Сокол у портала -3. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА

ГЛАВА 3

 
Выхватив саблю, я ударил противника по руке. Он бросился прочь, визжа и обливаясь кровью. Девушка рухнула на колени, припав к моим ногам. «Да благословит тебя Аллах, эффенди (69)», – прошептала она, прижимаясь губами к пыльным ботинкам. Я бережно поднял её...
 
Мы прибыли в Александрию до восхода солнца, но из-за неизбежного промедления, характерной черты Востока, выгрузка пассажиров и багажа началась после ланча. Набережная кишела местными торговцами, которые толкались, пихались и вопили во всё горло. Но даже самые назойливые уступали место Эмерсону, шествовавшему, как фараон. Полагаю, меня не обвинят в хвастовстве, если я сообщу, что к нынешнему времени мы были известны большинству египтян, а те, кто не ведал о нас, вскоре узнали о нашем прибытии из приветственных возгласов:
– Мархаба, Ситт Хаким! (70)
– Салам алейхум, о Отец Проклятий!
– Нур Мисур, Свет Египта, вернулась к нам!
– Добро пожаловать, Брат Демонов...
К сожалению, последнее — египетское прозвище моего сына. Нищие, воришки и сводники так фамильярно приветствовали его, что, казалось, он знал их всех по именам.
Я раскрыла зонтик, так как солнце сильно припекало, и поэтому не видела, кто к нам приближается, пока приглушённая брань Рамзеса не заставила меня поднять глаза. Хотя этот человек был лишь среднего роста, великолепная форма офицера египетской армии (которую недоброжелатели сравнивали с нарядом венского капельмейстера) и напыщенная походка заставляли его казаться выше. Черты лица, которые, как я когда-то думала, имели определённое сходство с моими, частично скрывались за густыми и пышными военными усами. Усы, волосы и брови были обесцвечены до болезненно-коричневого цвета, а лицо — красным от солнечного ожога.
Он подошёл почти вплотную, прежде чем Эмерсон увидел его. Изумление на какой-то стратегический момент лишило моего мужа дара речи.
– Господи, Перси, – выдохнула я. – Какого дьявола ты здесь делаешь?
Мой нелюбимый племянник снял феску и поклонился. Обаятельно улыбаясь, он указал на золотую тесьму, эполеты, саблю, пояс и ряды золочёных пуговиц.
– Как видите, дорогая тётя Амелия, я вступил в египетскую армию. И надеялся, что вы не слышали об этом; я хотел вас удивить.
 

Поезд-экспресс из Александрии в Каир идёт более трёх часов, но ругань Эмерсона не умолкала, даже когда мы подъезжали к Центральному вокзалу. Перси задержал нас ненадолго; он объяснил, что прикомандирован к «Алексу» (71)  с особой миссией большой важности и не смог устоять перед соблазном оказаться среди первых, кто приветствовал нас. Он явно хотел, чтобы ему задали вопрос о характере его миссии, чтобы удалось выглядеть загадочным и важным. Но ни один из нас не оказался настолько любезен.
– Интересно, назначен ли он  на временную работу в полицию Александрии или в CID (72), – размышлял Рамзес. – Расселлу (73) приказали прекратить импорт гашиша и каннабиса, и ему понадобится дополнительный персонал, если он хочет надеяться на успех.
– Чтоб им всем пусто было! – прорычал Эмерсон. Предположение Рамзеса, однако, отвлекло его внимание, и он отказался от бесцельных ругательств для конкретных комментариев. – Хм-мм. Дополнительная рабочая сила не принесёт Расселлу никакой пользы — слишком много миль береговой линии, ресурсов не хватит. Ему нужен информатор, который работает на одного из таких больших шишек, как Абд эль-Кадир эль-Гайлани, и поэтому может заранее предупредить о доставке.
– Вполне очевидно, – согласился Рамзес.
Отец бросил на него критический взгляд.
– Я категорически запрещаю это, Рамзес. Ты нужен мне на раскопках.
– Я и не собирался… – начал Рамзес.
– Искренне надеюсь, что нет! – воскликнула Нефрет. – Наша главная цель – найти этого проклятого фальсификатора. Пусть Перси шпионит и выставляет себя дураком. Интересно, хвастается ли он, когда спит?
– Хватит о Перси, – твёрдо оборвала я. – Я не собираюсь общаться с ним, и мне до чёртиков надоело его обсуждать. Мы приехали. Эмерсон, будь так любезен надеть пальто, галстук и шляпу. Ты тоже, Рамзес. Нефрет, возьми Гора на поводок.
Поскольку Нефрет пришлось сидеть между Рамзесом и котом, как матери, разделяющей сварливых детей, Рамзес занимал угловое место, а рядом с ним — Нефрет и Гор, растянувшийся на оставшемся пространстве. Гор поднял шум из-за поводка; он был избалован, как толстый паша, и не собирался ходить, если мог заставить кого-нибудь нести его. Однако никто из нас не собирался этого делать, даже Эмерсон.
Нас встречали наши верные рабочие, членов большой семьи Абдуллы, трудившиеся на нас много лет. Часть жила в Луксоре, часть – в деревне Атия, к югу от Каира. Их приветственные крики были обращены ко всем нам, но на сей раз в центре внимания оказались возвращавшиеся скитальцы. Я видела, что Селим и Дауд очень хотят вернуться домой, где вся деревня с нетерпением ожидает рассказов об их приключениях, поэтому мы временно попрощались с ними и погрузили себя и багаж в такси.
Движение ухудшалось с каждым годом; теперь автомобили спорили за право проезда с телегами, конными извозчиками, верблюдами и ослами, не говоря уже о пешеходах, которым приходилось рисковать жизнью и здоровьем при переходе основных дорог. Путь от вокзала до пристани занял почти полчаса, но даже мой нетерпеливый супруг не жаловался на задержку. Как здорово вернуться – дышать горячим сухим воздухом, наблюдать, как в декабре цветут розы и бугенвиллии, снова слышать знакомый шум Каира: скорбный хор «Ла лаху илья-Аллах» (74), возвещающий о похоронной процессии, крики продавцов лакричной воды (75) и лимонада... И увидеть по завершении непродолжительной поездки знакомый силуэт моей любимой дахабии (76), на которой я провела столько блаженных часов.
Эмерсон купил это судно и назвал его в мою честь. И я не могла отказаться от «Амелии», хотя на ней определённо перестало хватать места для нашей большой семьи и постоянно увеличивающейся библиотеки (не говоря уже о постоянно увеличивающемся гардеробе Нефрет).
Фатима, вернувшись в родную пустыню — должным образом закутанная в покрывало и готовая вернуться к обязанностям экономки — довела себя до состояния беспокойного самобичевания. Ей не следовало ехать в Англию. Ей нужно было остаться в Каире, чтобы удостовериться, что дахабия готова к нашему прибытию. Никто не знает, как это сделать, кроме неё самой. Её племянница Карима — бестолковая. Её племянник, муж Каримы — ленивый, никчёмный и, что хуже всего, мужчина. Полы грязные, кровати не заправлены, еда несъедобна...
На мой взгляд, Карима проявила себя намного лучше, чем добрый старый Абдулла, когда ему приходилось отвечать за ведение домашнего хозяйства, но, в какую бы каюту мы ни заходили, Фатима немедленно разражалась критическими комментариями. Объявив, что ей придётся всё переделать собственноручно, Фатима бросилась в свою комнату, чтобы переодеться, а я отпустила Кариму с благодарностями и комплиментами. Она была очень рада побыстрее уехать.
Похоже, взрослея и старея, мы становимся избалованными и пресыщенными. Устройства для купания, так впечатлившие меня при первом осмотре «Филы» (тогдашнее имя нашего судна (77)), теперь казались до умопомрачения неадекватными. Я была последней, кто воспользовался ими, и поэтому последней присоединилась к остальным в салоне. В этом большом зале, расположенном в носовой части корабля, имелись длинные окна с широким диваном под ними. Рамзес и Эмерсон принялись было распаковывать коробки с книгами, которые мы привезли с собой, но остановились на полпути — как всегда поступают мужчины — оставив горы книг на полу, стульях и столах. Нефрет полулежала на диване, Гор устроился у неё на ногах; он рычал и рвал бумаги — судя по всему, остатки писем и конвертов. Рамзес, усевшись на полу со скрещёнными ногами, просматривал тяжёлый фолиант на немецком, а Эмерсон рылся в ящиках под мягким диваном.
– Не начинай ругаться, Пибоди, – заметил он, увидев выражение моего лица. – Мы не можем убрать книги, полки уже забиты. Нам нужно больше места, чёрт возьми.
– Полностью согласна, Эмерсон. Полагаю, ты ожидаешь, что я найду дом и подготовлю его – ремонт, мебель, слуги…
– Кто хоть слово сказал о доме? – перебил Эмерсон. – Всё, что нам нужно сделать, это убрать несколько столов и стульев…
– И кровати? А спать и сидеть на полу, так? Эмерсон, мы уже говорили об этом множество раз. Разве ты не помнишь, что мы обещали Лие и Давиду жильё на «Амелии», когда они присоединятся к нам? А молодожёны захотят уединения. Ты возражаешь только потому, что не желаешь потратить несколько часов собственного драгоценного времени, чтобы вместо раскопок помочь мне в осуществлении проекта, который может принести всем нам одну только пользу. И ещё...
