хлеб заедали. Выпимши, начинал он говорить бабьим визгливым голосом, краснел с натуги, потом садился на лавку, вытягивал босые ноги и кричал: «А ну, баба, сними сапоги!», и жена привычно нагибалась, делала вид, что тащит с мужа сапоги, потом он засыпал и его приходилось волочь на себе и взваливать на укрытый полотном набитый соломой тюфяк.
Едва Марфушу просватал небогатый и скромный учитель, она с радостью вырвалась из дома. Отцу было всё равно, мать тревожилась – он же слабогрудый, и заработок у него – едва удаётся концы с концами сводить– куда ты рвёшься?
– Знаю, что небогат, знаю, что здоровьем некрепок, зато родной он мне. Уж он то меня сапоги с босых ног стягивать не заставит. И бабой величать не будет.
Так и вышла она замуж за учителя географии и прожила с ним в любви и согласии пока не пришла беда, пока не простыл под проливным дождём и не умер внезапно Егор Петрович. С казённой квартиры пришлось съехать. Смогли снять небольшой домишко чуть не на окраине. Вернее – половину, в другой жила хозяйка. Комнатки крохотные, сыроваты, темноваты, зато по-карману. Садик есть – три вишенки, старая груша да куст бузины. И скамеечка под грушей – Марфуша сама её сколотила. Когда осталась молодой вдовой с девочкой-подростком на руках, с крохотной пенсией, хорошо горя хлебнула.
Дочка училась в женской гимназии, пришлось бросить.
Время шло, девочка подрастала, жизнь легче не становилась. То, что дочку потянуло к театру, Марфу не радует. Но та, хоть по настоянию матери и   берётся за иглу, толку с этого не выходит. Не в поломойки же ей идти. Не спросясь матери пошла говорить с антрепренёром. Тот был в настроении, в труппе не хватало именно молодой героини и он принял девицу, правда уточнив, что если она не справится, то … Она справилась, и ей на радостях положили небольшую плату и зимой дрова за счёт театра. Тогда для них это стало спасением. Так Анечка стала основной кормилицей в семье.

 Ольга Никитична Корсакова, Оленька. Старшая подруга Анны. Лет ей… Сама считать не хочет и другим не даёт - «Пока 23, а завтра видно будет.»
Темноволоса, черноглаза, в глазах порой чертенята прыгают, порой шляхетская гордость полыхает. Складно сложена, «всё моё при мне — ни убавить, ни прибавить.» Умеет и завлечь и отбрить. По натуре добра, но жизнь приучила с людьми быть и язвительной и жёсткой. Анюта ей нравится, так ведь эта девочка и не перешла ей нигде дорогу. Героиня – то один дар, а субретка – совсем другой. Ну а букетикам завидовать?! –  глупо и смешно, и сплетни закулисные слушать да позволять кому-то дёргать тебя за верёвочки?!– нет, мы этакие игры проходили, разок обожглись и хватит.

Добавим ещё парочку немаловажных персонажей:

 Князь Аркадий Дмитриевич Стародубов – немолодой уже, но молодящийся светский лев.
Князюшка. Князенька. Князёк. Хорёк.
Чуть за шестьдесят. Сухощав, подтянут, но это не военная выправка и не чиновничья стать, а гибкая осанка завсегдатая балов. Редкий каштановый волос –  седина почти не проглядывает, но глубоких залысин не скрыть. Холеные мягкие усы над узкими сухими губами. Аккуратно взбитые бачки, щёки гладко выбриты. Глаза не карие, не зелёные, а какого-то болотного цвета, без тепла, без искры.  Взгляд исполнен барственной значительности. Одевается по моде и с большим вкусом, не позволяя себе ни одной вульгарной детали.

 Кирилл Анатольевич Сабуров довольно ещё молодой уездный чиновник не из первого ряда, но благодаря умению завязывать и поддерживать нужные связи — не последний в Бряшилове человек.

