Тень цареубийства над империей

Идея цареубийства носилась в воздухе.
Никто не чувствовал её острее, чем Ф. М. Достоевский...
Из «Книги воспоминаний» Великого князя Александра Михайловича Романова

В те дни мысль о цареубийстве уже не казалась безумием —
она стала мрачной реальностью грядущих потрясений.
Неизвестный современник событий 1905 года

Слухи множатся: говорят, готовится покушение на Высочайшую особу...
«Петербургская газета», февраль 1905 года. 


       Глава первая. Выбор в дни смут и волнений

     В феврале 1905;го года, спустя месяц после «Кровавого воскресенья», когда Петербург ещё содрогался от последствий трагедии, полковник Александр Васильевич Герасимов был вызван срочной телеграммой в столицу. Этот вызов, исходивший из самых высоких кругов, мог изменить не только его судьбу, но и положение дел в самом сердце империи — в городе, где каждый день приносил новые вести о забастовках, митингах и арестах. Тень цареубийства нависла над империей...
    Телеграмму полковник получил в Харькове, в своём кабинете при губернском жандармском управлении. Секретарь, бледный и взволнованный, положил бланк на стол и произнёс только: «Из Петербурга, Ваше Высокородие». Герасимов сломал печать и пробежал глазами строки: «Немедленно прибыть в столицу для личного доклада. Лопухин». Короткая, деловая фраза без объяснений — но полковник сразу понял: дело серьёзное. После 9-го января в Петербурге не вызывали «просто так».
    Он отложил телеграмму и подошёл к окну. За стеклом раскинулся знакомый Харьков: заснеженные крыши, дымки из труб, редкие прохожие в тулупах. Здесь всё было привычно — каждый переулок, каждый городовой на посту. А впереди ждал Петербург: город дворцов и бунтов, роскоши и нищеты, где после январской трагедии власть боролась с хаосом, а жандармы — с тенью революции.
    «Два дня на сборы», — решил Герасимов. Он знал: отказ невозможен. Приказ есть приказ. Но в груди, рядом с привычным чувством долга, шевельнулось что;то ещё — тревога. Не за себя, а за то, что ждало его там, в столице, где смута стала повседневностью, а назначение могло обернуться испытанием на прочность.
Вечером, упаковывая в дорожный саквояж  набор туалетных принадлежностей для путешествий, он поймал себя на мысли: «Что ж, полковник, кажется, начинается…»
               
                ***
     После утомительной тридцатишестичасовой поездки полковник Герасимов  вошёл в кабинет директора Департамента полиции Алексея Александровича Лопухина. Перед ним, за массивным письменным столом из красного дерева, расположился сам Лопухин — статный, с проницательным взглядом и той особой выправкой, что присуща людям, долго служившим на высоких постах. Откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди, без предисловий он произнёс:
     — Вы должны взять на себя руководство Петербургским охранным отделением.
Герасимов слегка приподнял бровь, но сдержал удивление. Он был знаком с Лопухиным ещё по Харькову — в ту пору, когда последний занимал должность прокурора Харьковской судебной палаты. В памяти всплыли совместные обеды у губернатора, долгие разговоры о службе, взаимное уважение двух опытных чиновников.
     — Вы, конечно, осведомлены, — продолжал директор Департамента, понизив голос и слегка подавшись вперёд, — что генерал Трепов назначен Его Величеством Санкт-Петербургским генерал-губернатором и облечён почти неограниченными полномочиями. Чрезвычайные происшествия последних дней, как вам известно, требуют чрезвычайных мер. Генерал Трепов, осмотрев Петербургское охранное отделение, нашёл его состояние совершенно неудовлетворительным. Он намерен полностью преобразовать это ведомство. Для выполнения столь ответственной задачи ему нужны люди особой надёжности и способностей. Я предложил ему вашу кандидатуру. Из всех известных мне жандармских офицеров вы кажетесь мне единственно подходящим.
    Герасимов помолчал, обдумывая слова собеседника. Затем, выпрямившись и глядя прямо в глаза Лопухину, изложил свои сомнения:
      — Ваше Превосходительство, позвольте заметить: руководитель петербургской охраны должен знать столицу, как содержимое собственного кармана. Я же хорошо знаю лишь Харьков. Там моя работа могла бы принести наибольшую пользу — я изучил город, людей, местные особенности. Я предпочёл бы остаться в Харькове. Лопухин усмехнулся едва заметно, но в этой усмешке не было насмешки — скорее горькая ирония человека, знающего больше, чем говорит.
      — В данном случае, — возразил Алексей Александрович с расстановкой, — я бы на вашем месте не решился сказать «нет». Мне это, признаться, безразлично, ибо я более здесь не остаюсь — вскоре отбываю в Эстляндию. Но... вы ведь знаете генерала Трепова. Он принял решение о вашем назначении и ежедневно по телефону осведомляется, когда вы прибудете в столицу. Завтра утром, ровно в десять часов, назначен ваш приём у него во дворце. Если вы отклоните его предложение, можете считать свою карьеру оконченной.
       В кабинете повисло тяжёлое молчание. За окном слышался приглушённый шум  с набережной Мойки — цокот копыт, скрип колёс, редкие крики газетчиков. 