– Присядь и выпей виски, матушка, – перебил Рамзес.
– Присесть? Где? Нет, спасибо, Нефрет, я предпочитаю не общаться с Гором; похоже, он сегодня вечером в особенно скверном настроении.
Гор показал мне клыки. Рамзес выбрал самый удобный мягкий стул, сбросив книги на пол.
– Вот сюда, матушка. Я принесу тебе виски и письма.
Согревающий душу напиток оказал обычное успокаивающее действие. Взяв стопку протянутых мне конвертов, я спросила:
– Все для меня? Думаю, свои ты уже прочёл. Было в них что-нибудь интересное?
– Нет, – ответил Рамзес.
Я ожидала такой ответ, и потому обратилась к своей корреспонденции. Симпатичное пухлое письмо от Эвелины я отложила в сторону, чтобы порадоваться на досуге. Остальные содержали приветствия по случаю нашего прибытия. Как приятно было увидеть знакомые имена, предвкушать скорую новую встречу с нашими дорогими друзьями — Кэтрин и Сайрусом, Говардом Картером, мистером и миссис Квибелл (78) и всеми остальными. Одно сообщение пришло из неожиданного источника; при его чтении у меня невольно вырвался изумлённый возглас:
– Вы только представьте себе! Вот приглашение на ланч от мисс Рейнольдс. Помнишь её и её брата, Эмерсон? Мы встречались с ними в прошлом году.
– Помню, но не вижу причин, по которым мы должны расширить наше знакомство с ними, – буркнул Эмерсон. – У нас и так слишком много клятых друзей. Которые постоянно мешают нам работать.
– Только не наши коллеги по профессии, Эмерсон. Мистер Рейснер очень хорошо отзывается о юном мистере Рейнольдсе, а его сестра довольно приятна для американки. Она пишет, что слышала, что мы ищем подходящий дом…
– И от кого она это слышала? – настоятельно поинтересовался Эмерсон.
– Не от меня, Эмерсон, уверяю тебя.
Нефрет прочистила горло.
– Я рассказывала вам, что мы с Рамзесом встретились с ними в Лондоне. Возможно, я упомянула в ходе разговора, что мы думаем о том, чтобы снять дом.
– А, понятно. Это всё объясняет. Ты с ней так сдружилась, Нефрет?
– Нет, – отрезала Нефрет. И через мгновение продолжила: –  Любезный жест Мод вызван её интересом совсем не ко мне.
– Что? О! Рамзес, неужели ты…
– Да, матушка, – произнёс мой сын — нарочито протяжно, как и всегда, когда пытался меня рассердить. – Я держал её за руку, смотрел ей в глаза и бормотал ей на ухо страстные фразы, пока её брат не слышал. Она была мягкой глиной в моих руках. Позже я заманил её в уединённое место и потребовал, чтобы она нашла нам дом.
– Рамзес! – воскликнула я.
Нефрет покачала головой.
– Право, Рамзес, твои поддразнивания совсем не смешны.
– А, значит, на самом деле этим занималась ты? – спросил сын.
– Хватит, – строго прервала я. – Вы слишком взрослые, чтобы подшучивать над бедной молодой леди. Я приму её приглашение и ожидаю, что вы оба будете вести себя прилично.
– Какого чёрта, Амелия?! – возопил муж. – Я приехал в Египет не для ланчей с девушками! Я приехал сюда для раскопок, и именно этим собираюсь заняться в первую очередь завтра с утра.  И, естественно, ожидаю, что ты с детьми будешь сопровождать меня.
– Сопровождать – куда? Ведь ты не снизошёл до того, чтобы рассказать нам, где будем проводить раскопки в этом году. Право слово, Эмерсон, ты довёл свою привычку к сдержанности до просто невыносимой крайности. Ты ожидаешь, что мы будем кротко следовать за тобой по пятам через песчаные пустоши всех мемфисских кладбищ? Я не сделаю ни шагу, пока ты не сообщишь, куда мы направляемся.
Эмерсон одарил меня особенно сводящей с ума усмешкой и потянулся за трубкой.
– Угадай, – сказал он.
В последние годы наша жизнь проходила в странствиях, так как Эмерсон поссорился с месье Масперо (79) и вдрызг разругался с мистером Теодором Дэвисом (80), обладавшим концессией на Долину Царей (81) в Фивах, где в то время работали и мы. Масперо предложил Эмерсону любой район в Фивах, кроме Долины Царей; Эмерсон, по-царски выругавшись, заявил, что получит либо Долину Царей, либо ничего (82).
И, не получив ничего, в характерном припадке гнева он решил – выразившись в присущей ему экстравагантной манере – навеки отряхнуть пыль Фив со своих ног (83). В четырёхстах милях к северу, через реку от современного Каира, лежат руины Мемфиса, древней столицы, и кладбища, служившие ему тысячи лет, и именно в эту местность Эмерсон предложил перенести нашу деятельность.
Меня это несколько расстроило, так как мы построили в Луксоре комфортабельный дом, и я наконец-то устроила его так, как мне хотелось. Впрочем, в этом решении имелись свои преимущества. Я имею в виду, конечно, пирамиды. Утверждать, что я пылаю страстью к пирамидам – одна из шуточек Эмерсона, но я готова первой признать, что это мои любимые памятники.
– Какую предпочтёшь, Пибоди? – спросил Эмерсон, когда мы ранее обсуждали этот вопрос. – Великую пирамиду (84) или какую-то из оставшихся в Гизе?
Я попыталась более-менее успешно скрыть своё раздражение.
– Незачем так бесцеремонно предлагать мне пирамиды, где я хотела бы работать. Тебе отлично известно, что концессии (85) на Гизу разделены между американцами, немцами и итальянцами. Месье Масперо вряд ли отберёт у кого-либо одну из них, как одолжение тебе.
– Хм-мм, – промычал Эмерсон. – Хорошо, Пибоди, если ты так к этому относишься…
– Как отношусь? Всё, что я сказала...
Нет смысла цитировать дальнейший разговор. Я, конечно, была права; нам не разрешали работать в Гизе, и у меня не имелось никаких оснований полагать, что в этом сезоне что-то изменится.
– Угадать? – повторила я. – Что за чушь! Я отказываюсь заниматься этими ребяческими, безответственными…
– Тогда угадаю я, – быстро перебила Нефрет. – Это Абусир (86), профессор?
Эмерсон покачал головой.
– Абу-Роаш (87)? – предложил Рамзес.
– Даже лучше, – самодовольно заявил Эмерсон.
Я по натуре оптимистична. Надежда возродилась из пепла негодования.
– Дахшур, Эмерсон? –  нетерпеливо выпалила я. – Неужели у тебя есть разрешение на Дахшур? (88)
Сияющая улыбка Эмерсона увяла, глаза потускнели. Вместо того, чтобы признать, что ему стыдно, и выразить сожаление, он начал браниться:
– Ад и проклятие, Пибоди! Я знаю, как сильно ты хочешь вернуться в Дахшур; полагаешь, что я — нет? Эти пирамиды гораздо интереснее пирамид в Гизе, и кладбища вокруг них никогда не исследовались должным образом. Я потратил бы десять лет своей жизни...
– Не говори глупостей, Эмерсон, – прервала я.
Лицо Эмерсона потемнело.
– Она имеет в виду, – быстро вмешалась Нефрет, – что мы не променяем десять лет в вашем обществе на все пирамиды в Египте. Разве это не так, тётя Амелия?
– Конечно. А что же ещё, по-твоему, я могла иметь в виду?
– Хм-мм, – снова промычал Эмерсон. – Ясно. Но Масперо, будь он проклят, придерживает  Дахшур для себя.
– Все хотят в Дахшур, – согласился Рамзес. – Петри (89) и Рейснер тоже подали заявку, но безуспешно. Итак, если не Дахшур, то где? Лишт? (90)
Эмерсон покачал головой.
– Полагаю, я могу вам сказать. Это действительно отличные новости. Уверен, что вы будете так же довольны, как и я. Завиет-эль-Ариан (91). Пирамиды. Их две.
– Проклятье! – воскликнула я.
– Я потрясён, услышав от тебя подобные выражения, Пибоди. Как-то раз ты меня уверяла, что тебе не терпелось раскопать Завиет-эль-Ариан.
– Разве синьор Барсанти (92) не исследовал эти пирамиды в 1905 году? – спросил Рамзес, пока я пыталась восстановить самообладание, и Эмерсон, избегая моего взгляда, начал говорить очень громко и очень быстро:
– Барсанти – архитектор и реставратор, а не раскопщик, и отчёты, которые он опубликовал, были постыдно неадекватными. В пирамидах Завиет-эль-Ариана может найтись не так уж и много…
– Ха! –  отозвалась я.
– … но у них имеется ряд интересных особенностей. Вспомни запечатанный пустой саркофаг и…
Я оборвала Эмерсона.
– У тебя есть разрешение от месье Масперо? –  спросила я.
Эмерсон бросил на меня холодный голубой взгляд.
– Твой вопрос, Пибоди, до глубины души оскорбил меня. Ты когда-нибудь слышала от меня ложные утверждения?
Я решила не упоминать пришедшие в голову примеры.
– Я не подвергала сомнению твои слова — только твою… э-э… интерпретацию того, что месье Масперо, возможно, говорил. Он ведь француз, как тебе известно.
