Глава девятая. Часы Якова Брюса

ВНИМАНИЕ: сцены курения являются необходимой частью художественного замысла.

Глава девятая. Часы Якова Брюса


Мастерская Иды находилась в подвале дома, который помнил еще ту самую Москву, где на улицах жгли портреты и строили дворцы для народа, хотя народ жил в бараках с одним туалетом на весь этаж. Сейчас здесь пахло озоном и той особой смесью безумия и порядка, которая отличает жилье человека, который слишком много знает о том, что не должно существовать.

— Разворачивай, — сказал я, падая на продавленный диван. — Только осторожно. Я не хочу, чтобы у нас на столе опять начались танцы вакханок.

— Боишься, что начнут ползать? — усмехнулась Ида, разложив чертежи на огромном деревянном столе, покрытом стеклом.

— Я боюсь, что они начнут ползать туда, куда мне не хочется смотреть.

Она включила лампу — старую, медицинскую, на гибкой ноге, которая освещала операционные столы, когда врачи еще верили, что кровопускание лечит все. Свет упал на кальку, и я увидел.

Дом Брюса был красив. Я в этом не разбирался, но даже моя циничная, пропитанная табаком душа почувствовала что-то похожее на трепет. Эти колонны, эти линии, эти пропорции — они были как музыка, которую ты не слышишь, но чувствуешь кожей. Архитектор, который это нарисовал, знал что-то такое, что мы, простые смертные, узнаем только в момент, когда падаем с большой высоты.

— Смотри, — Ида ткнула пальцем в правый нижний угол. — Здесь.

Я присмотрелся. Под основным чертежом, почти невидимые, шли другие линии. Набросок. Но набросок был странный. Он показывал не фасад, а… разрез. И в этом разрезе была пустота. Пустота, которая имела форму, которая была спроектирована.

— Что это? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Это не дом, — тихо сказала Ида. — Это гроб. Весь дом — это гроб. А под крышкой…

Она не договорила. И правильно. Некоторые вещи лучше не озвучивать, потому что слова имеют вес. Особенно когда ты сидишь в подвале, над тобой старый дом, а в руках у тебя чертеж, который только что пытался сожрать пожилого архитектора.

— Нам нужно съездить туда, — сказал я.

Ида подняла на меня глаза. В них не было удивления. Только та спокойная, выверенная решимость, которая всегда пугала меня больше, чем любое привидение. Потому что привидения можно засушить фонарем. А решимость Иды — это было то, против чего не работал никакой латунный девайс.

— Я знала, что ты это скажешь, — ответила она. — Поэтому уже вызвала такси.

— Ты вызвала такси? Сейчас? В три часа ночи?

— А ты хотел ехать на своем ведре с гайками? Оно заведется только если мы пообещаем ему новую свечу зажигания и панихиду по третьему цилиндру.

Я хотел возразить, но понял, что она права. Мой автомобиль, гордость советского автопрома, разваливающийся на глазах, требовал больше внимания, чем полтергейст в зачаточной стадии.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Но сначала я выпью кофе. Если мы едем смотреть на дом, который является крышкой для неизвестно чего, я должен быть в состоянии, когда мои веки не пытаются сомкнуться раньше, чем я успею выругаться.

Ида уже возилась с туркой, и аромат кофе начал заполнять подвал, смешиваясь с запахом высушенных трав. Я смотрел на чертежи, лежащие на столе, и мне казалось, что линии на них чуть-чуть сместились. Но я списал это на усталость, на тот факт, что я не спал уже черт знает сколько часов, и мой мозг начал показывать фокусы, которые обычно случаются у пациентов палат для буйных.

— Ярик, — сказала Ида, не оборачиваясь. — Ты помнишь, что сказал архитектор? Что тот, другой, хотел закончить проект?

— Помню.

— А ты не думал, что проект мог быть не просто проектом?

— Я стараюсь не думать вообще, — ответил я, закуривая. — Это мое главное преимущество перед умными людьми. Я не думаю, я действую. Иногда это приводит к катастрофическим последствиям, но в промежутках между катастрофами я успеваю  закурить.

Она усмехнулась и разлила кофе по кружкам. Я сделал глоток и почувствовал, как жизнь возвращается в те участки организма, которые уже начали готовиться к вечности.

— Итак, — сказал я, отставляя кружку. — Что мы знаем о доме колдуна Брюса?

— Что к Якову Брюсу он не имеет никакого отношения. Дом построен в допожарной Москве, но Брюс умер задолго до его строительства. Если он умер совсем...

— В смысле, — встревожился я. — Как много тайного смысла в твоих словах.

