Недетский дом 21

Мы сами выбираем путь

В тот день, по мнению многих – пятница ведь, – ничто не могло предвещать бури. Но вообще, если посмотреть проходящую неделю, конечно, много, что есть вспомнить, обсудить, сделать организационные выводы. Но совещание «при директоре» (как интерпретировать эту формулировку, я до сих пор не понимаю), куда «пригласили» заведующих отделениями, психологов и даже старшую медсестру, в пятницу было явно событием, выходящим за рамки понимания сотрудников.
– Я собрала вас здесь по двум причинам, – траурно начала директор. – В понедельник к нам приезжает комиссия из Москвы в сопровождении нашего начальства из департамента, – чеканила слова Наталья Иннокентьевна, – будет проведена проверка в связи с обращением одного из наших воспитанников. Якобы, по факту жестокого обращения с детьми. Так, по крайней мере, написано в письме департамента.
Ощущение петли на шеи появилось у большинства присутствующих.
– Вы понимаете, о ком я говорю? – зловеще спросила Наталья Иннокентьевна.
– Неужели, кто-то из троицы наших бездельников? – высказала предположение догадливая заведующая приемным отделением.
– Вы, как всегда, в курсе всего, – раздраженно ответила директор. – Но, вы правы. Это один из них.
– И как им это удалось? – удивилась зам. директора.
– Вы забыли, уважаемая Мария Федоровна, что мы живем в двадцать первом веке. Интернет, будь он проклят, – директор рухнула на стул и обвела взглядом присутствующих. – Слава Богу, мы тоже не только пультом от телевизора можем управлять. Специалисты, спасибо за помощь… – тут директор запнулась на полуслове. – Не важно, кому. В общем, выяснили, что письмо на сайт с жалобой было отправлено с компьютера, находящегося в нашем учреждении.
– И с какой целью он это сделал? Кстати, кто он, можно узнать? – зам. директора приготовилась записывать.
– Можно. Вы его называете Литвой, – презрительно сморщилась в ехидной улыбке директор. – А почему вы про цель спрашиваете? Вы до сих пор не поняли, что это за люди?
– Дети, – поправила Инна директора.
– Что вы там шепчете? – зыркнула на Инну директор. – Вы понимаете, что теперь будет? Слышали, что этот проверяющий месяц назад уволил директора детского дома в соседнем городе?
Конечно, все слышали эту историю о всемогущем проверяющем из общественной организации, который, как оказалось, обладал большим могуществом, что могли себе предположить пострадавшие сотрудники. История увольнения директора детского дома походила на явный заказ. Не найдя каких-либо, хотя бы незначительных, нарушений в работе сотрудников, проверяющий, которого за его спиной называли не иначе как «Сам», обратился к директору с прямым вопросом:
– Ну что ж. Сами уйдете, или причину хорошенько поискать?
Директор проверяемого детского дома еле сдержалась, чтобы сразу не дать повода для поминок.
– Я? Я не понимаю, – начала она, пытаясь достучаться до того места, где у смертных присутствует сердце. – Я подняла это учреждение, можно сказать, из пепла. Я не спала ночами, я толком не ела, чтобы все здесь наладить. Я не понимаю, за что вы мне такое предлагаете? – слезы текли по отретушированным тональным кремом щекам.
– Значит, найдем, за что, – недвусмысленно произнес Сам.
Чиновники – это такие люди, которые уже продали свою душу. Нет, не дьяволу. Дьяволу души чиновников не нужны, они пустые. Для него они – боты в течение игры под названием «жизнь». Они продают души друг другу, увлекаясь вещами, которых не существует, и не может существовать в мире. Они награждают подобных себе постами, с возвеличиванием которых вырастают их возможности среди простых людей, таких как врачи, педагоги, пожарные, строители и так далее, которые насильственно втянуты в их игры.