– Но Рейснер — нет,–  торжествующе и веско заявил Эмерсон. – Грубый, прямолинейный парень, как и все американцы. В прошлом году он какое-то время находился в Завиет-эль-Ариане, но у него и так слишком много забот, учитывая концессию в Судане и работу в Самарии (93), не говоря уже о Гизе. Это он уговорил Масперо позволить нам работать в Завиет-эль-Ариане.
– Очень любезно с его стороны, – пробормотала я. Мистер Рейснер был нашим другом и замечательным учёным, но, если бы он присутствовал, я, возможно, не смогла бы сдержаться. Список местностей, где ему разрешали трудиться, содержал несколько самых восхитительных мест на Ближнем Востоке. А нам доставались лишь крошки со стола Рейснера.
Хорошо зная о моих чувствах, Эмерсон торопливо заметил:
– Знаешь, это место находится всего в нескольких милях к югу от Гизы, так что там было бы очень удобно построить дом.
– Я так рада, что ты согласен, – ласково сказала я. – После ланча с мисс Рейнольдс и её братом мы посмотрим на место, о котором она упоминала. Я скажу Фатиме, чтобы она выгладила твой приличный твидовый костюм, и ты сможешь надеть тот красивый сапфирово-синий галстук, который я подарила тебе на прошлое Рождество. И который ты постоянно теряешь.
Ямочка (или расщелина, как он предпочитает её называть) на выступающем подбородке Эмерсона задрожала.
– Я не позаботился упаковать именно этот предмет одежды, Пибоди.
– Я так и думала, поэтому упаковала его для тебя.
На мгновение самообладание Эмерсона повисло на волоске. Затем блеск в глазах сменился мерцанием.
– Хорошо, Пибоди. Компромисс, согласна? Я не буду появляться на публике в этом проклятом галстуке, но пойду на ланч и быстро осмотрю клятый дом – в среду. Завтра мы выезжаем на местность.
– Завтра у нас встреча с мисс Рейнольдс, Эмерсон.
Через некоторое время Нефрет сообщила, что собирается удалиться, и убежала из комнаты, неся Гора. Рамзес, обнаружив, что не в силах произнести ни слова, вскоре последовал её примеру, оставив нас с Эмерсоном разбираться между собой. Наша беседа закончилась — как я и знала заранее — когда Эмерсон извинился за то, что назвал меня самой безрассудной задирой среди женщин, и продемонстрировал, что, по крайней мере, в одной области он остался хозяином в своём собственном доме. Его внимание особенно неотразимо, когда он находится в столь возбуждённом состоянии ума.
Перед тем, как мы удалились на отдых, Эмерсон поджёг сапфирово-синий галстук и выбросил пылающие останки за борт.
Когда-то требовалось более часа, чтобы  из центра Каира добраться до пирамид. Поездка могла быть медленной и пыльной; но у меня остались приятные воспоминания о бодрой трусце лошадей, запряжённых в открытую викторию (94), о переправе по мосту через реку, ещё не загрязнённую туристическими пароходами мистера Кука (95), и о следовании по дороге, ведущей мимо тенистых пальм и зелёных полей к плато с пирамидами. Нынче же автомобили и велосипеды опасно смешивались с ослами, верблюдами и экипажами, а электрический трамвай вёз пассажиров от конца Великого Нильского моста (96) до отеля «Мена Хаус» (97), расположенного рядом с пирамидами. Пригород Гизы – не путать с одноимённой деревней – в последние годы стал фешенебельным и быстро разрастался. Как часто повторяет Эмерсон, не все современные удобства являются улучшением старых.
Дом, который арендовали Рейнольдсы, оказался одной из новых вилл с видом на реку и Зоологический парк (98). Мы были не единственными гостями; мисс Мод пригласила несколько человек из тех, кого мне следовало бы назвать молодым поколением египтологов. Я была уверена, что это означало проявление деликатного внимания к Эмерсону, чья скука на традиционных светских мероприятиях давно уже стала притчей во языцех. Судя по тому, что я слышала, обычное «окружение» мисс Мод состояло из тех людей, с которыми мы предпочитали не знаться: легкомысленных юных женщин и высокомерных молодых чиновников.
С большинством других гостей мы уже были знакомы – конечно же, с Джеком Рейнольдсом и ещё одним помощником Рейснера, Джеффри Годвином, Рексом Энгельбахом (99) и Эрнстом Валленштейном (100), застенчивым новым участником немецкой экспедиции в Гизу, который настолько оцепенел, оказавшись в присутствии Эмерсона, что за всё время не произнёс ни слова. Был также молодой специалист по античной филологии  по имени Лоуренс, немного занимавшийся раскопками в Сирии и проведший месяц с Петри в Кафр-Аммаре (101). Единственными присутствовавшими женщинами оказались мы с Нефрет, мисс Мод, а также малозаметная крошечная старушка – то ли тётя, то ли кузина –  игравшая номинальную роль компаньонки брата и сестры. Рейнольдсы обращались с ней, как с большим хрупким свёртком, изымая из одного места и перемещая в другое, где она и оставалась, тускло улыбаясь, до тех пор, пока не наступало время переходить в другое место. Я и представить себе не могла, будто она способна помешать мисс Мод делать всё, что той заблагорассудится.
Поначалу молодые люди были ужасно почтительны к Эмерсону, что его искренне удручало. И именно мистер Лоуренс сломал лёд – или, точнее, прыгнул в брешь, пробитую Эмерсоном, критиковавшим мистера Петри.
– Я считаю честью работать с профессором Петри в этом сезоне, – сухо провозгласил он. – И он говорит о вас, сэр, с уважением и восхищением.
– Да дьявол его побери, – отозвался Эмерсон с величайшим юмором, какой только можно себе представить. – Мы были дружественными врагами в течение многих лет, и я точно знаю, что он думает обо мне. Он может научить вас кое-чему о раскопках, если вы перед этим не умрёте от отравления птомаином (102). Понять не могу, почему он жив до сих пор; он оставляет недоеденные банки с едой, пока та не позеленеет, и ожидает, что его люди прикончат эту мерзость. Пибоди, ты помнишь, как Квибелл, пошатываясь, ввалился в наш лагерь в Мазгунахе и просил ипекакуану (103)?
Я остановила его, не давая пускаться в подробности – описания расстройств пищеварения не подходят для обеденного стола – но весёлое поведение мужа успокоило молодёжь, и последовала оживлённая археологическая дискуссия, в которой, конечно, доминировал Эмерсон. Когда он объявил, где мы будем работать, Джек Рейнольдс, сидевший справа от меня, удивлённо воскликнул:
– Завиет эль-Ариан? Я знал, что мистер Рейснер не намеревался проводить там следующий сезон, но не могу понять, почему вам должно быть интересно это место. Мы обнаружили там очень мало интересного. Разве не так, Джефф?
Трудно отыскать больший контраст, чем между этими двумя мужчинами: Джек,  плотный, краснощёкий, крепко сбитый – и Джеффри, красивый, как выцветшая акварель, и столь же застенчивый, сколь Джек прямолинеен. Тонкий румянец смущения коснулся его бледных щёк, когда он оказался в центре пристального внимания Эмерсона, оказывающего разрушительное воздействие на людей с чувствительной натурой.
– Я должен согласиться, – пробормотал он. – Этот район не достоин ваших талантов, профессор.
– Чепуха, – жизнерадостно ответил Эмерсон. – У вас неправильное отношение к археологии, мистер Годвин. – И принялся учить Джеффри надлежащему отношению к жизни. Нефрет, оказавшаяся рядом с молодым человеком, сжалилась над ним и отвлекла Эмерсона дразнящим вопросом.
Осознав, что мы почти ничего не слышали от Рамзеса – воистину необычное обстоятельство – я обнаружила, что его взяла в плен мисс Мод, поместив рядом с собой. Манеры молодых американских леди весьма свободны и легки, но мне не потребовалось много времени, чтобы понять: намёки Нефрет на интерес мисс Мод к моему сыну, к сожалению, верны. Она повернулась спиной к мистеру Лоуренсу, сидевшему по другую сторону от неё, и болтала без остановки, не давая Рамзесу возможности и рта раскрыть. Это, как я могла бы ей заметить, отнюдь не являлось способом завоевать уважение сына.
После завтрака дамы удалились в гостиную, а джентльмены направились в кабинет Джека Рейнольдса. Я никогда не допускала этого абсурдного вида сегрегации в моём собственном доме (104), но сейчас смирилась с ним, потому что мне очень хотелось получше познакомиться с мисс Мод. Более внимательное изучение подтвердило моё прежнее впечатление: дорогой и неудобный наряд соответствовал последней моде; у платья была настолько узкая юбка, что девушке при ходьбе приходилось шаркать, как китаянке с забинтованными ногами (105). Казалось, она очень хотела расположить к себе меня и Нефрет, чьё аккуратное, но простое платье с интересом изучала. Однако её болтовня была крайне скучна, сводясь в основном к сплетням о друзьях и вопросам о Рамзесе. Нефрет, скучавшая не меньше меня, позволила своему чувству юмора взять верх над собой. Истории о брате, которыми она потчевала мисс Мод, становились всё более возмутительными, и мне, наконец, пришлось положить этому конец.
– Если мы собираемся  сегодня взглянуть на дом, пора собираться, – объявила я. – Чем там заняты мужчины?
