Денщик и генеральша. Глава пятая

­Василий Яковлевич всё-таки отправил меня в санаторий. Как он говорил: «Подлечиться».
Пришел сам ко мне в кабинет и положил на стол путёвку. Я мельком заглянул в неё и обомлел: Латвийская ССР, Рига, а точнее, Юрмала, а, ещё точнее, санаторий «Булдури»!
Моя извечная мечта! Полежать на золотом пляже Балтийского моря, искупаться в его соленых водах, послушать орган в Домском соборе Риги, посетить художественный музей с картинами древних мастеров, выпить кофе с рижским бальзамом в уютном кафе на Ратушной площади и… купить себе водолазку, которую, как мне сказали, можно приобрести только в Риге.
- Билет на самолёт возьмете у моего секретаря, – сказал шеф. Он ненавидел слово «секретарша», считая его извращением русского языка.

Жена не возражала против моей поездки в санаторий.
- Видишь, как твой шеф заботится о твоём здоровье, сказала она, быстро собрала мои вещи и предупредила:
-Только не вздумай там влюбиться в белокурую красавицу – латышку. Узнаю – убью!

В Ригу я прилетел в полдень. Взял такси до железнодорожного вокзала, там заскочил в отходящую уже электричку и через сорок пять минут сошел на станции Булдури с маленьким симпатичным вокзальчиком, из которого доносился запах кофе и горячих булочек.
Санаторий «Булдури» искал долго, потому что местные жители не понимали меня, а я не понимал их. Всё объяснилось очень просто: санаторий находился почти рядом со станцией в густой сосновой роще, и люди, к которым я обращался, удивлялись: как я мог не найти то, что было у меня буквально перед носом.
Разместили меня в двухместном номере, и моим соседом оказался инженер из Кемерова с язвой желудка, который, несмотря на это, был весёлым рассказчиком анекдотов и любителем спиртных напитков.
Ужинали мы в небольшой и очень уютной столовой. Столиков там было, по-моему, всего штук десять, а посетителей и того меньше.
- Не удивляйся, - сказал мне инженер из Кемерова. – Многие пациенты предпочитают питаться в кафешках, которых здесь хоть пруд пруди.
- Почему? – удивился я.
- А потому, что здесь даже пиво не подают, да и меню, честно сказать, не ахти какое.
Так оно и оказалось. Смазливая официантка принесла нам гречневую кашу, два кубика сливочного масла на большой тарелке, кефир и жидкий чай с булочкой.
Но делать было нечего, и я набросился на гречневую кашу, как тигр на пойманную антилопу, ибо ничего не ел с самого утра, если не считать чашечки кофе, выпитого ещё дома, и крылышка худосочной курицы, поданной нам в самолете.
А инженер из Кемерова, по имени Семён, не притрагиваясь к принесенным блюдам, решил просветить меня по части контингента санатория «Булдури».
- Посмотри на ту даму за столиком у окна, - сказал он мне вполголоса. – Это известная писательница, забыл её фамилию. Говорят, такие детективы пишет, зашибись! Решил попросить у нее, чтобы она мне свою книжечку с автографом подарила, да вот не знаю, как к ней подкатиться. Ты мне не поможешь? Ты ведь помоложе меня, да и выглядишь как-то покультурней, что ли. А я тебе за это бутыль «Столичной» поставлю.
- Сегодня не обещаю, а там посмотрим, - ответил я. – Да я сам не прочь познакомиться с известной писательницей. Накропал недавно одну вещицу, хотелось бы узнать её мнение.
- Так ты тоже писатель! – громким шепотом произнёс Семён. – Вот повезло мне, дураку…
Но я его уже не слушал, я любовался дамой за столиком у окна.
Во первых, она была просто красива: жгучая брюнетка с тонким бледным лицом и причёской a-la Белла Ахмадуллина. Во-вторых, она была изящна во всём, в каждом своём жесте и повороте головы. Она подносила ко рту ложку с гречневой кашей так, словно это была не гречневая каша, а крем – брюле, а кефир пила с таким наслаждением, будто это был нектар, напиток богов.
На меня с Семёном она не обратила никакого внимании, словно нас в столовой и не было.