Они отличаются от смертных не только толщиной кошелька. «Я в тридцать пять имею хорошую машину, квартиру, престижную должность. У меня это все есть. Меня боятся подчиненные. А что ты имеешь?». Они считают, что достигли своего потолка, или даже выше, даже не задумавшись о реальности этих высот. Они – «состоявшиеся». Они удовлетворены своим положением и собой. Они уверены, что в этом, постоянно меняющемся, мире так будет всегда. Именно поэтому, многие «постовики» не принимают изменения ситуации (с приходом нового начальства, например) и, уцепившись всем скелетом, чаще, выпирающей нижней его частью, пытаются усидеть в своих уютных креслах. Даже не допуская мысли, что их могут попросить на выход. Поэтому, многие из них и отправляются на стол патологоанатома из-за разбитого сердца, не выдерживавшего поражения в детской игре «царь горы».
А ведь у них тоже были мечты, друзья. И, даже став уже «большим человеком», он находит старых приятелей на сайтах социальных сетей. Но что-то общение с ними не клеится: то фото его не так прокомментируют, то, по его мнению, нагрубят при переписке. А все потому, что его одногруппники по детскому саду, одноклассники, и просто соседи по двору знают его, как человека без портфеля, и общаются с ним на равных. А это уже недопустимо. Ведь он достиг таких высот, до которых этим из детства никогда не допрыгнуть, даже на батуте.
Дальнейшее повествование об увольнении несчастного директора неоднозначно, ввиду приказа присутствующим держать язык за зубами. И продолжение истории строилось на домыслах и догадках. Но результат был предсказан.
– И, кстати, не только директора. Замы и некоторые заведующие отделениями также лишились своих мест, – вывела из задумчивости собравшихся Наталья Иннокентьевна. – Итак. Надеюсь, вы поняли, что пострадать от этого приезда могут все. Проверять будут всё учреждения.
– Это понятно, – с нескрываемой грустью произнесла Мария Федоровна, размышлявшая о том, что выходные вновь накрылись, а ровно, как и мечта о посещении дачи.
– Хорошо, что понимаете. Ваши предложения?
– Может, этого жалобщика в дурдом отправим? – наивно предложила заведующая приемным отделением. – И скажем проверяющим, что у него случился нервный срыв. Поэтому он написал это письмо. А теперь, вот, проходит лечение и всерьез его обращение принимать не стоит.
– А это мысль. Неплохая, – поддержала директор. – Ирина Анатольевна, вы, как заведующий психологическим отделом, сможете организовать нам психологическую характеристику с указанием на психическое расстройство? Чтобы было с чем идти к психиатру.
– Конечно, смогу, – отрапортовала Ирина Анатольевна. – Инна Михайловна мне поможет. Мы сейчас же ее и напишем. Чтобы успеть сегодня на прием.
– Отлично. А я договорюсь с заведующим поликлиникой, – обрадовалась столь скорому и простому решению этой проблемы Наталья Иннокентьевна.
– Пойдемте, Инна Михайловна. – Начальница над психологами попыталась покинуть свое место.
У Инны от таких перспектив закружилась голова. Как часто нам приходится делать выбор своей дальнейшей судьбы не в кресле перед камином в окружении преданных друзей и мудрых родственников, а здесь и сейчас. Инна не выбирала. Все ее естество, терпевшее последнее время не только моральные издевательства, но и сознательно подавляемое желание разрушить это учреждение любым способом, теперь не слушало ни разум, ни здравый смысл.
– Я не буду ничего писать, – начиная краснеть, произнесла Инна.
– Что вы сказали? – не осознала фразы директор.
– Я не буду писать это заключение, – четко, по слогам, повторила Инна
– Это почему еще? Вы здесь работаете и обязаны выполнять мои указания, – попыталась усмирить Инну ее непосредственная начальница.
– Вы что, не понимаете, что происходит? – Инна вскочила со стула, покрываясь красными пятнами. – Вы совсем ничего не видите вокруг? Вы поймите, что очередной вызов скорой помощи с психиатрами – это КРАХ, ПРОВАЛ всей воспитательной работы учреждения! – голос ее дрожал от переполняющего гнева и обиды не столько за детей, находящихся в психиатрической лечебнице, сколько от понимания бесполезности своего труда и одинокой беспомощности. – Это значит, нас всех надо уволить. А еще лучше, завести на нас уголовное дело.