Они пили бренди и курили. Мне было приятно заметить, что стакан Рамзеса остался нетронутым, а Эмерсона – нет. Мой муж ёрзал, так как разговор перешёл с египтологии на предмет, который его очень мало интересует – огнестрельное оружие. Джек хвастался своей коллекцией оружия, хранившейся в запертом шкафу у стены.
– Зачем вам всё это? – спросила я, поджав губы при взгляде на ряд смертоносных орудий.
Джек явно не привык, чтобы женщины вторгались в его священные мужские владения, не говоря уже о том, чтобы задавали абсурдные вопросы.
– Ну, для охоты, миссис Эмерсон. И защиты, конечно. Змеи, знаете ли…
– Моему мужу хватает чайника, – отрезала я. – Эмерсон, ты готов идти?
Улыбаясь, Эмерсон подошёл ко мне. Рамзес со льдом во взоре и без тени улыбки последовал его примеру. Он не одобрял охоту ради спорта.
Все настояли на том, чтобы вместе с нами осмотреть дом, который нашла мисс Мод. Это была приятная прогулка длиной менее мили по дороге, затенённой леббеками (106), вдоль реки, неторопливо колыхавшейся с левой стороны, но не думаю, что мисс Мод осталась довольна. Узкая юбка и туфли с ремешком на щиколотке вынуждали её цепляться за чью-то руку, но приходилось довольствоваться рукой брата, поскольку Рамзесом завладела Нефрет. Думаю, Нефрет действовала из чистой злобы, потому что ей не требовалась помощь: юбка до щиколотки и слипперы (107) на низком каблуке позволяли ей двигаться так же легко, как и юноше.
По дому нас сопровождал смотритель, грустный человек в пыльной галабее (108). Дом оказался идеальным и по размеру, и по расположению. Он находился немного севернее деревни и немного южнее нового пригорода, обособившись на обширной территории. Его построил бывший государственный министр (109), карьера которого внезапно пошла под откос. Обладая даром предвидения, он уехал из страны с головой, по-прежнему остававшейся на плечах, и целым состоянием из драгоценностей, зашитых в одежду. Вилла, как её следует называть, свидетельствовала о хорошем вкусе, если не о благоразумии прежнего хозяина. Должно быть, дом обошёлся в немалую сумму, так как конструкция была прочной, а обстановка – привлекательным сочетанием античного очарования и современного комфорта. Три двухэтажных крыла окружали большой двор с выложенным плиткой фонтаном в центре. Вход с улицы вёл во внутренний двор через большой и красиво оформленный тахтабош – приёмный зал, также имевший с одной стороны  выход во двор. Чудесные машрабии (110) закрывали окна того, что когда-то было гаремом. Нашлось и несколько банных комнат в европейском стиле. Ещё одним преимуществом было то, что это место находилось недалеко от главной дороги и электрического трамвая, который шёл из Каира к пирамидам.
Осмотрев каждую комнату, я присоединилась к остальным (которые устали копаться в шкафах и проверять трубы), спустившись во двор, и объявила о своём решении.
–  Место отлично подходит. Мы заселимся до Рождества, и в этот день, я надеюсь, вы все присоединитесь к нам, чтобы достойно отпраздновать это событие.
Большие карие глаза мисс Мод расширились.
– Так скоро? Моя дорогая миссис Эмерсон, мне потребовалось три недели, чтобы избавиться от пауков в нашем доме!
– У меня есть некоторый опыт в этих вопросах, – улыбнулась я. – Я просто вечером зайду в контору агента и улажу дело. Завтра утром сюда приедут наши люди из Атии; Селим будет руководить, он найдёт…
– Селим? –  Эмерсон разговаривал с Джеком Рейнольдсом. Он обернулся. – Я не могу обойтись без Селима, Пибоди. Я хочу, чтобы завтра он был на месте.
– Ты не можешь начать раскопки завтра, Эмерсон.
– А почему, к дьяволу, нет? Я здесь именно для этого. – Эмерсон оскалил зубы и нахмурил брови. – Для раскопок. А не для того, чтобы подметать полы или помогать тебе с выбором штор, кастрюль, сковород и мебели.
Вид Эмерсона в тех редких случаях, когда им овладевает гнев – плечи расправлены, голубые глаза сверкают, ямочка на подбородке дрожит – всегда вызывает у меня восторг. Я ответила:
– Вовсе не ожидаю, что ты примешься за что-то подобное, дорогой.
Можешь рыскать по местности сколько душе угодно, но тебе придётся делать это без Селима. Он мне нужен. – Обращаясь к Джеффри, который, как и другие, с большим интересом следил за этим обменом мнениями, я объяснила: – Селим – наш реис, понимаете ли. Члены его семьи работали на нас много лет. Многие из них проживают в Атии, в деревне к югу отсюда.
– О, да, – кивнул Джеффри. –  Обученные люди профессора Эмерсона – предмет зависти всех прочих раскопщиков. Кажется, один из них – Давид Тодрос, с которым я встречался в прошлом году.
– Не совсем так, – возразил Рамзес. – Давид – полностью квалифицированный археолог. И теперь тоже стал членом нашей семьи, недавно женившись на моей кузине.
– Итак, это решено, – объявила я.
– Нет, ничуть, – объявил Эмерсон. – Вот что я тебе скажу, Пибоди; мы пойдём на компромисс, ладно? Компромисс, – объяснил он молодёжи, – необходим как для внутреннего, так и для международного мира. Мы с миссис Эмерсон почти всегда придерживаемся единого мнения, но компромисс сглаживает те небольшие разногласия, которые иногда возникают. Завтра мы посмотрим на местность, и после этого ты сможешь очищать и вычищать, сколько душе угодно! Как тебе предложение, моя дорогая?
Невозможно противостоять Эмерсону, когда он думает, что умён, и в любом случае домашние споры лучше не проводить публично.
– Очень хорошо, – кивнула я. – Нам уже пора. Я в долгу перед вами, мисс Рейнольдс, за вашу помощь в этом деле и за восхитительный ланч.
 Мы расстались в самых дружеских отношениях, и, садясь в трамвай, я сказала:
– Было бы хорошо, если бы в соседях оказались такие приятные молодые люди.
– Но не советую тебе ожидать, что я стану проводить всё своё время за чаем и сплетнями с Мод, – возразила Нефрет. – Боже, какая она скучная! По-моему, она была довольно груба с мистером Лоуренсом. Да и ты тоже был не очень-то вежлив, Рамзес; он тебе не нравится?
– Я нахожу его жутким воплощением выпускника частной школы для избранных (111), но недостаточно хорошо с ним знаком, чтобы решить: нравится он мне или нет. Я столкнулся с ним, когда был в Палестине с Рейснером. Он работал в Каркемише (112).
– Он не египтолог? – спросила Нефрет.
– Нет.
– Тогда он не может быть подозреваемым.
– Наименее вероятный подозреваемый, точнее сказать, – ответил Рамзес со слабой улыбкой.
– О чём ты говоришь? – потребовал ответа Эмерсон.
– О фальсификаторе, конечно, – пожала плечами Нефрет. – Конечно, вы не забыли об этом маленьком деле, профессор. Если мы хотим его выследить…
– То ничего не добьёмся, подозревая каждого египтолога, с которым нам доводилось сталкиваться, – раздражённо завершил Эмерсон. – Порядок и метод…
– Тоже нас ни к чему не приведёт, – заявила Нефрет. – Мы идём на сук (113) сегодня вечером, тётя Амелия?
– Да. Покупки начнём, – я взглянула на Эмерсона, – с занавесок, кастрюль, сковород и мебели.
Хорошо очерченные губы Эмерсона изогнулись в выражении, отдалённо напоминавшем улыбку.
– Не думай, что ты таким образом собьёшь меня с толку, Пибоди, я слишком хорошо знаком с твоими закулисными методами. Покупка кастрюль и сковородок – не твоя главная цель. Ты планируешь приняться за торговцев древностями – допрашивать их, изводить и запугивать. Не без меня, моя дорогая. У тебя дурная привычка раздражать не тех людей.
– Скорее нюх на преступление, – улыбнулась Нефрет. – Ты ведь намеревалась позволить мне пойти с тобой, не так ли, тётя Амелия?
– Конечно. Мне нужен твой совет по поводу штор.
Мы от души посмеялись над этой шуткой. По крайней мере, мы с Нефрет.
Когда мы добрались до дахабии, я рассказала Фатиме о новом доме и предоставила ей возможность радостно собирать вёдра, тряпки, мётлы и чистящие средства. Затем мы пошли в контору агента и подписали бумаги. Это не заняло много времени. Египтяне не тратят время, пытаясь торговаться с Эмерсоном.
Сейчас в Каире есть современные заведения, которые продают самые разнообразные европейские товары, и некоторые участки ряда улиц почти неотличимы по внешнему виду от участков в любом городе, но Хан эль-Халиль (114) всё ещё сохраняет атмосферу восточной таинственности, особенно после наступления темноты. Узкие улочки покрыты циновками, а торговцы, сидящие на скамейках-мастабах перед маленькими лавками, напоминают персонажей «Арабских ночей» (115).
Сначала мы пошли к продавцам тканей, где в отблеске медных ламп переливаются радужные шелка и дамасские ткани, простроченные золотыми и серебряными нитями. Так как я точно знала, чего хочу (как и всегда) и какой должна быть цена, у меня не заняло много времени подобрать материал для штор и драпировок. Однако Эмерсон что-то бормотал, закатывая глаза, поэтому я решила не испытывать его терпение, осматривая мебель. Нам придётся довольствоваться кроватями, сундуками и столами с дахабии, пока не будет получена замена.