После ужина я с полчаса полежал на кровати, а затем решил осмотреть окрестности посёлка со странным названием Булдури. Семён пойти со мной отказался, так как у него разболелась язва, и я отправился один. На улице падал ослепительно белый пушистый снег, стена высоких сосен была надежной защитой от посторонних звуков, и шум проносящихся электричек казался негромким и даже приятным.
В роще было несколько узких, разбегавшихся в разные стороны от санатория, и в каждой из них стояли высокие мачты с фонарями. Они вспыхнули, как только я вышел на крыльцо, и я посчитал это хорошим знамением.
Мне хотелось пройти к морю, но спросить о том, в какой стороне оно находится, было некого, и я пошел наугад, как говорится, по наитию.
Шел я долго, наверное, целый час, когда свет внезапно погас, и я оказался в полной темноте, без фонарика и даже без спичек.


Тогда я развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел назад, в надежде, что с аллеи-то я не собьюсь, и она приведет меня к санаторию. По-моему, я двигался какими-то зигзагами, потому что через короткий промежуток времени упирался в стволы сосен, то слева,
то справа.
Я очень устал, мои ноги в тонких ботинках страшно закоченели, и мне даже представилась такая картина: завтра на этой аллее найдут мой хладный труп и скажут: «Такой молодой и красивый, но, видимо, не очень умный: нельзя гулять одному в латвийских лесах…».
И тут я заметил, что где-то вдалеке, справа от меня, блеснул слабый огонёк… Я подумал, что это мне привиделось, и зажмурил глаза. Но открыв их снова, увидел, что свет не погас, и тогда я ринулся к нему из последних сил, через высокие сугробы, колючий сухостой и молодую сосновую поросль. Число огоньков возрастало: два, четыре, и, наконец, шесть..
И вот передо мной шесть окон продолговатого деревянного здания, а над ними яркая неоновая вывеска: «Cafe», ниже, чуть помельче что-то на латышском языке, которого я не знаю.
И мне представляется, что я нахожусь не в окрестностях Риги, а где-то за границей, в Париже или в Венеции.

Я с трудом открываю тугую дверь и захожу внутрь. Там очень светло, тепло и совершенно пусто. Тогда я сажусь за столик поближе к камину и громко кашляю. Тут же появляется официант в темном костюме с белым передником и кладет на стол толстое меню в кожаной, как мне показалось, обложке. Но я отодвигаю его и говорю:
- Мне сто пятьдесят граммов водки и мясной салат.
- Водки какой желаете? – с сильным латышским акцентом спрашивает официант.
- Любой, - отвечаю я. – Той, что подороже и покрепче.
- Понимаю, - говорит официант, даже не удивившись моей щедрости. – Водку в графинчике или как?
- На ваше усмотрение, - с легкой досадой говорю я, мне бы поскорее выпить и согреться, а будет водка в графинчике или в рюмке, мне до лампочки.
Он возвращается через пару минут, но в руках у него не поднос, а… пушистые розовые тапочки с белыми помпончиками.
- Наденьте, - почти приказывает он. – Нельзя гулять зимой в таких тонких ботинках, можно без ног остаться.
Я снимаю ботинки, и официант тут же уносит их куда-то, видимо, на кухню, чтобы просушить. А я вступаю в пушистые тапочки и чувствую, как спасительное тепло поднимается снизу вверх по всему моему телу.
«Можно было и водки не брать, - улыбаюсь я про себя, - Заказать сразу тапочки, дёшево и сердито».
Но тут официант приносит мне мой заказ, я выпиваю пятьдесят граммов вожди, закусываю очень вкусным мясным салатом и чувствую себя на вершине блаженства: уютное кафе посреди глухого леса, камин, выпивка и закуска, на ногах – теплые пушистые тапочки...
 О таком можно только мечтать или прочесть в романе о жизни миллионеров.
Кстати, о романе…
Ведь это идеальное место для творчества: уютное кафе посреди глухого леса… и так далее!.
Я достаю из кармана блокнот и авторучку и думаю, на чем я остановился в предыдущий раз.
Вспомнил: хутор Таманский, хата художника, на стене – портрет Лермонтова, которого едва не утопили контрабандисты. Значит, дальше будет высадка белого десанта из Крыма.
Нет, не подходит… Надо рассказать о чем-то спокойном, мирном, чтобы не бередить себе душу даже на курорте.
Стоп! А ведь в моем романе, вернее, в сценарии ничего не говорится о более раннем периоде жизни моих героев. Как и где встретились и полюбили друг друга генерал и Наталья Алексеевна? Как отнеслись к этому браку её родители? И кто они вообще, эти родители? А как жил Тихон до армии? Была ли у него любимая девушка? Ведь мы о нём ничего не знаем, кроме того, что он играл на гармошке.
Но начну я, пожалуй, с генерала,
Итак, 1914 –й год, идет война с германцами. На которой он никак не мог встретиться с Натальей Алексеевной. Значит, в тылу. Скорее всего, в госпитале. Он ранен и попадает в Петроградский госпиталь. А она там – медсестра…
Нет, слишком просто и банально…
Её отец – врач, начальник этого госпиталя! Она приходит к нему по какому-то делу и…!
Я торопливо сдёргиваю с авторучки колпачок и начинаю писать…