                * * *
     Волга. Почти окраина города. Домик, где живут-бытуют Анюта с матерью. Тот самый, с сырыми комнатёнками, садиком, где три вишенки,  куст бузины, да скамеечка под грушею. Мебелишка в комнатах простенькая, без претензий. Стол с вышитой скатертью, на столе лампа керосиновая под круглым колпаком, Анечка зябко кутается в старую потрепанную шаль. Пытается в не слишком ярком свете разобрать текст новой роли. Произносит себе под нос на разные лады какие-то фразы.
–  Чем ты недовольна, Анечка? Плохо видно, так я фитилёк прибавлю.
–  Нет, всё хорошо, я разбираю пока. Что нам зря керосин тратить.
–  Ты не керосин, ты лучше глаза свои пожалей, совсем красные. Или ты плакала? Неужто плакала? Из-за кого? Доченька, что ж ты отворачиваешься? Что с тобой происходит?
–  Ничего, маменька, ровным счётом ничего, Вы не сердитесь, мне роль к завтрему непременно выучить надо, а я ничего не понимаю!.. Не могу понять!..
–  Чего ты понять не можешь, Анечка.
–  Не могу понять, как люди такими словами говорят! Её обидели, унизили, обманули, оболгали, а она только самой себе жалуется и простить заранее готова. Он ещё и раскаяться не успел, а она его уже простила… Я бы так не могла! Живая ли она?
А не смогу я её понять, то как сыграю?
–  Тебя кто-то обидел.
–  Да нет, с чего Вы взяли? Просто… Просто князь Аркадий Дмитриевич больно двусмысленные комплименты стал мне адресовать, а приятель его закадычный откровенно так на его слова посмеивается. Вроде ничего нехорошего и не сказали, а словно патокой измазали. Ручки поцеловать норовит, в глаза заглянуть.
–  А ты сделай вид, что дурочка и не понимаешь подобных намёков.
Ну а уж если очень-то липнуть станет, придётся тебе, девочка, или театр бросать или на все его домогательства согласиться.
–  И Вы, маменька, так просто об этом говорите?
–  С чего ты решила, будто просто? Я ведь чего-то подобного давно ждала, удивлялась даже, что всё тихо. Не забудь, что на актрису в наших краях смотрят как на даму не самых строгих правил. Можно, конечно, князю в глаза заявить, что не радуют тебя его  жеребячьи любезности, только ведь обидится он, оскорбится в лучших своих чувствах, а что такие люди при силе и деньгах, оскорбившись, сотворить способны, один Господь знает.
Боюсь я за тебя, доченька! Что тебе в этом театре, чем он тебя опоил, что отказаться от сцены ты не в силах? Вот сейчас рольку эту учишь –  и пьеска-то сляпана на живую нитку и чувства там не как у живых людей и речь уж до того кудрявая –  выговорить язык заплетётся, а ты в голову вбиваешь, лишь бы на сцену выйти.
–  Ладно, маменька, я уж и жалею, что Вас растревожила, может всё ещё обойдётся. И Надин своего так просто не уступит.
–  Дай-то Господь!
Анечка продолжает зубрить текст роли.
В конце-концов откладывает исписанные листки:
–  Нет, не могу больше. Ну да ладно, на то в будке суфлёр сидит, чтобы при нужде текст подсказать.
–  И то дело. Как можно столько-то слов разом упомнить. И ведь чуть на каждую неделю новый текст заучивать приходится.
–  Ничего не поделаешь –  город-то наш не из самых театральных, разок-другой придут посмотреть, а там уж и новенькое им подавай.
–  Отощала ты, доченька при своём театре, аж глядеть больно. Эдак и до чахотки недалеко. Может перекусишь чего, да хоть курника кусок? Или сырнички?
–  Не хочется что-то. А Вы ешьте, на меня не глядите. Вот чайку бы я выпила. Ну хорошо, и сырничков парочку с Вами за компанию.
Какое-то время они молчат, наслаждаясь крепким чаем.
Потом мать снова не выдерживает:
–  Сергей-то твой что, обещался зайти сегодня?
–  С чего он вдруг моим-то сделался?
–  Так что ж,  скажешь, мой он, ко мне ходит? Молчишь? Молва уже его в женихи твои записала. Так что, собирается он предложение-то делать, или так голову морочит?
–  Маменька, он, может и не думает ни о чём таком!
–  А коли не думает, так нечего ему в дом ходить. Не такое здесь место, чтобы случайному человеку радоваться.
–  Разве не Вы сами его за стол сажали!
–  Так что ж мне прикажешь, самой щи хлебать, а гостю в сторонке дожидаться велеть? Я к такому не приучена.
Значит, как я поняла, сватов он засылать не торопится?
–  Маменька, я ведь сто раз уже говорила, Сергей для меня не жених, не кавалер даже, а учитель.
–  А я тебя сто раз спрашивала – чему такой, господи прости, учитель научить может? Чему такому  молодые парни нынче девушек обучают? Грамоте? Так ты все эти яти и еры вроде и без его уроков знаешь?  Уж роль-то по бумажке разобрать сумеешь? И с арифметикой в ладах – лавочнику обсчитать себя не дашь? Что ещё девице знать надобно? Историю с географией? Вон, отец твой и историю не хуже Карамзина знал и географию со всеми её картами, –  как рассказывать начнёт, весь класс с раскрытыми ртами сидит не пикнет, а много это ему счастья принесло?
–  Серёжа меня жизни учит. Учит к высокому стремиться, себя уважать, людей понимать…
–  А сам он, выходит, уже науки сии превзошёл, –  и людей понимает и жизнь по полочкам разложить может?
–  Маменька, да чем же он Вас обидел?
–  Ничем.
–  Так откажите ему от дома, и делу конец.
–  И откажу. Ну почему ничего путного к нашему порогу никак не прибьётся?