Когда мы приблизились к заведению торговца, которого решили посетить в первую очередь, меня охватило странное чувство подавленности. Не предчувствия неведомого будущего, а воспоминания о прошлом вызывали это чувство; здесь, в колдовской полуночный час, мы с Эмерсоном обнаружили тело бывшего владельца, свисавшее с потолка его лавки. Какой бы закалённой я ни стала, сталкиваясь с преступным миром, вид этого грубого тела и отвратительного опухшего лица произвёл очень неприятное впечатление (116). Магазин теперь принадлежал сыну Абд эль-Атти, который во всех отношениях уступал своему отцу. У Азиза Аслими когда-то был магазин на Муски (117), в европейском квартале, но он оказался настолько плохим бизнесменом, что ему пришлось отказаться от магазина и вернуться на Хан эль-Халиль. Воспоминания, которые преследовали меня, вероятно, нисколько не беспокоили Азиза. Он не был чувствительным человеком. А также, подумала я, не был и преступником, разве что в широком смысле, который применим почти ко всем торговцам древностями в Каире. Ни один из них не может позволить себе слишком щепетильно относиться к происхождению товаров, которые проходят через их руки.
Здание было маленьким, а дверной проём – узким; нам пришлось отойти в сторону, чтобы выпустить покупателя – сутулого седого мужчину в сюртуке старомодного покроя и мятом белом шейном платке. Он близоруко прищурился, прикоснулся к своей шляпе, пробормотал: «Verzeihen Sie mir, guten Abend» (118), и удалился, прихрамывая.
– Мы не можем зайти сразу за ним, – прошептал Эмерсон, взяв меня за руку. – Погоди минутку, Пибоди.
Я не могла понять, какое это имеет значение, поскольку собственная мать не узнала бы Рамзеса, если бы она – то есть я – не присутствовала при преображении, но всё-таки мы немного подождали, прежде чем войти. Мистер Аслими сделал вид, что рад нас видеть, и настоял, чтобы мы выпили с ним кофе.
Аналогичные продолжительные проявления вежливости наблюдались и в других лавках, которые мы посетили, так что на «Амелию» мы вернулись поздно и обнаружили, что Рамзес – на сей раз в собственном обличии – ждёт нас в салоне.
– Есть результаты? – спросил он.
– Нет, – ответила я. – Мне не следовало позволять твоему отцу сопровождать меня. Ни терпения, ни выдержки для таких деликатных вопросов. Нельзя получить сведения, крича на людей и угрожая им…
– Я вообще не повышал голоса! – возмущённо воскликнул Эмерсон. – А что касается угроз, так это ты заявила Аслими…
– Профессор, дорогой, не волнуйтесь. – Нефрет присела на подлокотник его кресла и нежно положила руку моему мужу на плечо. – Не уверена, что вообще удалось бы хоть что-то узнать. Ты ведь тоже не добился успеха, Рамзес, верно?
Рамзес покачал головой.
– Как и ожидал. Вспомни, что этот тип старался избегать покупателей, знавших Давида в лицо, а также тех, кто мог понять, что он – не египтянин.
– Если он действительно не египтянин,–  уточнила я.
– Чушь, – фыркнул Эмерсон. – Не начинай мутить воду, Пибоди. Теперь мы можем быть достаточно уверены, что свинтус не обратился ни к одному из каирских торговцев.
– И это подтверждает наши предыдущие выводы, – подхватил Рамзес. – Этот парень – англичанин или европеец. Или, – добавил, взглянув на Нефрет, – американец. Зачем ему рисковать, продавая подделки здесь, когда у европейских коммерсантов он может получить лучшие цены и более безопасные условия? Мы знаем, что прошлым летом он находился в Европе и Англии; именно тогда были проданы все предметы, и ни один из них не поступил на рынок до апреля. Что подтверждает факт недавнего заключения сделки.
– Не очень-то хорошо, – проворчала Нефрет. И вдруг просияла. – Давайте составим список подозреваемых. –
– Преждевременно, – бросил Рамзес, глядя на неё сверху вниз.
– Я не согласна, – сказала я. – Мы сделали все возможные выводы из имеющихся у нас скудных сведений. Почему бы не порассуждать – вернее, не потеоретизировать – хотя бы немного? Вреда от этого не будет, а привести к чему-то может.
– Похоже, ты уже составила один из своих выходящих за всякие рамки списков, – покорно вздохнул Эмерсон.
– Я составила список, да. Что касается рамок…
– Я тоже, – быстро перебила Нефрет. – Кто у вас первый, тётя Амелия?
– Рискну высказать предположение, – пробормотал Рамзес.
– Прошу, – подозрительно взглянула я на него.
– Говард Картер.
Нефрет ахнула, Эмерсон выругался, а я строго спросила:
– Ты снова рылся в моих бумагах, Рамзес?
– Нет, матушка. Я знаю, как работает твой разум. Против Картера свидетельствуют три факта. Он художник и египтолог, и у него нет собственного дохода (119). Три года он прожил без работы, с трудом сводя концы с концами, и до сих пор зависит от прихотей таких покровителей, как граф Карнарвон (120). Искушение немного пополнить свою кубышку вполне понятно.
– Ты предполагаешь, что мотивом является жадность, – резюмировала я.
– Логичное предположение, не так ли? Могут быть странные, извращённые мотивы, ускользающие от меня… –  Он посмотрел на Нефрет, и редкая улыбка согрела его суровое лицо. – Но единственный подобный мотив, который приходит на ум – это обида на Давида или на нашу семью в целом, и он, безусловно, высосан из пальца. Существуют более простые и более прямые способы отомстить нам.
– Совершенно верно, – проворчал Эмерсон. – Я отказываюсь обсуждать всяческие глупости. Наиболее очевидным мотивом является потребность в средствах или желание заработка. Что вполне могло бы относиться и к Картеру, но твоё обобщающее описание его как художника — полная чушь. Нам нужен скульптор, а не живописец.
– Эти две категории не обязательно исключают друг друга, – возразил Рамзес, прежде чем я успела высказать своё мнение. – Равно как фальсификатор и учёный не обязаны быть одним и тем же лицом.
– Но это можно рассматривать как ещё один аргумент против Картера, – признал Эмерсон. – Он много лет проработал в Луксоре инспектором Ведомства древностей, а также торговцем и раскопщиком. Вероятно, он знаком с каждым фальсификатором в Гурнахе (121).
– Ему не понадобится фальсификатор, поскольку он сам художник, – отметила я. – То же самое и с другими людьми в моём списке.
– Ну-ну, Пибоди. И сколько таких людей удалось насчитать? – потребовал ответа Эмерсон.
– Ты бы удивился, Эмерсон. А как насчёт синьора Барсанти?
– Просто смешно, Пибоди. Ему пятьдесят лет, и на его репутации нет ни единого пятна. Я полагал, мы согласились, что наш подозреваемый – кто-то из молодых.
– Только предположение, Эмерсон. Изменившиеся обстоятельства могут подтолкнуть к преступлению даже честного человека. Синьор Барсанти изначально был нанят в качестве консерватора (122) и реставратора. Человек, который научился реставрировать произведение искусства, научится и имитировать его. Далее, мистер Квибелл и его жена. Если помнишь нашу первую встречу с ними – Энни копировала рельефы в Саккаре (123); держу пари, она знает достаточно о языке, чтобы в одиночку создавать подделки. Мистер и миссис де Гарис Дэвис (124) изготовили копии картин фиванских гробниц, которые почти не отличаются от работ нашей дорогой Эвелины, и…
– Ради всего святого, почему они – любой из них – пошли на такое? –  взорвался Эмерсон. Он поймал мой взгляд. – Хорошо, Пибоди, хорошо. Оставим пока что мотив в стороне. Кто ещё?
– Карл фон Борк (125). Хотя обычно я оспариваю утверждение, что муж и жена должны рассматриваться как единое целое, но боюсь, что Карл и Мэри попадают в эту категорию. Она была художницей, и хорошей, когда мы с Карлом впервые встретились с ней (126). Следует добавить, – продолжила я, – что они полностью зависят от заработка Карла, и что у них несколько маленьких детей. Дети – это значительные расходы: то одно, то другое, и человек, который не опустится до преступления ради себя, может изменить своим принципам, чтобы обеспечить тех, кого любит.
– Как однажды и поступил фон Борк (127), – серьёзно подтвердил Эмерсон. – Чёрт побери, Пибоди, должен признаться, что у тебя имеются серьёзные доказательства.
– Но он наш друг! – воскликнула Нефрет.
– Мистер Картер тоже, – кивнул Рамзес. – Разве вы не понимали, что, если виноват египтолог, то он обязательно будет другом или, по крайней мере, знакомым?
– Нет, но послушайте! – воскликнул Эмерсон. – Мы не можем исключить возможность того, что замешаны два человека, и что, по крайней мере, художник – египтянин. Покойный и неоплаканный Абд эль-Хамед был единственным из известных мне людей, кто обладал такой степенью таланта, но тот, кого мы ищем, может быть незнаком нам – фальшивомонетчик с необычными способностями, обнаруженный и обученный гипотетическими... О Господи Всемилостивый! Здесь нет твёрдой почвы, мы сражаемся с тенями.