– Тише, тише, – попыталась снизить накал страстей зам. директора.
– Какой тише? Катя в дурдоме, еще двое, якобы, на реабилитации, практически все дети курят и, вообще, занимаются, чем хотят. И до них никому нет дела. Я уже сколько времени не могу поговорить с Юрой. Воспитателям плевать, где он. И сейчас вы мне предлагаете написать направление к психиатру? Еще одного хотите отправить на лечение, даже не поговорив с ним? Не выяснив причины его поведения? Вы – люди с многолетним опытом педагогической работы, с дипломами высшего образования, – ничего лучше не находите, как сдать человека в дурдом, да? Ребенка – в дурдом! И вы считаете, это нормально? – Инна обвела презрительным взглядом собравшихся. Но никто не посмел не то что возразить, но даже ответить взглядом. Кроме, конечно, директора.
– Вы что так разнервничались, голубушка? – Директор встала со стула и нависла над Инной. – Вам не нравиться у нас работать? Вам здесь тяжело? Вы не справляетесь? Так вас никто не держит. Я думаю, вам надо найти работу попроще и поспокойнее. Например, в детском саду. У вас никакого опыта – ни профессионального, ни житейского. А вы уже позволяете себе взрослым людям высказывать такие вещи.
– С большим удовольствием я покину ваше, Наталья Иннокентьевна, учреждение. – Инна села за стол и спустя полминуты подала директору заявление об уходе.
– Подпишите сегодняшним числом, – шепотом посоветовала зам. директора. – А то проверка приедет. Как бы она чего не выкинула.
Директор размашисто поставила визу: «ОК! Согласовано».
– Все. Вы свободны. Идите в отдел кадров. Дальше вы – их головная боль. – Директор пренебрежительно посмотрела на Инну. – А я еще не хотела верить в то, что про вас мне с первого дня говорили. А зря.
– Слухам вообще верить нельзя. – Инна взяла подписанное заявление и направилась в кадры. – Хотя, у вас все здесь на этом построено.
– Можете идти. Не мешайте нам работать, – последнее слово должно было остаться за директором.
«Как все быстро может случиться. Пять минут назад я еще думала, как разобраться с ситуацией. А сейчас я уже без работы». Голова у Инны кружилась. Перед глазами мелькали мушки.
– Эй. Вы меня слышите? – кадровичка вернула Инну в реальность. – Трудовую книжку заберете в понедельник. Вот вам обходной лист. Его надо заполнить.
Пробежавшись по пунктам «бегунка» и вернув его в отдел кадров, Инна выскочила на улицу. Сырой ветер порывом ударил ей в лицо, но так и не смог выбить из головы тяжелые мысли.
Последующие два дня Инна пребывала в тумане, не выходила из дома, отключив телефон, предварительно предупредив родителей, чтобы они не смогли помешать ее одиночеству.
Почему она не смогла влиться в этот трудовой и, наверное, даже дружный коллектив? Почему она не смогла подавить свои эмоции? Ведь, согласившись подписать эту дурацкую бумажку, она могла бы остаться в детском доме и помочь другим детям. Эти мысли терзали Инну ровно минуту. Потом, смахнув слезу и скинув плед, Инна стала ходить по комнате, передвигая стулья и смахивая пальцем пыль. Она не могла поступить иначе. Она не такая, как все эти присутствующие. Она не может идти по головам и приносить детские судьбы на алтарь карьеры. Да, она – дура. Она знала куда шла. Но Инна была психологически готова и хотела работать с трудными подростками. Но, оказывается, в первую очередь надо было пробить стену безразличия, выстроенную директором и воспитателями.
Понедельник пришел неожиданно и начался с треска мобильного. Инна не отключила будильник, и он радостно напомнил, что пора на работу. Но работы не было. Надо было вернуться в это заведение, забрать трудовую и начать новую жизнь. Или, ну ее, эту трудовую книжку? Стажа там практически нет, а опять видеть этих людишек не очень хотелось. Нет, надо сходить и забрать ее. Иначе это будет трусостью. Инна собрала все свои душевные силы и вылезла из-под одеяла.