                * * *

     Куда словно магнитом притягивает брашиловский бомонд? – Ну конечно же  в привокзальный буфет, где несколько стоящих на собняк столиков являются не чем иным, как местным англицким клубом. Здесь, здесь в дыму драгоценных чубушниц, под дорогие гаванские сигары, ведутся вольные беседы о высоком и прекрасном.

В зале ожидания появились провожающие и встречающие, появились, суетящиеся возле многочисленных корзин и баулов, будущие пассажиры. Часы над зданим вокзала щёлкали минутной стрелкой, –  «Перестаньте суетиться, всё идёт как ему должно идти».
А кто это прошёл мимо, вежливо кивнул и занял явно заранее забронированный столик? Уж не таинственый ли это господин Виго – человек о котором никто ничего не знает?
–  Любопытно, кого наш следователь здесь выслеживать изволит – межднародного афериста или разбойника с большой дороги?
–  Полно чушь молоть, – для слежки у нашей бравой полиции топтуны имеются. А умные господа вроде Виго по кабинетам сидят да ниточки в единый клубочек связывают.
О, а вот и наши Добчинский-Бобчинский, сейчас мы всё у них и узнаем.

Это и впрямь была знаменитые гоголевские персонажи –  невысокого росточка, кругленькие и вёрткие будто кегельные шары.
Кто-то когда-то углядел в них знаменательное это сходство, с тех пор и повелось: –  Пётр Ивановач Добчинский да Пётр Иванович Бобчинский.
О реальных их именах все как-то быстро позабыли, да и им самим роли по душе пришлись –  немаловажными человечками они оказались в бряхимовском жаждущем новостей и сплетен обществе.

Только всезнающая парочка подкатилась к любопытствующим и поймала указующий взгдяд, как затораторила в унисон:
–  Так милейший Фёдор Иванович  поезда ждут-с, потому как к супружнице ихней сестрица из Москвы должны в гости пожаловать.
–  А где ж сама супружница?
–   А супружница в собственной коляске, задёрнув занавески, сны досыпает. Потому как ночь глаз сомкнуть не могла. Вот проснётся, пойдёт любимую Дарьюшку встречать.
–  И всё-то вы знаете.
–   А чего тут знать? –  мы видеть умеем.
–  Говорят, хорош у Фёдор Иваныча выезд собственный.
–  Неплох. Пара англичаночек каурой масти. Стрижены, холены, как с картинки.
–  Ну это вы уж загнули! Англичаночки! Во всём уезде никаких англичаночек сроду не водилось, ни каурых, ни буланых.
Так что не англичаночки это, а клячи деревенские.
–  Ой, не надо завидовать, не надо. Ну, может, это и не совсем англичаночки и совсем не каурые, но суть от того не меняется.
–  А про сестрицу, про сестрицу что сказать можете?
–  Зовут её Дарья Тимофевна, а фамилия ихняя Караваева. Дама она не из бедных, там и лес, и фабрики и обороты немалые, да она делами не занимается –  там семья большая, дружная, есть кому за барышами приглядывать.
–  Да вы сами на неё ещё наглядитесь – вот освоится чуток и поедет по салонам да по гостиным с визитами.
–  Что ж она прежде родню-то не навешала?
–  Может и навещала. Откуда нам знать? Не забывайте – этого самого Виго сюда не так давно перевели – любят у нас служилых людей с места на место перегонять.