– Верно, – согласилась я. – Нам пора перейти в наступление! Если мы дадим несколько намёков некоторым из вероятных подозреваемых…
Эмерсон с рёвом вскочил на ноги.
– Я так и знал! Я знал, что ты придёшь к этому! Я категорически запрещаю тебе беспорядочно бегать по Каиру, обвиняя людей в преступной деятельности! Можно было бы предположить, что к нынешнему времени ты уже научилась не класть голову под лезвие гильотины, чтобы получше разглядеть палача. Сосредоточься на клятом доме. Там достаточно работы, чтобы уберечь тебя от неприятностей.
– Конечно, предстоит ещё многое сделать, – любезно ответила я. – И это будет сделано быстрее и легче, если я могу рассчитывать на ваше искреннее сотрудничество. Я обращаюсь ко всем вам троим. Было бы несправедливо предоставить мне одной утомительную работу по уборке и переезду, пока остальные наслаждаются пирамидами. Вы, конечно, согласны.
– Конечно! – воскликнула Нефрет.
– Ни один здравомыслящий человек не станет отрицать эту предпосылку, – произнёс Рамзес.
– Чушь, – фыркнул Эмерсон.
– Итак, решено, – завершила я – скорее с оптимизмом, чем с уверенностью. – Нам лучше удалиться на отдых сейчас, если завтра мы собираемся отправиться туда.
– Вы не будете против, если я не пойду с вами завтра? – спросила Нефрет. – Я должна нанести визит. Меня будут ждать.
Я взглянула на Эмерсона. И поняла по серьёзному взгляду и сжатым губам, что эта идея ему нравится не больше, чем мне, и что он не хуже меня знает, что возражать бесполезно.
– Ты должна поступать так, как считаешь лучшим, Нефрет, – сказала я.
– Она всё равно это сделает, так или иначе, – промолвил Рамзес. – Не возражаешь, если я пойду с тобой, Нефрет?
Её голубые глаза вспыхнули.
– Как сопровождающий, Рамзес или телохранитель?
– Как друг.
– Ты ведь знаешь, как перехитрить девушку, не так ли? –  Она улыбнулась и протянула ему руку. Когда он хотел взять её, Гор укусил его за палец.

 

ИЗ РУКОПИСИ Н:
– Далеко ещё? – спросил Рамзес.
– Мы почти там. –  Нефрет крепче ухватила его за руку и аккуратно перепрыгнула через дымившуюся кучу верблюжьего навоза. Девушка не смотрела на спутника. В переулках Эль-Васы, где приходилось передвигаться чуть ли не прыжками, как при игре в «классики», среди куч и луж ядовитых веществ, разумнее было постоянно смотреть под ноги.
Узкие извилистые дорожки были переполнены, но не до такой степени, как это происходит по вечерам, когда ставни, закрывающие окна на первых этажах, поднимают, и женщины занимают свои места за железными решётками, жестикулируя и взывая к мужчинам, а те останавливаются, чтобы поглазеть на женщин, как на животных в зоопарке. Район между Эзбекие (128) и Центральным железнодорожным вокзалом был настолько известен, что участвовал во многих турах – но не в турах уважаемого мистера Кука.
В данный момент они были единственными иностранцами в поле зрения, причём Нефрет – примерно такой же неприметной, как тигрица: в сапогах и брюках, с обнажённой золотой головой. Люди пялились и перешёптывались, но уступали им дорогу. Верблюдов и ослов не было. Рамзес отвёл Нефрет в сторону, пропуская проезжавшую телегу. Грязь забрызгала его сапоги. Он надеялся, что это грязь.
– А ты не могла выбрать какое-нибудь более здоровое место? – спросил он.
– Сам знаешь. Они бы не пришли ко мне. Я сама должна была пойти к ним.
Они подошли к одному из высоких узких домов средневекового Каира с глухим фасадом. Не было ни знака, ни таблички с именем, и после того, как Нефрет позвонила в колокол, их подвергли тщательному изучению через узкую щель в двери, прежде чем звякнули цепи и заскрипели засовы. Эти звуки сопровождались пронзительным воплем, который большинство европейцев приняли бы за сигнал бедствия. Но Рамзес знал, что это такое, и ничуть не был удивлён, когда дверь распахнулась и Нефрет окружила толпа женщин; все кричали от радости и одновременно пытались обнять её.
Одна из них, женщина средних лет, в белом медицинском халате поверх длинной туники, твёрдым шагом двинулась к Рамзесу, протянув ему руку. Её густые чёрные волосы густо испещряла седина, и она говорила по-арабски с сильным сирийским акцентом.
– Мархаба, Эмерсон-эффенди. Вы оказали честь нашему дому.
– Зовите его просто Братом Демонов, – рассмеялась Нефрет. – Рамзес, это доктор София.
Он не встречался с ней, но слышал, как Нефрет и матушка говорили о докторе Софии с восхищением и уважением. Заслуженным. Сирийские христиане были немного либеральнее в своих взглядах, чем большинство жителей Ближнего Востока, однако София Ханем смогла получить медицинское образование в Цюрихе только после долгих лет борьбы со своей семьёй и с правительством. Нефрет посчастливилось найти её и поставить во главе клиники.
Рамзес остался скучать в приёмной, а Нефрет ушла с доктором на обход. Он сидел в яркой, солнечной комнате, освещённой широкими окнами, выходившими во внутренний двор; вымытый кафельный пол и побелённые стены разительно контрастировали с грязью снаружи. Девочка, которой было не больше тринадцати, принесла ему чай, и Рамзес не мог не задаться вопросом: не является ли она одним из тех жалких созданий, которых клинике удалось освободить от деградации и фактического рабства. Некоторые девочки были ещё моложе. Прошло довольно много времени, прежде чем Нефрет вернулась, и она не стала медлить с прощанием. Доктора не обидела её резкость; она грустно улыбнулась Рамзесу и покачала головой. Он кивнул, показывая, что всё понял.
Матушка предупреждала его:
 – Она всегда в плохом настроении после того, как посещает это место. Не расстраивайся, если она на тебя огрызается. Она злится не на тебя, а на…
– На жалкие зрелища, представшие её глазам, и на её неспособность исправить их. Неважно, матушка, я привык, что Нефрет огрызается на меня.
Дверь за ними закрылась. Нефрет позволила ему взять её за руку и сжать. Он не знал, что ей сказать. При её нынешнем настроении выражение восхищения и сочувствия могло быть неверно истолковано. И всё же он как раз собирался рискнуть, когда она застыла и уставилась – не на него, а на двух мужчин в европейской одежде и одинаковых тарбушах (129). Оба курили сигары. Поймав взгляд Нефрет, более высокий из двоих внезапно застыл, коротко переговорил со своим товарищем и зашагал навстречу Рамзесу и Нефрет. Толпа расступилась, как Красное море перед Моисеем. Офицер, даже в штатском, производил надлежащее воздействие на жителей Эль-Васы.
– Боже мой, мисс Нефрет, что вы здесь делаете? –  Перси отбросил сигару и снял феску. – Позвольте мне проводить вас в безопасное место.
– Я в полной безопасности, – отрезала Нефрет. – И точно знаю, что делаю. Могу ли я спросить, лейтенант, какова цель вашего появления здесь? Бордели в Ваг-эль-Бирке больше соответствуют английскому вкусу.
Предполагалось, что ни одна леди не знает этого слова, и уж тем более не знакома с относительными удобствами подобных каирских заведений.
Перси покраснел, как свёкла, и посмотрел на Рамзеса, который задыхался от неудержимого веселья.
– Ну знаете ли! Послушай, Рамзес, это твоя вина. Привести её сюда… научить… научить…
– Будь вместо неё ты, я бы, безусловно, так не поступил, – искренне признался Рамзес.
Но было слишком поздно. Нефрет побагровела почти так же, как и Перси.
– Рамзес ничему, чёрт побери, не учил меня насчёт борделей! – закричала она. – Как вы думаете, я когда-нибудь заговорила бы с ним снова или позволила бы ему прикоснуться к моей руке, если бы поверила, что он посещает такие места? Мужчина, извлекающий выгоду из этих бедных женщин – низшая форма жизни на земле! А вы, лейтенант Пибоди? Вы так и не сказали мне, зачем вы здесь!
Рамзес уже не находил ситуацию забавной. Она была так зла, что её трясло, а лицо Перси приобрело чуть ли не уродливый цвет, и люди подходили ближе, вовсю глазея. От неприятной публичной сцены нет никакой пользы.
– На дежурстве, дружище? – предположил он, услужливо, но с лёгким сарказмом.
– Да. –  Намёк – всё, что требовалось Перси. Рамзес почти восхищался им за то, что он так быстро взял себя в руки. – Иногда сюда приходят мужчины. Мы, конечно, делаем всё возможное, чтобы их отговорить.
Рамзес ободряюще кивнул.
– Молодец. Оставим его, Нефрет? Отец и матушка будут ждать нас в «Шепарде».
– Да, конечно. Простите, Перси, если я неверно оценила вас. – Она улыбнулась ему.
В этом и проблема с Нефрет – одна из проблем с Нефрет, уточнил Рамзес. Она была переменчивой, как весенний день в Англии: то бушует сильнейший ветер, то светит яркое солнце. Некоторые ошибочно предполагали, что из-за непостоянства эмоций она неспособна к искренности и сердечности. Но он-то знал, как всё обстоит на самом деле. Нефрет была вполне способна молниеносно сбить кого-то с ног, а в следующее мгновение  – перевязать этому человеку разбитую голову.