                ***
       Герасимов покинул здание Департамента полиции, плотно застегнув шинель от резкого февральского ветра.  За отсутствием каких-либо дел в этот день, Александр Васильевич бродил по Невскому проспекту. Бронзовые львы у парадного подъезда, казалось, хмуро взирали на суету Невского проспекта. За отсутствием каких;либо дел в этот день я неспешно брёл вдоль проспекта, погружённый в тяжкие раздумья.
Зрелище, которое открылось перед ним, поразило его.
       Опрокинутые плакатные столбы валялись поперёк тротуара, словно поверженные воины. Разбитые витрины магазинов зияли чёрными провалами — кое;где остатки стекла ещё держались в рамах, поблескивая острыми гранями. На стенах домов темнели бесчисленные воронки от винтовочных пуль, а кое-где виднелись следы копоти от ручных гранат. Булыжная мостовая была изрыта выбоинами, в стыках между камнями засохла бурая грязь, перемешанная с клочьями бумаги и обрывками афиш.
      У Казанского собора группа мастеровых в засаленных картузах о чём-то горячо спорила, размахивая руками. Пожилая торговка, кутаясь в шаль, причитала над разбитой корзиной с апельсинами — плоды раскатились по тротуару, и какой-то мальчишка в рваной шапке уже подбирал самый крупный. Полицейский пристав в мокром от снега шинели пытался навести порядок, но его голос тонул в городском гуле.
      Воздух был пропитан запахом гари, конского пота и чего-то ещё — тревожного, неуловимого, что витало над Петербургом с того самого дня. Прохожие шли торопливо, опустив глаза, лишь изредка бросая насторожённые взгляды по сторонам. Извозчики, обычно горланившие наперебой, теперь молчали, угрюмо понукая лошадей. Даже цокот копыт звучал как-то приглушённо, будто сквозь толщу воды.
       Герасимов остановился у разгромленной витрины ювелирного магазина. Осколки зеркального стекла искрились на солнце, отражая фрагменты городской панорамы: дымящиеся трубы Васильевского острова, купол Исаакия, развевающиеся над Адмиралтейством флаги. В этой мозаике отражений Петербург казался призрачным, нереальным — словно город, увиденный во сне накануне катастрофы. Нежелание переселяться в Петербург усилилось. Более того — оно переросло в глубокое внутреннее сопротивление. Харьков с его тихими улицами, знакомыми лицами, устоявшимся порядком теперь представлялся ему не просто родным городом, но последним островком спокойствия в разбушевавшемся море. Здесь же, среди этих
следов насилия и хаоса, он остро ощущал себя чужим человеком.