               
                * * *
Отвлечёмся немного от нашего повествования и познакомимся с новым действующим лицом:

 Дарья Тимофеевна   Караваева, в девичестве - Нечаева .
Сейчас ей 48 лет. Возраст не скрывает.
Внешность самая обыкновенная — не худа, не толста, симпатична и весьма обаятельна. Одевается по-европейски и с большим вкусом. Умеет себя держать в любом обществе.
Из небогатой мелкочиновной семьи, не дворян, хотя не крепостных. Ещё две сестры помладше и братишка. В своё время, когда ей было лет восемь на рождественской ёлке меж другими детишками кто-то углядел в ней будущий талант и рекомендовал учить девочку петь. Но денег у семьи на баловство не было. Потом отец приболел, с деньгами стало совсем туго. Тогда как раз родился братишка. Тот же знакомец вспомнил девочку с ёлки «Ну, как там наш соловушка?» Узнав, что музыке её так и не отдали учиться, предложил похлопотать, чтобы пристроить её в театральную школу на казённый кошт. Единственное — навещать девочку можно будет крайне редко, ей придётся жить чуть не в монастырской строгости. Родители не хотели отдавать дочь в актёрки, но поняв, что иного способа выйти в люди у неё может не быть, согласились. Дашеньке было тогда одиннадцать лет. Ей казалось, что это фея ей наворожила.
Но заниматься было трудно, но домашней девочке не спалось ночами под казённым кровом. В пятнадцать лет впервые вышла на сцену… Голос оказался слабоват для оперы, а вот драматический талант проглядывал. Подружки получали записочки «с воли» –  все знали, что у подъезда дежурили юные повесы, которым казалось забавой и проявлением мужской  состоятельности, добиться свидания с кем-нибудь из затворниц. Дашенька помогала передавать записочки старшим подругам. И посмеивалась, понимая вместе с ними, что это всего лишь игра.
А в 17 лет она сама влюбилась без памяти в такого же юного повесу. Мало того, умудрилась бежать вместе с ним невесть куда, словно ослепла и оглохла и никаких доводов разума не слышала.
Вышел страшный скандал, из школы, конечно, выгнали. Прекрасный Ромео (имени она назвать так и не захочет, даже имени) снял квартиру, всё обещал тайно обвенчаться, потом его родители чуть не силой увезли на воды. Дашенька осталась одна, без денег, от квартиры отказали, так как и не уплачено и освободить надо для порядочных жильцов. Тайком от отца пришла домой, мать проплакала, потом  уговаривала уехать к тётке в деревню, пока всё забудется. От волнения (так Даша тогда подумала) её замутило, буквально вывернуло наизнанку, и мать поняла, что Даша ещё наивней и ещё невезучей, чем людской молвой прощается. Тут уж и тётка не выручит. Надо срочно искать бабку-знахарку и вытравлять плод. А уж если, не приведи Бог, кто узнает!? Стыда не оберёшься! – И как отцу сказать?
В общем, ночью, когда всё домашние звуки стихли, Дашенька, всё передумав, решила, что нет для неё лучше выхода, чем утопиться. Вон и Яуза под боком, хоть и не велика река, а для неё воды хватит. Чего ещё ждать? Уж хорошего точно не будет, и не скрипнув дверью и  даже не оставив записки, тихо, чтобы никого не потревожить, она выскользнула из дому.
Она и сама не знала, куда бредёт, выходит к какому-то мосточку и долго стоит, вглядываясь в воду и не решаясь бросится –  вода тёмная, только лунный свет в ней серебрится.
Даша не замечает, как рядом с ней оказывается пожилой (на её тогдашний взгляд) человек.
Как он умудрился не напугать её, что спрашивал, что она отвечала –  не вспомнить, всё, словно в каком чаду. Помнит лишь, как горько и безутешно плакала, уткнувшись в мягкое кашне, как он ей, словно малому ребёнку вытирал нос, как она, сбиваясь и торопясь выговориться, поведала ему всю историю своей никому не нужной коротенькой жизни.
–  Значит, Вы, милая барышня, решили утопиться? Что ж в воду не кинулись? Не смогли?
–  Там темно, и холодно, и грязно!..
–  А ведь, я, знаете-ли не умнее Вас оказался. Хоть и не знаю сам, зачем ночью этот променад устроил, а ведь всего скорее за тем же самым. Тянет к себе Яуза-то, хоть и холодна. Знаете, что, а пойдём-те ка мы отсюда от греха подальше! Вы меня не опасаетесь? –  Дашенька  отрицая качнула головой. –  Вот и славно. Одеты-то Вы как легко, не по осеней погоде.
–  Как уж из дому выскочила.
–  Вот я и хотел узнать, знаете ли Вы, в какой стороне дом Ваш?
–  Я туда не вернусь! Кому я там такая нужна?
–  И всё-таки, где Вы живёте? Адрес мне сказать можете? Нет? Ну, давайте, тогда я пока вам свою исповедь поведаю, Вашу-то я уже выслушал? А пока давайте-ка выйдем на более уютное место. –  И он неспешно, словно о другом постороннем ему человеке, стал рассказывать о себе. Как жил с женой душа в душу, как умерла она, оставив ему трёх маленьких детей. Как время шло, дети росли, а чего-то в жизни не хватало. Женщины какие-то порой появлялись и исчезали не оставив в сердце даже памяти о себе. –  И на детей пожаловаться не могу, хорошие у меня дети. А только одиноко как-то и ловишь себя порой на том, что бредёшь неведомо куда и выходишь к этому вот мостку.