– Вы и Рамзеса оценили неверно, – продолжила она. – Я приехала сюда по собственной воле. Я думала, вы знаете, что я открыла клинику для проституток. У них нет другой доступной медицинской помощи, а они очень в ней нуждаются.
– О… О, да. Я слышал, но… но я никогда не предполагал, что вы лично придёте сюда! –  Грозовые тучи снова собрались на лбу Нефрет, и Перси искренне провозгласил: – У меня не хватает слов, чтобы выразить своё восхищение вашими мужеством и состраданием. Но, моя дорогая мисс Нефрет, мне трудно простить вас за то, что вы поверили, будто я способен на такое презренное поведение. Вы можете загладить свою вину, только позволив мне сопроводить вас до отеля – для вашей же безопасности.
– Думаю, я справлюсь, – кротко возразил Рамзес. – Мы не хотим мешать тебе в исполнении твоего долга.
Оставив Перси ухмыляющимся и поглаживающим усы, они направились обратно по переулку.
– Выпрямись, – пробормотала Нефрет. – Почему ты сутулишься?
– Я?
– Ты говорил, как законченный дурак.
– Я?
Нефрет засмеялась и сжала его руку.
Они были в нескольких минутах ходьбы от «Шепарда». Одним из парадоксов, которые часто комментировали посетители, была близость района «Дальтоников» (130) к самым элегантным отелям города.
– Хорошо, что ты вернулся, – застенчиво сказала Нефрет.
Застенчиво? Нефрет? Рамзес изумлённо взглянул на неё.
– Но я никуда не уезжал, – отметил он.
– Не прошлым летом, но ты не проводил с нами весь сезон уже несколько лет.
Он распознал скрытый упрёк и попытался придумать способ ответить на него, не признавая факта.
– По правде говоря, я обнаружил, что милая сердцу матушки дахабия, как она выражается, слишком уж ограничена в размерах.
Нефрет рассмеялась.
– Я знаю, что ты имеешь в виду. Дело не столько в тесноте, сколько в ощущении, что тётя Амелия знает каждое движение и подслушивает каждое сказанное слово.
– В новом доме будет неизмеримо лучше. Матушка предложила отдать нам целое крыло. Я подозреваю, что это была идея отца.
– Они очень милы, – снисходительно произнесла Нефрет. – Она по-прежнему краснеет, как чопорная викторианская девушка, когда он смотрит на неё определённым образом, а он продолжает придумывать жалкие оправдания, чтобы убрать нас с дороги, когда хочет побыть с ней наедине. Неужели они действительно верят, что мы не знаем, как они относятся друг к другу?
– Возможно, им нравится игра. Интересно, сможем ли мы убедить матушку позволить нам иметь собственные ключи от наших комнат.
– Я буду настаивать на этом, – твёрдо заявила Нефрет. – Признайся, Рамзес: она предвидела, что я захочу посетить клинику, и приказала тебе пойти со мной.
– Нет. Честное слово. – Приказ отдал отец. Хотя Рамзес в нём и не нуждался.
Откровенно говоря, пожалуй, не было такого места в Каире, где Нефрет не могла бы ходить, оставаясь целой и невредимой. Сентименталист утверждал бы, что усилия в интересах самых низших и самых отверженных членов общества сделали девушку объектом почитания. Рамзес, который не был сентименталистом, подозревал обратное. Большинство египетских мужчин презирали женщин в целом и проституток в частности. Они не возражали, когда Нефрет решила открыть бесплатную клинику для падших женщин в Эль-Васе, но восхищения у них это отнюдь не вызвало. Нет, неприкосновенность Нефрет была частично обусловлена её национальностью, но в ещё большей части – прямыми намёками, которые Рамзес с Давидом распространяли в определённых кругах. И, возможно, главным образом из-за того, что она находилась под защитой знаменитого и внушающего страх «Отца Проклятий».
Они миновали Коптскую церковь – ещё одно противопоставление, которое ценили моралисты, – и направились к Эзбекие и Шариа эль-Камаль (131). Рамзес вытащил часы.
– Мы опоздали. Они будут ждать.
Но родителей не было. Через несколько минут Нефрет начала ёрзать.
– Что-то неладно, – заявила она.
– Они не могли попасть в неприятности, – возразил Рамзес, пытаясь убедить не только Нефрет, но и себя. Он знал свою матушку. – Селим с ними…
– Тётя Амелия может попасть в беду где угодно и когда угодно. – Её глаза сузились, когда ей в голову пришла новая идея. – Ты же не думаешь, что она солгала нам, не так ли? Может, они не уехали в Завиет-эль-Ариан. Может, они отправились на охоту за фальсификатором! –  Она отодвинула стул. – Нам лучше поискать их.
– Где? Образумься, Нефрет. Скорее всего, отец наткнулся на что-то интересное и потерял счёт времени. Ты знаешь, что с ним творится, когда он работает, а матушка ему не уступает. Он не позволит ей попасть в беду.


ПРИМЕЧАНИЯ.
69. Эффенди – господин (арабск.)
70. Ситт – госпожа. Ситт Хаким – Госпожа Целительница. Так Амелию называют египтяне.
71. Здесь — жаргонное название Александрии.
72. CID (Criminal Investigation Department) — Департамент уголовных расследований, специализированный отдел, который фокусируется на расследовании серьёзных преступлений.
73. Сэр Томас Уэнтворт Расселл (1879 — 1954 гг.), более известный как Расселл-паша, был офицером британской полиции на службе в Египте. Он стал борцом с наркоторговлей, когда понял, что в Египет в больших и постоянно растущих количествах ввозятся опиум, героин, кокаин и гашиш.  В 1911 году назначен помощником коменданта полиции в Александрии.
74. Так в оригинале. При практически одинаковом произношении существуют различные варианты написания этой фразы. В переводе с арабского она означает: «Нет абсолютно никого, заслуживающего поклонения, кроме Аллаха» (дословно), в более употребимом варианте — «Нет иного Бога, кроме Аллаха». Эти слова — часть исламской шахады, свидетельства веры, которое отличает верующего человека от неверующего.
75. «Лакричная вода» (Sugarelly) — традиционный британский безалкогольный напиток из лакрицы, который был популярен в Шотландии в начале-середине XX века.
76. Дахабия – своеобразный «плавучий дом», разновидность плоскодонных полуторамачтовых парусно-гребных судов, использовавшихся для вояжей по реке Нил в 1820—1920 годах зажиточными европейцами.
77. См. первый роман – «Крокодил на песке».
78. Джеймс Эдвард Квибелл (1867 —1935 гг.) — английский египтолог.
79. Гастон Камиль Шарль Масперо (1846 — 1916 гг.) — французский египтолог. В то время возглавлял Ведомство древностей. Состоит в длинном списке тех, кого Эмерсон не выносит.
80. Теодор М. Дэвис (1837 — 1915 гг.) — американский юрист, наиболее известный как исследователь египетской Долины царей в 1902 — 1914 годы.
81. Долина Царей (Королей) — скалистое ущелье в Египте, где за период Нового царства (примерно 500 лет с XVI века до н. э. по XI век до н. э.) построены гробницы для фараонов, а также ряда их высокопоставленных чиновников и родственников.
82. См. десятый роман – «Обезьяна — хранительница равновесия».
83. Намёк на библейские цитаты. Так. в Евангелии от Матфея, 10:14, говорится: «А если кто вас не примет или не станет слушать ваших слов, то отряхните пыль с ваших ног, уходя из этого дома или города». Похожее выражение встречается в Евангелии от Марка, 6:11: «И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших, во свидетельство на них». В Евангелии от Луки, 9:5, сказано: «А если где-то люди вас не примут, то, уходя из того города, отряхните пыль с ваших ног, это будет свидетельством против них».
84. Пирамида Хеопса (Великая пирамида Гизы) — крупнейшая из египетских пирамид, памятник архитектурного искусства Древнего Египта. Единственное из «Семи чудес света», сохранившееся до наших дней, и самое древнее из них: её возраст оценивается примерно в 4500 лет.
85. Концессия — это соглашение или договор, согласно которому государство передаёт частной компании или организации право на управление и эксплуатацию определённых объектов или услуг. В данном случае речь идёт о поисках гробниц и раскопках.
86. Абусир — современная арабская деревня в Египте, именем которой назван древнеегипетский некрополь — один из некрополей Мемфиса.
87. Абу-Раваш (также встречается написание Абу-Роаш) — местность в Египте, расположенная в 8 км севернее Гизы.  Это самый северный пирамидальный некрополь, в котором находятся по меньшей мере четыре полуразрушенные пирамиды.
88. См. четвёртый роман – «Лев в долине».
89. Сэр Уильям Мэттью Флиндерс Питри (Петри) (1853 —1942 гг.) — видный британский археолог, один из основоположников современной систематической египтологии, профессор  Лондонского университета в 1892—1933 годах.
90. Лишт (Эль-Лишт) — комплекс археологических памятников Древнего Египта, датируемый периодом с XXVII — около XI веков до н. э.. Расположен на западном берегу Нила, у одноимённой современной деревни, в 56 км к югу от Каира.