                ***

       На следующий день, ровно в десять часов утра, полковник Герасимов появился у парадного подъезда Зимнего дворца. Февральское солнце, пробившееся сквозь свинцовые тучи, играло бликами на позолоте лепнины и начищенных медных поручнях. У входа стояли часовые в шинелях с алыми погонами — гвардейцы Преображенского полка. Один из них, молодцеватый унтер-офицер с Георгием на груди, проверил пропуск и отдал честь.
       Герасимов поднялся по Иорданской лестнице, невольно залюбовавшись её монументальностью: мраморные перила, зеркальные панели, тяжёлые канделябры с потушенными свечами. Знакомый лакей в ливрее с галунами провёл его через анфиладу залов — мимо портретов императоров в золочёных рамах, мимо витрин с фарфором Императорского завода, мимо застывших у дверей камер-лакеев в напудренных париках.
       В приёмной генерала Трепова, отделанной дубовыми панелями, уже ожидали несколько офицеров в жандармской форме и двое штатских в дорогих пальто. Один из жандармов, подполковник с седыми висками, кивнул Герасимову:
     — Вижу, вы тоже получили приглашение на эту… аудиенцию. Говорят, генерал нынче особенно строг.
     — Что поделать, — отозвался Герасимов, поправляя перчатку, — времена такие.
Он огляделся. На стене висел большой портрет Николая II в парадном мундире, под ним — карта Петербурга с отметками в красных и синих карандашах. На столе из карельской берёзы лежали кипы бумаг, телеграфные ленты, раскрытый блокнот с торопливыми записями. В углу тикали бронзовые часы с гербом Российской империи.
      Ровно в десять тридцать дверь кабинета распахнулась, и адъютант громко объявил:
    — Полковник Герасимов!
      Генерал Трепов поднялся из;за стола, приветствуя гостя коротким кивком. Он был в мундире с Георгиевским крестом, при всех орденах. Лицо его, с жёсткими чертами и седыми усами, хранило выражение непреклонной решимости.
     — Прошу садиться, полковник, — указал он на кресло напротив.
Герасимов сел, выпрямив спину, и ощутил в себе твёрдую решимость отклонить назначение на пост руководителя Петербургского охранного отделения — даже под угрозой, что ему вообще придётся покинуть корпус жандармов.
      «Пусть так, — подумал он. — Лучше уйти со службы, чем руководить в этом хаосе».
      Хотя ему было 44 года, он не был озабочен своим будущим. Небольшие средства, которыми он располагал, — доход от небольшого имения под Курском и сбережения, накопленные за годы службы, — предохраняли его от нужды.
      Трепов говорил лаконично, языком приказа высшей военной власти — подчиненному.
     — Мне нужен для руководства политической полицией способный офицер. Мне вас рекомендовали. Можете ли вы уже сегодня вступить в должность?
     Могущественный генерал Трепов, любимец Царя. Он приказывал, — как можно было тут думать об отказе?
     — Понимаю ваши сомнения, — продолжал Трепов, постукивая карандашом по карте.        — Но сейчас не время для личных предпочтений. Страна переживает смуту. После событий 9 января Петербург нуждается в твёрдой руке. Я выбрал вас не случайно.
     Герасимов помолчал, взвешивая слова.
    — Ваше превосходительство, — произнёс он наконец, — я благодарен за оказанное доверие. Но, будучи человеком прямым, должен признаться: я не уверен, что справлюсь с этой задачей. Мой опыт связан с провинциальной службой — Самара, Харьков. Петербург же требует иных навыков, иного понимания городской жизни.
     Трепов откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на полковника. В кабинете повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и далёким гулом города за окнами дворца.
    — Сегодня, — объяснял Герасимов, стараясь говорить твёрдо, — совершенно невозможно. Я ведь должен сдать должность в Харькове, ликвидировать своё имущество, перевезти сюда семью...
     Трепов слегка нахмурился, постукивая пальцами по карте Петербурга. В его взгляде читалось нетерпение человека, привыкшего к беспрекословному исполнению распоряжений.
    — Сколько же времени вам для этого понадобится? Достаточно ли одной недели?
    — По меньшей мере две, — ответил Герасимов, выдерживая взгляд генерала.
      Трепов секунду обдумывал сказанное, затем кивнул:
    — Итак, хорошо. Если только сможете, поспешите. Крайний срок — в этот же день через две недели. И прошу вас, полковник, не задерживайтесь сверх этого срока. Ситуация в столице не терпит проволочек.
      Герасимов слегка поклонился в знак согласия. Придя несколько в себя после напряжённого разговора, Герасимов счёл нужным изложить хотя бы часть своих сомнений:
    — Ваше превосходительство, — начал он осторожно, — Петербург мне совсем чуждая область, и, может быть, руководство охраной будет мне не по силам… В Харькове я знал каждого городового, имел налаженные связи с местной полицией, понимал особенности города. Здесь же всё иначе: масштабы иные, угрозы сложнее, да и сам дух столицы…
     Трепов едва заметно поморщился, но терпеливо дослушал до конца. Затем, резко поднявшись из;за стола, прервал его:
   — Я вам дам хорошего советника, — произнёс он твёрдо. — Вы знаете Рачковского? Он будет с вами сотрудничать. Пётр Иванович — человек опытный, знает Петербург как свои пять пальцев, имеет обширные связи в департаменте и среди агентов. С его помощью вы быстро войдёте в курс дела.
    Генерал подошёл к окну и посмотрел на заснеженную набережную Невы.
  — Поймите, полковник, — продолжил он уже мягче, — я не требую от вас невозможного. Но сейчас, после событий 9 -го января, нам нужны надёжные люди на ключевых постах. Вы зарекомендовали себя как исполнительный и честный офицер. Я верю, что вместе с Рачковским вы справитесь.
    Аудиенция закончилась. Удручённый и недовольный своим умением держаться — ему показалось, что он выглядел слишком нерешительным перед лицом начальства, — Герасимов вышел из кабинета.
    В приёмной всё ещё сидели ожидающие офицеры и штатские; кто-то нервно листал газету, кто-то перешёптывался с соседом. Герасимов кивнул адъютанту, стоявшему у двери и направился к выходу. В голове крутились мысли: «Рачковский... Да, я слышал о нём. Человек жёсткий, хитрый, с репутацией интригана. Что ж, посмотрим, как мы сработаемся. А пока — нужно отписать в Харьков, готовить переезд...»
    Он спустился по Иорданской лестнице, на мгновение задержался у зеркала в золочёной раме, чтобы поправить воротник шинели, и вышел на морозный воздух Дворцовой площади.
    Холодный ветер с Невы, казалось, шептал ему вслед: «Да, полковник, это и есть те самые дни смут и волнений. И твоё назначение — часть их».