А, тем временем, в детском доме усиленно готовились к приезду проверяющих. Уборщицы с раннего утра натирали полы, которые тут же возвращали свой исходный вид благодаря обуви сотрудников и проживающих. Воспитателям были даны указания меньше шастать по коридорам и провести всех воспитанников в божеский вид, чему дети, кто активно посылая борцов за этикет, кто пассивно, просто сбежав в компьютерный клуб, сопротивлялись. Администрация, посетившая парикмахера и надевшая самые праздничные наряды, надеясь не попасть после проверки на прием к проктологу, нервно сидела по кабинетам.
Кондрат, Литва и Паша в предвкушении мести, накупив с вечера горячительного, ждали проверяющих с не меньшим вожделением.
– Да, Литва. Ты красавчег, – восхищался Паша. – Что же ты написал на сайте, что сейчас такой кипиш? Прикинь, Кондрат. Сам приедет, чтобы шею намылить нашей королеве.
– Да ничего такого я не писал, – смущался Литва. – Написал все, как было. Ну, прибавил еще кое-что.
– Да, молодец ты, – поддержал восхваления Кондрат. – Давно надо было сдать этих гадов. А то они совсем расслабились.
Директор вновь закрылась у себя в кабинете и велела секретарю никого к себе не пускать. Она долго разговаривала по телефону, видимо, получая инструкции, и вновь и вновь перечитывала обращение воспитанника ее детского дома. Как он посмел так поступить с ней? Да еще после того, что сам совершил. Какой подлец! Наталья Иннокентьевна за последние два дня спала, в общей сложности, не более пяти часов. Она готовилась к приезду Самого. На работе, перебирая бумаги, уничтожая ненужные и составляя и подписывая на ходу инструкции, которые должны быть в учреждении с самого основания. Дома она готовила приветственную речь, пыталась предугадать возможные вопросы и составить правильные ответы. Ее рацион в эти дни состоял исключительно из кофе. Поэтому, увидев утром понедельника своего директора, многие подчиненные пожалели, что не взяли больничный или отпуск, хотя бы, за свой счет.
Время приближалось к обеду, а дорогих гостей все не было. Но вот, водитель директора, за которым следил весь детдом, как за барометром надвигающихся событий, уехал в неизвестном направлении. Все поняли, что скоро начнется. Через полчаса директорская машина стояла возле крыльца, а водителя никто не мог найти, чтобы расспросить, кого же он привез.
В комнату к бунтарям заглянула зам. директора.
– Ну, пойдем, жалобщик. Приехала твоя комиссия, – чему-то радуясь, обратилась Мария Федоровна к Литве.
– Давай, держись там, дружище, – напутствовал Паша выходящего из комнаты Литву.
– Ага. Ж – ж – ждите, – волнуясь перед решающей битвой, Литва стал даже немного заикаться.
Кондрат завистливо посмотрел вслед Литве.
– Щас он им покажет. Он знает, как с людьми разговаривать, хоть и не психолог.
– Это да. Все, крышка нашей директрисе, – потирал руки Паша. – Ну, Кондрат. Кого ты предлагаешь на место директора?
Кондрат громко рассмеялся. Да. Теперь они смогут управлять детским домом в полную силу. И никто не посмеет, после сегодняшней проверки, на них даже косо посмотреть.
К сожалению, о том, что именно происходило за закрытой наглухо директорской дверью, доподлинно никому не известно. Участники разговора, по понятным причинам, хранили молчание, да никто и не посмел бы спросить их, а Литву просто никто не успел расспросить.
Литва, не только получив наглядный урок работы системы, но лично поучаствовавший в этом практическом занятии жизни от первой секунды до последнего слова, через десять минут вернулся в комнату. Там его ожидали товарищи по бунту с приготовленными баночками «яшки» и с тостом в честь победы.
– Ну как? С победой!!! – громко приветствовал Паша, открывая одной рукой банку, а другой пытаясь поймать руку Литвы, чтобы поздравить.
– Не угадал, – процедил сквозь зубы Литва, доставая из-под кровати кроссовки.