— Еще, — Ида подвинула ко мне один из чертежей, тот самый, с разрезом. — Я посмотрела в своей базе. Дом на Разгуляе был построен Матвеем Казаковым для графа Мусина-Пушкина. Но в тридцатые годы там жил архитектор Федор Масленников. И он был не просто архитектор. Он был членом мистического кружка. Теософы, антропософы, все такое... Они верили, что архитектура может влиять на реальность. Что правильно построенное здание меняет судьбу.

— Ну, это не новость, — сказал я. — Все архитекторы так считают. И каждый второй из них готов заложить душу за то, чтобы его дом не снесли через пятьдесят лет.

— А что, если он действительно заложил? — Ида посмотрела на меня в упор. — Что, если этот дом — не просто здание? Что, если это… чертеж? Чертеж реальности, который должен был заработать?

Я помолчал. Кофе горчил на языке, и этот вкус смешивался с чем-то еще — с предчувствием, с тем шестым чувством, которое срабатывает у старых охотников, когда они понимают, что не они идут за дичью, а дичь идет за ними.

— Ты хочешь сказать, — начал я медленно, — что тот полтергейст, которого мы только что выкурили из квартиры на Покровке, — это не просто привидение?

— Это часть, — ответила Ида. — Часть проекта. Он не закончил чертеж. И теперь чертеж пытается закончить себя сам. Через людей. Через архитекторов, которые могут читать его линии.

— И через нас?

Она не ответила. Просто смотрела на меня, и в ее глазах отражался свет медицинской лампы, делая их похожими на два маленьких окна, за которыми — ночь и неизвестность.

— Знаешь, — сказал я, поднимаясь. — В моей жизни был момент, когда я думал, что самое страшное — это проснуться после трехдневного запоя и не помнить, где ты, с кем ты и почему у тебя на лбу нарисован буддийский символ. Потом я встретил первого упыря и понял, что ошибался. Потом я встретил тебя и понял, что ошибался снова. А теперь…

— А теперь?

— Теперь я сижу в подвале, пью кофе с тобой, и смотрю на чертеж дома, который, возможно, является входом в ад. И думаю: "А не поехать ли мне, пока не поздно, в какой-нибудь тихий монастырь, где кормят овсяной кашей и не задают вопросов?"

— Поехали, — сказала Ида, надевая куртку. — Только не в монастырь. А к дому Брюса.

— Я знал, что ты это скажешь. А как твоя фамилия?

— Мусина. Или Пушкина... Точно не помню.

Я допил кофе, затушил сигарету, проверил фонарь — гудел, как больной зуб, но работал. Ида перекинула сумку через плечо, и в ее движении было что-то такое, от чего у нормальных мужчин возникает желание предложить руку и сердце. У меня же возникло желание предложить ей сменить хобби.

— Ида, — сказал я, когда мы выходили из подвала в ночную Москву, где моросил дождь и фонари горели каким-то больным, желтым светом. — А ты не думала, что это ловушка?

— Всегда, — ответила она, не оборачиваясь. — Но если не лезть в ловушки, как тогда узнать, что внутри?

— Можно прочитать инструкцию.

— Инструкции пишут люди, которые уже залезли и вернулись. А я хочу сама.

Я вздохнул. Такси уже ждало у подъезда — старенькая «Шкода», водитель которой, судя по глазам, видел в этой жизни столько же дерьма, сколько и я.

— Куда? — спросил он, когда мы уселись на заднее сиденье.

— Чертов дом, — сказал я. — Площадь, не помню название. Ида, скажи.

— Разгуляй, — ответила она.

— А, — отозвался водитель. — Где жена замурована...

Он глянул на нас в зеркало заднего вида. В его взгляде читалось ровно то, что я ожидал: «Еще два психа в три часа ночи едут к проклятому дому». Но он только кивнул и нажал на газ.

Москва проплывала за окном — мокрая, пустая, красивая в своей депрессивной отрешенности. Я смотрел на дома, на огни, на бесконечные ряды окон, за которыми спали люди, не подозревающие, что где-то есть проекты, способные пожирать реальность.

— Ярик, — сказала Ида, когда мы проскочили на Садовое кольцо.

— М-м?

— Тот чертеж, который исчез. Тот, с пастью. Я не сказала тебе тогда, но… я видела, куда он делся.

Я повернул голову. Ее лицо было спокойным, но я знал этот тон — тон человека, который сообщает новости, которые лучше было бы оставить при себе.

— Куда?

— В тебя.

Машина качнулась на неровной дороге. Водитель включил дворники что-то буркнул про погоду. А я сидел и чувствовал, как где-то внутри, в том месте, где кончается желудок и начинается что-то другое, шевельнулась линия. Тонкая, едва заметная, как след от карандаша на кальке.