«Впервые она увидела его в приёмной отца. В городе стояла духота, окна маленькой комнаты были распахнуты, а он замер у одного из них, и, держась рукой за подоконник, смотрел куда-то вниз, на набережную Фонтанки. А она стояла у двери отцовского кабинета и ждала, когда оттуда выйдет больной. Чтобы зайти и . сказать отцу о своем решении отправиться на фронт сестрой милосердия. Но больной долго не выходил, и вот тогда её внимание привлек этот военный в генеральской форме с нелепой повязкой на шее. Она явно мешала ему поворачивать голову, и, когда к нему кто-нибудь обращался, ему приходилось делать полуоборот всем телом. А обращались к нему очень часто, так как многочисленные пациенты её отца, толпившиеся в приемной, желали узнать о положении на фронте не из газет, а из уст боевого генерала. И ему пришлось вертеться по сторонам, отвечая на вопросы то одного,, то другого любопытного пациента. Это напомнило ей Петрушку, вертящегося на палочке, и она улыбнулась, глядя на него в упор.
Он почувствовал на себе ей взгляд, нервно передёрнул плечами и повернулся к ней спиной, уже не обращая внимания на вившихся вокруг него пациентов.
Затем она вспомнила, зачем пришла сюда, и подумала о нём как о человеке, который же испытал то, что ей только предстояло пережить: разлуку с родными, ужасы и тяготы войны, близость смерти – чужой и своей.
Когда она вошла в кабинет, отец стоял посреди, словно знал, что войдёт именно она. Она поцеловала его в щеку, а он сказал:
- Я понимаю всё, не надо мне ничего говорить. Я знал, что рано или поздно ты решишься на этот шаг. Просто я не думал, что это произойдёт так скоро. Иди домой и расскажи обо всё маме, помня о том, что й неё больное сердце.
Она ушла молча, не жалея ни себя, ни отца, ни маму.И только оказавшись на улице, в сутолоке и гаме солнечного дня, среди равнодушных, бегущих куда-то людей, она вдруг расплакалась, и плакала чуть ли не навзрыд, прислонясь к афишной тумбе. А подняв глаза, неожиданно увидела вдруг растерянный, даже, как ей показалось, испуганный взгляд раненного генерала, всё еще стоявшего у окна.
А вечером он неожиданно появился у них на даче, Оказалось, что он и её отец были знакомы еще со времен японской войны, поэтому на даче генерал чувствовал себя гораздо раскованнее, чем в приемной доктора Добровольского.
Он церемонно поцеловал руку её мвмы Серафимы Корнеевны, а затем небрежно пожал руку дочери своего сослуживца по японской войне.
«И правильно сделал, - весело подумала она. – Терпеть не могу этих церемонных лобзаний»
И тут же догадалась, зачем он пришел: отец специально пригласил генерала, чтобы тот отговорил её ехать на фронт.
«Нет уж, ничего у вас не выйдет – дерзко вертелось у неё на уме. – Я все равно буду сестрой милосердия, чего бы это мне не стоило».
Она вышла в сад, прислонилась к дереву, которое называла: «мой милый клён», и… снова расплакалась.
Что-то мешало ей быть решительной и счастливой.
И тут она заметила почти рядом огонек его папиросы.
«Да как он смеет стоять под моим деревом да и еще и курить!» - возмутилась она. И тут же услышала его тихий голос:
- В комнатах так душно, я вышел покурить и не заметил вас. Вы снова плакали?
- Почему снова?
- Как днём, на Фонтанке…
- Это нехорошо… Напоминать мне о неприятном..
И отговаривать меня от поездки на фронт…
- Простите, но этого я вообще не собирался делать…
- Так я вам и поверила… Рассказывайте мне об ужасах войны, о неустроенном быте сестёр милосердия, живущих в грязных землянках.
- Увы, Наталья Алекссевна, я не могу поведать вам о том, чего не видел и не знаю. С сёстрами милосердиями на фронте я общался всего лишь один раз, и то в весьма мирной обстановке: на вечеринке в честь дня рождения одной из них, которая, по-моему, была старшей по званию. Они сидели за столом в теплом и просторном блиндаже, пили неразведённый спирт и пели романсы Апухтина. Вы знаете хоть один из них?
- Нет, даже не слышала…
- Вот и я не слышал… А, услышав, содрогнулся, от их пошлости… Потом господа офицеры приглашали их на тур вальса под граммофонную музыку и шептали им на ушко всякие скабрёзности … «Скучно на этом свете, господа!» Эти слова Лермонтова я почему-то вспомнил, глядя на это «веселье»
- И к чему вы это всё рассказали? Чтобы я отказалась от своего решения?
- Ни в коем случае! Напротив, я - за. Я уверен, что на фронте есть девушки, которые, рискуя своей жизнью, спасают жизни наших солдат на передовых позициях. Но вы туда не доберетесь, потому что погибнете от вражеского снаряда или от газа. А чтобы уберечь вас от бессмысленной гибели, вас направят в тыловой госпиталь, жизнь в котором я так живописно описал вам только что. И вы к этой жизни не привыкнете, а, скорее всего, погубите себя. Ведь пить неразведённый спирт вы не умеете, романсов Апухтина не знаете, а развлекать господ офицеров – совсем не ваш удел…
- По-вашему, выхода нет?
- Выход всегда есть… Например, не думая о спасении всего человечества, осчастливить лишь одного, спасти его от одиночества и печали… Выходите за меня замуж, и всё будет хорошо …
Он тут же ушел, а она еще долго стояла под кленом в раздумье, пока не поняла, что к ней пришло счастье любить и быть любимой…
Они обвенчались спустя месяц , в Никольском соборе».