– Не понял. – Паша рухнул на кровать. – Литва, ты объясни, что случилось?
– Гады они все. Все повязаны. Можете жаловаться хоть на Луну. Там тоже их друзья. – Литва схватил куртку и хотел выйти из комнаты. – Ни фига себе, – Кондрат понял, что они вновь въехали в забор. – Понятно. Не прокатило.
– Ты объясни, что случилось? Мы тоже в этом повязаны. – Паша понял, что они вновь попали и, скорее всего, на этот раз без последствий не обойдется.
– Что объяснять? – Литва сел на кровать. – Никаких проверяющих не было. Пришла опять эта, начальница нашего директора. И сунула мне приказ, который ей прислали сегодня утром. А в нем очень красиво написано: «Разобраться на месте. О результатах доложить немедленно».
– Не понял. – Кондрат выпучил глаза.
– Чего ты не понял? – заорал Литва. – Все, нам теперь хана. И никому мы не нужны. Они с нами могут делать все, что угодно. Потому что они – власть. Теперь тебе понятно, Кондрат? – Литва выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью.
В комнате стало тоскливо и тихо. Кондрат достал из тумбочки пакет с «яшкой». Он открыл сразу две банки и, не глядя на Пашу, выпил залпом. Паша подал ему третью. Но Кондрат только мотнул головой и лег в кровать лицом к стенке. Дальше Паша опустошал банки в одиночестве, если не считать периодически сокращающееся в легких конвульсиях тело Кондрата.
Инна пришла в учреждение как раз в тот момент, когда Литва, окончив свой доклад о встрече с, якобы, проверяющими, выходил из детского дома. Он был взбешен произошедшим и с ненавистью расталкивал малышей, столпившихся у выхода, очищая себе путь на воздух. Споткнувшись об ногу очередного препятствия, Литва потерял равновесие и, пытаясь не упасть, схватился за чью-то руку. Инна поддержала падающего и помогла восстановить равновесие.
– Ты куда? Комиссия разве уже уехала? – Инне было интересно узнать исход этого дела.
– Да какая комиссия? – Литва гневно отдернул руку и с ненавистью посмотрел в глаза Инне.
От этого взгляда Инна чуть сама не потеряла равновесие. Столько ненависти и нескрываемой агрессии она видела только один раз. Во время учебы их водили в психиатрическую больницу. Студенткам для наглядного примера привели одного пациента, убившего и съевшего своих родителей. Так вот, поймав на себе его взгляд, Инна в ужасе выбежала из кабинета, не в силах находится с таким в одном помещении. И сейчас она вновь почувствовала такое же желание. Литва, протиснувшись мимо Инны, ногой открыл дверь и вышел из здания. Бежать никуда не надо. Можно отдышаться и идти по своим делам.
Поднявшись в отдел кадров, Инна уткнулась в закрытую дверь. «Да, придется ждать. И рядом с приемной. Ну, может, хоть Самого увижу». Инна села на диванчик возле кабинета и старалась услышать хоть словечко из-за директорской двери. Но до ее ушей доносился лишь звук щелканья по клавиатуре. Было как-то тихо. Не было суеты. Мимо вальяжно ходили сотрудники бухгалтерии и воспитатели, презрительно посматривая в сторону Инны. Наконец-то пришла сотрудница отдела кадров.
– Как комиссия? – поинтересовалась Инна.
– А нет никакой комиссии, – ответствовала сотрудница. – Приехала только Елизавета Петровна. И все. Вот ваша трудовая книжка.
– Спасибо. – Инна теперь поняла поведение Литвы. Вовремя она покидает это заведение.
Выйдя из кабинета, Инна чуть не уткнулась в спину заведующей приемным отделением, замыкавшей процессию. Парад двигался из кабинета директора. Во главе шли директор и ее начальница, сзади семенили зам и заведующие. Пристроившись в конце, Инна решила подслушать разговор.
– Ну вот, собственно, так, Наталья Иннокентьевна. – Елизавета Петровна держала директора за локоть. – Все решаемо, даже на таком высоком уровне.