Потом долго куда-то шли молча и каждый думал о своём.
Тут он вновь обратил внимание, как его спутница замёрзла и что дрожит она и не столько от холода, сколько от всего пережитого.
Вот что, Дашенька, –  она удивилась, услыша своё имя, она и забыла, что назвалась незнакомцу,- Вот что, –  он снял пальто и укутал в него продрогшую свою спутницу, –  а ведь это видно судьба нас ночью над Яузой свела… Вы только не сочтите моё предложение бредом сумасшедшего, вы только выслушайте… –  и он опять замолчал. И когда Даша уже решила, что больше не дождётся ничего, он резко остановился, повернулся к ней лицом и выпалил:
–  Вот что, Дашенька, а выходите-ка Вы за меня замуж!–  и, словно боясь, что она тотчас испугается и откажет, продолжил с напором: –  Человек я спокойный, положительный, дом свой имею, ни от кого не завишу. Я, конечно, много Вас старше, но ведь и не вовсе ещё старик… И я не соображу, что ещё говорить надо, только доверьтесь мне, право же, я всерьёз…
–  Но ведь мы не знакомы даже…
–  Как же не знакомы, если Вы только что мне свою жизнь как на духу представили?
–  А про ребёнка?.. Вы что же, не поняли ничего?
–  Чего уж тут непонятного? Ну будет у меня одним сыном больше или дочуркой. Кому от этого плохо?
–  Я даже имени Вашего не расслышала.
–  А вот тут моё упущение! Дозвольте представиться: Караваев, Илья сын Васильев.
–  Дашенька. Дарья Нечаева.  Нет, но как же так, мы же совсем не знаем друг друга!
–  Ничего, у нас вся жизнь впереди, ещё успеем познакомиться.

Так Илья Васильевич стал Дашиным мужем и ни минуты одной она о том не пожалела.
Ему в день венчания было 48 лет. У него был уже взрослый 26 летний сын, помощник отцу, продолжатель дела, толковый, надёжный, и дочь замужняя, там уже и внуки подрастали.
 Вдовел московский купец Илья Васильевич Караваев давно, никто и думать не думал, что он решится на вторую женитьбу. Дети, на удивление тепло встретили «мачеху», как бы взяли над ней шефство, называли, смеясь «маменькой» и родившегося в доме мальца никто не считал неродным. Потом и общие детишки появились. И оказалось, что удалось Дарье встретить не просто хорошего человека, но настоящую свою любовь.
В дружбе и согласии прожили они с мужем 25 лет. Когда муж в 73 года умер, ей было 42 года –  нестарая ещё вдова с неплохим капиталом, но больше замуж она выходить не захотела. Тосковала, занялась внуками, дело шло помимо неё –  не было в ней деловой жилки, по Европе поездила, чтобы заглушить тоску, да тоска не проходила. Потом, случайно, в разговоре, помогла кому-то найти пропажу, потом ещё, совсем незнакомых людей приводили спросить совета - «Так я скоро за мадам Тассо сойду, подряжусь судьбу предсказывать, угадывать сокрытое». Но распутывать клубки маленьких житейских загадок оказалось интересно, это заняло её, отвлекло от тоскливых мыслей. Она ожила, снова стала собой.