— Ты шутишь, — сказал я, хотя знал, что она не шутит.

— Когда карта схлопнулась, часть линий не исчезла. Они… втянулись. В тебя Я видела... как будто на тебя накинули чертежную сетку.

— И ты молчала?

— А что я должна была сказать? "Ярик, ты, кажется, подхватил архитектурный проект с того света, будь добр, не превращайся в здание у меня на глазах"?

Я хотел ответить что-то остроумное, но в голову лезла только одна мысль, простая и страшная: мы едем не к дому Брюса. Мы едем к месту, где чертеж во мне сможет соединиться с чертежом в земле. И тогда…

— Остановите, — сказал я водителю. — Разворачивайтесь.

— Но мы почти приехали, — удивился он.

— Я сказал, разворачивай, блин!

Водитель резко крутанул руль, и «Шкода» развернулась посреди пустой улицы, взвизгнув шинами по мокрому асфальту. Ида не спорила. Она смотрела на меня, и в ее взгляде было что-то новое — то, чего я раньше не видел.

— Что? — спросил я, чувствуя, как внутри меня что-то пульсирует. Не больно. Ритмично.

— Ничего, — сказала она. — Просто у тебя глаза сейчас… на секунду стали чертежными.

— В каком смысле?

— В том смысле, что я видела в них линии. Те самые. С пастью.

Я закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Открыл.

— Едем обратно? — спросил водитель.

— Да.

Теперь мы ехали в обратную сторону, удаляясь от дома черного мага, от чертежа с часами, от той самой пасти, которая, возможно, уже смотрела на нас из темноты проклятого здания.

— Ярик, — тихо сказала Ида, когда огни Садового кольца вновь поплыли за окном. — Он не сожрет тебя. Ты же сам говорил...

— Я много чего говорю, — перебил я, чувствуя, как внутри меня шевелятся линии, которые не должны были там быть. — Но иногда я ошибаюсь.

— Ты не ошибаешься.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что если бы чертеж мог сожрать тебя, он бы сделал это сразу. А он не сделал. Значит, ты ему нужен для чего-то другого.

Я посмотрел на нее. В свете уличных фонарей, пролетающих за окном, ее лицо казалось то ли маской, то ли чем-то таким же сложным и непонятным, как те линии, что сейчас ползли по моему позвоночнику.

— Ты умеешь утешить, — сказал я. — Прямо как санитар в морге: "Не волнуйтесь, вы не первый, кто здесь оказался".

— Я серьезно, — сказала она. — Чертеж внутри тебя — это не угроза. Это ключ.

— К чему?

— К тому, что построил Масленников. Мы не можем туда войти без ключа. А ты — ключ.

— И что мне теперь? Ходить и бряцать?

— Смотреть. Чертеж внутри тебя будет показывать дорогу. Он будет вести.

— Вести? — я усмехнулся, хотя внутри все сжалось. — Куда? В геену?

— В дом Брюса, — спокойно ответила Ида. — Или в то, что дом скрывает.

Машина остановилась у подвала. Водитель выключил двигатель, и в тишине стало слышно, как дождь барабанит по крыше.

— Приехали, — сказал он.

Я расплатился, мы вышли. Ночь обдала нас сыростью и запахом мокрого асфальта. Ида стояла рядом и смотрела на меня.

— Ида, — сказал я. — А если я не хочу быть ключом?

— Тогда мы придумаем что-нибудь другое. Но сначала — кофе. И сигареты. И, может быть, еще немного времени, чтобы подумать.

—  А те солнечные часы на доме? — вспомнил я. — Времени у нас много?

— Не знаю, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то одновременно грустное и обнадеживающее. — Но пока чертеж внутри тебя не начал расти, время у нас есть.

Я посмотрел на свои руки. Обычные руки охотника за привидениями — в шрамах, с вечной дрожью в пальцах от переизбытка кофеина и никотина. Но сейчас мне казалось, что на коже проступают линии. Тонкие, изящные, как на чертеже.

— Ладно, — сказал я, открывая дверь в подвал. — Пошли пить кофе. И думать. И, может быть, молиться тем богам, которые еще не устали от нашего вида.

— А ты молился когда-нибудь? — спросила Ида, заходя внутрь.

— Я пил, — ответил я. — Это одно и то же.

Мы спустились в подвал, и когда дверь захлопнулась, я на секунду замер. Мне показалось, или в темноте лестничного пролета что-то мелькнуло. Что-то, состоящее из линий и пустоты?

Но я не стал оборачиваться. Потому что если чертеж внутри меня действительно был ключом, то за нами уже следили. Не те, кто хотел помешать. Те, кто хотел, чтобы мы пришли.