– Я вам безмерно благодарна, уважаемая Елизавета Петровна, – столько подобострастия и благодарности, сколько было в глазах у директора детского дома, нельзя было увидеть ни в одном произведении литературы или на картине.
Дойдя до комнаты заговорщиков, процессия остановилась.
– А ведь неплохие ребята могли из них получиться. – Елизавета Петровна, как истинный победитель, могла теперь себе позволить показать великодушие. – Но, видимо, наследственность играет свою тяжелую роль.
– Да, родители у них алкоголики и наркоманы. Откуда воспитанию взяться, – посетовала Мария Федоровна
И тут из комнаты в коридор, прямо на парад победителей, вышел, держась одной рукой за дверной косяк, явно нетрезвый Паша. Его мутило и несколько пошатывало. Но дружелюбная улыбка не покидала его лица. Свита и предводитель процессии остолбенели. За ним, еле сдерживаясь от хохота, вырисовывался Кондрат.
– Что это? – еле сдерживая соответствующие слова и наливаясь яростью, спросила Елизавета Петровна, пытаясь отогнать взмахами руки приторно-сладковатый запах коктейля от своего носа.
– Слышь, ты! – Паша не терпел хамства по отношению к себе и твердо знал свои конституционные права. – Ты не имеешь права. То есть, права ко мне обращаться. Я у себя дома, понятно?
Елизавета Петровна захрипела. Ее левая рука достала платок из сумочки, но было поздно. Струя радуги, с запахом помоев, со скоростью, близкой к скорости света, омыла Елизавету Петровну от линии роста волос до края юбки.
– Вы правы. Наследственность. Ген пальцем не раздавишь, – съязвила Инна, продираясь сквозь плотные ряды парада и еле сдерживая смех.
– Ты… Ты кто такая? – краснея от гнева и стараясь очистить лицо платком, спросила Елизавета Петровна.
– Уже не важно. Я здесь больше не работаю. – Инна посмотрела сквозь чиновника и поморщилась. – Вы не притягательно пахнете. Как и ваша работа.
Такого душевного подъема от ощущения порванных цепей Инна не испытывала никогда. Она прошла последний раз по коридорам детского дома к выходу, и никому не сказала: «До свидания». Никакого нового свидания с этими людьми она не желала.
Выйдя на крыльцо парадного входа, Инна столкнулась с худощавым подростком, прячущим взгляд. Он что-то промычал недовольное и попытался проскользнуть мимо Инны. Одно из шести чувств подсказало, что это именно тот молчун, которого она так и не смогла встретить в детском доме.
– Здравствуй, Юра, – не сомневаясь в своей догадке, начала разговор Инна.
– Мгу, – пронеслось в ответ от оторопевшего на секунду Юры, удивленного тем, что его называет по имени незнакомка.
– Постой со мной секунду. Я хочу у тебя кое-что спросить. – Инна несильно взяла Юру за руку.
– Иди нах. – Юра вырвал свою руку и, ловко проскользнув мимо Инны, пробежал к лестнице мимо кричавшего вслед охранника.
Инна вышла за забор детского дома. Забор, отделявший жителей города, а теперь и ее, от тех, кто никому не нужен и кому она так и не смогла помочь. Инну душили слезы. Отойдя от забора и потеряв из вида здание детского дома, Инна села на мокрую и холодную скамейку возле ветхого дома и разрыдалась. Ручейки слез на щеках превращались в черные реки от присоединившейся туши. Ей было жалко только детей. И тех, кто общался с ней. И тех, кто дразнил ее и говорил гадости вслед. Она плакала навзрыд, не обращая внимания на озабоченные взгляды случайных прохожих. Плакала от бессилия что-либо изменить. От понимания своей ничтожности перед махиной социальной помощи, которую с удовольствием раскручивали рычажки, управляемые людьми, лишенными чувства сострадания и выбравшими этот путь с единственной целью – карьера.
Начавшийся дождь окончательно лишил Инну макияжа и заставил покинуть скамейку. Инна все дальше удалялась от забора, за которым остались ее надежды и вера в людей. Капли дождя смывали ее следы, смешивая их с грязью. Осень полностью вступила в свои права.