91. Завиет-эль-Ариан (Эриан) — город в Нижнем Египте, расположен между Гизой и Абусиром. На западе от города, в пустынной местности находится некрополь с аналогичным названием. В Завиет-эль-Ариане находятся два пирамидальных комплекса и пять мастаб. Мастаба (арабск.) — один из типов гробниц в Древнем Египте периодов Раннего (около 3000 — 2800 до н.э.) и Древнего (около 2800 — 2250 до н.э.) царств. Названа из-за сходства с кирпичной скамьёй при входе в традиционный арабский дом (другое значение слова).
92. Алессандро Барсанти (1858–1917 гг.) — итальянский архитектор и египтолог, работавший в Службе египетских древностей.  Барсанти проводил раскопки по всему Египту, в частности «открыл» гробницу Ахенатэна в 1891–1892 годах. Также он отвечал за перенос коллекций Каирского музея с его первоначального места в Гизе в текущее расположение в самом Каире.  Алессандро Барсанти первым провёл раскопки археологического комплекса Завиет-эль-Ариан.
93. Самария (евр. Шомрон) — древний город в Палестине, центр одноимённой исторической области Земли Израиля.
94. Виктория — четырёхколёсный  экипаж с сиденьем для  кучера спереди и складным навесом над пассажирами.   Разработанный во Франции, он был завезён в Великобританию, где и получил новое имя в честь королевы Виктории (1819 — 1901 гг.).  Запряжённый одной или двумя лошадьми, он стал модным экипажем для дамских прогулок по парку.
95. Томас Кук – английский баптистский проповедник, считающийся «изобретателем туризма» и основавший первое в мире туристическое агентство, которое за краткий срок приобрело небывалую популярность и, по сути, дало мощный толчок для развития мирового туризма. В западном мире его имя и название компании стали нарицательными. На начало 2019 года туристическое агентство Кука являлось одним из крупнейших туроператоров в мире. К сожалению, 23 сентября 2019 года было объявлено о банкротстве компании и начале её принудительной ликвидации.
96. Судя по старым фотографиям, так называли мост хедива Исмаила (ныне Каср эль-Нил, «Дворец Нила»).
97. Отель «Мена Хаус» — исторический отель, основанный в 1886 году и расположенный за пределами Каира.
98. Зоопарк Гизы (Зоологические сады хедива Исмаила) основаны в 1871/1890 гг.
99. Реджинальд («Рекс») Энгельбах (1888 – 1946 гг.) — британский египтолог и инженер. Известен работами в Египетском музее в Каире, прежде всего составлением реестра артефактов, принадлежащих музею. «Рекс» – не только дружеское сокращение имени, но и «король» в переводе с латыни.
100.   Этого имени нет в списке Википедии «Египтологи Германии».
101. Кафр-Аммар — деревня в мухафазе (провинции) Гиза.
102.   Птомаин или трупный яд — устаревший термин: вещества, получающиеся в результате гнилостных процессов.
103. См. третий роман – «Неугомонная мумия». Ипекакуана – «рвотный корень», в больших дозах вызывает рвоту. В XIX – XX веках – средство для лечения желудочных расстройств.
104. Имеется в виду обычай XIX века: после ужина дамы удалялись, оставляя мужчин беседовать за стаканом вина и сигарами. А сами дамы уединялись в другой комнате. Считалось, что женщин не должны интересовать мужские разговоры, равно как и мужчин – женские.
105. Бинтование ног — обычай, практиковавшийся в Китае (особенно в аристократической среде) с начала X до начала XX века. Девочкам ломали кости ступни, после чего полоской ткани привязывали к ступне все пальцы ноги, кроме большого, и заставляли ходить в обуви малого размера, отчего ступни значительно деформировались, иногда лишая возможности ходить в будущем. Такие ноги традиционно назывались «золотыми лотосами». От размера ступни зависел престиж невесты, к тому же считалось, что принадлежащей к высокому обществу даме не следует ходить самостоятельно. Это бессилие, неспособность к передвижению без посторонней помощи составляло, по литературным свидетельствам, одну из привлекательных черт женщины-аристократки: здоровые и недеформированные ноги ассоциировались с крестьянским трудом и «подлым происхождением».
106. Albizia lebbeck —растение семейства Бобовых. Также известно как альбиция Леббека, индийская альбиция, альбиция сирис, ширис. Англичане называют его «lebbakh tree» или «lebbeck tree» (один из вариантов).
107. Дословный перевод слова slippers – шлёпанцы, тапочки. Однако ещё с XIX века так называли обувь с низкой посадкой и маленьким каблуком, пусть и использовавшуюся преимущественно в домашних условиях.
108. Minister of State — младший ранг министра правительства. Обычно назначается, чтобы помогать старшему министру (например, министру кабинета или государственному секретарю) в управлении конкретным департаментом или портфелем политики. Но в некоторых странах этот титул имеет более высокий ранг, чем министр: возглавляет один из наиболее важных департаментов, координирует деятельность некоторых смежных министерств и выступает, по существу, заместителем главы правительства.
109. Minister of State — младший ранг министра правительства. Обычно назначается, чтобы помогать старшему министру (например, министру кабинета или государственному секретарю) в управлении конкретным департаментом или портфелем политики. Но в некоторых странах этот титул имеет более высокий ранг, чем министр: возглавляет один из наиболее важных департаментов, координирует деятельность некоторых смежных министерств и выступает, по существу, заместителем главы правительства.
110.   Машрабия — элемент арабской архитектуры, представляющий собой узорные деревянные решётки, закрывающие снаружи окна, балконы, либо используемые как ширмы или перегородки внутри здания.
111. Не просто частной школы, а public-school – элитной частной школы-интерната. Самые известные, основанные ещё в Средние века: Итон, Хэрроу, Регби. Достаточно точного аналога в русском языке я не нашёл.
112. Каркемиш (Каркемыш, Кархемыш, Кархемиш, Кархемис) — древнее государство, существовавшее в XIX — конце IX века до н. э. на территории Сирии и Восточной Анатолии.
113. Сук (шук) – арабский базар, рынок.
114. Хан аль-Халили (Хан эль-Халиль) — исторический рынок в центре Каира, один из старейших и самых известных базаров в арабском мире.
115.   «Арабские ночи» («Тысяча и одна ночь») — сборник сказок и новелл, памятник средневековой арабской и персидской литературы.
116. См. третий роман – «Неугомонная мумия».
117. Улица Муски, больше известная под названием Аль-Муиз, считается одной из старейших городских магистралей Каира. Её протяжённость составляет примерно 1 км.
118. Verzeihen Sie mir, guten Abend – Прошу прощения, добрый вечер (нем.).
119. См. десятый роман – «Обезьяна — хранительница равновесия». Там рассказывается, при каких обстоятельствах Картер был вынужден оставить свой пост.
120. Лорд Джордж Карнарвон (Джордж Эдвард Стэнхоуп Молино Герберт, 5-й граф Карнарвон, 1866 – 1923 гг.) — британский аристократ, египтолог и собиратель древностей.
121. Эль-Гурна – деревня, которая нынче является одним из основных центров туризма в Египте. Расположена неподалёку от Луксора, на западном берегу реки Нил. Это бедная деревня Луксора с небольшим количеством жителей, но именно там живёт множество профессиональных расхитителей гробниц; в романах о Пибоди она выведена под названием «Гурнах» или «Гурнех», в зависимости от переводчика. Строго говоря, финальное «х» не должно читаться, но так уж получилось. Хочу отметить, что Э. Питерс зачастую употребляет «е» вместо привычного нам «а» в египетских именах и названиях – например, Амон-Ре вместо Амон-Ра и т.п. Так что дословно деревня у неё называется «Гурне». Но я не стал отступать от текстов предыдущих романов.
122. Задача консерватора при раскопках – стабилизировать находку, остановить её разрушение, укрепить и вернуть к жизни. Как правило, консерватор и реставратор – один и тот же человек.
123. Саккара — село в Египте, примерно в 30 км к югу от Каира. В нём находится древнейший некрополь столицы Древнего Царства — Мемфиса. Название его происходит от имени бога мёртвых — Сокара.
124.   Норман де Гарис Дэвис (1865 — 1941 гг.) и Нина М. Дэвис (1881 — 1965 гг.) — супружеская пара египтологов, иллюстраторов и копировщиков, работавших в начале и середине XX века. Они создавали, фиксировали и воспроизводили картины. Их работы часто публиковались вместе под именем Н. де Гарис Дэвис, и поэтому зачастую трудно определить, кто из них сделал ту или иную иллюстрацию.
125. Э. Питерс, как и в других своих романах, даёт своим персонажам имена действующих лиц из других литературных произведений. Карл фон Борк – персонаж рассказа А. Конан Дойла «Его прощальный поклон».
126. См. второй роман – «Проклятье фараона».
127. См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».
128. Эзбекие – огромный сад в европейской части Каира.
129. Тарбуш, известный также под названием феска, представляет собой головной убор в форме перевёрнутого цветочного горшка — шляпу в форме невысокого цилиндра с усечённым (без козырька) верхом, обычно красного цвета, и с прикреплённой к верхушке кисточкой чёрного цвета.
130. Red Blind – дальтоник, не различающий красный цвет (англ.). Я не нашёл сведений об этом районе. Позволю себе предположить своеобразную иронию – как известно, кварталы проституток иначе называются «кварталами красных фонарей» (хотя и не везде; например, в Макао фонари голубые).
131. Шариа Камель (Шариа эль-Камаль) – улица в Каире, где расположено много заведений с европейскими товарами.