Я поставил точку, закрыл блокнот, и тут же услышал голос официанта, незаметно оказавшегося рядом:
- Извините, через пятнадцать минут мы закрываемся.
Я взглянул на часы, они показывали без четверти двенадцать. Значит, кафе работает ровно до полуночи.
А вежливый официант поставил у моих ног уже высохшие ботинки, а, когда я надел их, забрал пушистые тапочки и вручил мне фонарик под названием «жучок», сказав:
- Идите в всё время прямо, пока не выйдете к санаторию. Он в трёхстах метрах от нас. А фонарик вернете, когда придете к нам в следующий раз.
Он был почему-то уверен, что я обязательно приду. Впрочем, я тоже. Но все же щедро отвалил ему чаевые, включив в них и стоимость фонарика.

Входные двери в санатории были заперты, и стучаться в них я не стал, опасаясь разбудить всех отдыхающих. Я просто обошел вокруг всего корпуса и обнаружил окошко, в котором горел свет. Постучал в него, и через минуту мне открыла дверь толстая баба, сказавшая басом:
- Ты что правил наших не читал? Так вот прочитай: после десяти часов никто тебя в санаторию не пустит, будь ты хоть трижды отдыхающий, с путевкой или без путевки.
Сторожиха была явно русской, потому что говорила без акцента, но зато с чисто рязанской привычкой угрожать расправой.
Семен уже спал, и не проснулся, когда вошел, потому что на тумбочке у его койки стояла опорожненная чекушка «Столичной». Но, отходя ко сну, он позаботился и обо мне, не выключив ночник над моей кроватью...
Я нырнул по одеяло и подумал: «А ведь первый день курорте оказался весьма плодотворным».
И напрочь забыв о своих блуканиях в холодном лесу, сразу уснул…
(продолжение следует)