1. Марта. Про чары и не только

Старинное поместье давно заросло травой. От роскошного особняка остались лишь колонны, исчерченные трещинами да балюстрада с обломками ваз. Лианы хмеля давно выжили виноградные арки и розарий, а у подножия террасы пустым битым блюдцем темнел когда-то шумный фонтан. Чудом сохранился, перекинутый через него, каменный арочный мостик, на котором в былые годы стояли вазоны с цветущей бегонией и горели керосиновые фонари.

Дурная слава была у этой усадьбы. Старики сказывали, что проклята она, и ни добра, ни счастья не видать тому, кто позарится на заброшенный дом, на конюшни и фамильную церковь с синей луковкой, разрисованной серебряными звёздами. Безмолвными стражами толпились вокруг неё столетние ели, а на одной из них, словно статуэтка, восседала золотая кошка – с кисточками на ушах и одним изумрудно-зеленым глазом. Она видела им за тысячи километров, и каждую ночь, вглядываясь в бесконечную мглу, искала того, кто разорвёт заколдованный круг и, наконец, отправит её на покой.

Лунный свет освещал имение, окутывал тревожной дремотой, но уснуть не давал. Сверкали тонкими клинками аквамариновые травы, искрились островки глянцевых фиалок, мерцали фиолетовыми спинками земляные жуки и вились над флоксами мохнатые бражники.

Полыхнула молния, застонал гром, воздух наполнился прохладой, и тяжелая дождевая туча, похожая на каравеллу с рваными парусами, поплыла над усадьбой.

Ветер Грозовей держал одну руку на штурвале, а другой обнимал юную Ветряну. С первыми дождевыми каплями они вихрем обрушились на цветущую липу и запутались в её букетиках, словно два тумана в рыбацкой сети.

- Вот тоска, поговорить не с кем, – раздался чей-то всхлипывающий голос.

Грозовей свесился вниз головой и, увидев под липой плещущийся Ручей, сказал:

- Не хнычь, дружище! Нынче мы твои собеседники - пилигримы небесные знатного ветряного сословия! Я – Могучий Грозовей, а это – невеста моя, Луговая Ветряна.

- Ах, я рад, я рад! – заплескался Ручей. – Летаете, значит? А кто быстрее, вы или птицы?

Ветер усмехнулся:

- В Атлантике люблю поднимать штормовые волны и ни чайкам, ни альбатросам меня не догнать, в Средиземноморье - первенство уступаю стрижам, а вот в Шотландии со стаями скворцов в унисон кружим.

- Это как же?

- А вот так! - Грозовей пронёсся над развалившимся амбаром и, подхватив с земли ветхий мешок, одним рывком вытряс из него гору прелых семян подсолнечника. Те едва коснулись земли, как Ветер увлёк их за собой и они, напоминая птичью стаю, стали летать в лунном сиянии удивительными, перетекающими друг в друга, формами: каскадом, спиралью, волной, танцующей коброй а, напоследок - тучей-каравеллой, точь-в-точь, как та, что плыла по небу.

- Прелестно! - воскликнул Ручей. - А девонька твоя так умеет?

- Не-е, слишком нежна она - может лишь ивовые ветви качать да серую полынь гладить, - Грозовей обнял возлюбленную. - Но когда-нибудь мы вместе облетим весь мир потому, что любим друг друга, и будем любить всегда, все будущие жизни!

- Ой, что ты, что ты!!! Нельзя говорить здесь такие слова! - запричитал Ручей, но было уже поздно.

- Любим, любим... - зашептали травы.

- Будем любить все будущие жизни... - заскрипели сосны.

- Лю–бить! Лю-бить! - подхватил дождь и навстречу его прохладным брызгам потянулись ростки барвинка, раскрылись опахала папоротников, а бутоны сон-травы, глотнув влаги, вспыхнули ярко-оранжевой сердцевиной.

Колдовские чары, дремавшие долгие годы, встрепенулись и сбросили пелену забвения. Будто в театре теней стали проплывать сцены из жизни старой усадьбы. Силуэтами, бликами, сгустками потусторонней энергии стали двигаться призраки прошлого.

Седой садовник, в рубахе из холщёвого полотна и мятых суконных штанах, ловко срезал ножницами верхушки самшита. Необъятная бонна, в платье, отороченном рюшами и воланами, баюкала туго спеленутого младенца, а повар в белоснежном фартуке выкладывал на блюдо замысловатые пирожные. Сквозь плывущие веера еловых лап пробегали борзые, конюх вел под уздцы вороного жеребца, важно шествовали соседи-помещики: кто с тростью, кто с трубкой во рту.

Хозяйка сидела за роялем и плавно водила руками по расстроенным клавишам, а хозяин всё поглядывал сквозь монокль по сторонам, будто опасаясь чего-то. На их лицах, словно тончайшие пенки на поверхности закипевшего молока, дышали тысячи морщин, а глаза были чёрными и пустыми.

- Ах, Глафира Лексевна, - бормотал барин, морща лоб, - наш единственный сын, наш наследник, влюбился в простолюдинку, жениться надумал! Нельзя
допустить, чтоб и имение, и лесопилка, и паркетная фабрика достались Настьке безродной, ведь уж не молоды мы с вами, милая вы моя!

- Да, Гордей Игнатьич, - барыня поджав губы, отодвинулась от рояля. - Петя очень меня огорчил, я ведь ему генеральскую дочку сватала, а он одно твердит: «Любим друг друга, будем любить всю жизнь, и все будущие жизни!» Картины с неё пишет, вот полюбуйтесь!

Она протянула акварельный рисунок: на берегу реки сидела смеющаяся синеокая девушка с длинными косами и плела венок из полевых цветов.

- И что в ней нашёл, скажите на милость? Где это видано, в его годы с мнением почтенных родителей не считаться? Невыносимая обида гложет мою душу! Не будет по его, не позволю! Глафирушка, матушка, хоть и грех это большой, - он перекрестился и перешёл на шёпот, - но, придётся к ведьме одноглазой идти. Нате вот, перстень золотой ей поднесите, пусть отведет от нас беду. Камушек-то в нём – кошачий глаз, для ворожбы самое то! И велите, чтоб помалкивала.

Завеса густого дождя внезапно накрыла их, а на смену им пришли полупрозрачные, подернутые рябью конюх и садовник.

- Эх, жаль молодого барина. Обманом отправили его в Европу мануфактуру изучать, а Настю опоили и тайно обвенчали с кузнецом. Смириться бы ей, а она всё слёзы льёт, и ведь рожать-то скоро.

- Слышал я, что ведьма с Чёрного хутора ворожила, кости кидала, чтобы разлучить их.

- Ох, не к добру это.

Ударил гром, прокричал сыч, а по поляне, с ворохом пелёнок, бродила маялась заплаканная бонна:

- Горе, горе-то какое! Дитятко всего несколько дней пожило - крошечная чудесная девочка. В саду, под крайней вишней похоронили её, словно собачонку бездомную. Настя не выдержала - в реку бросилась. И кузнеца молодого жаль - жену и ребёнка в один день потерял, а Петеньке написали в Неметчину, что уехала она по доброй воле незнамо куда. Эх, не вернётся он сюда, не вернётся…

Ослепительно полыхнула молния, да не одна, а целых три подряд. Рассвирепел Грозовей от увиденного и услышанного, поднял настоящую бурю, деревья ломал, гнул орешник до самой земли, а потом подхватил длиннокудрую свою Ветряну, и умчался с ней в неведомые края, подальше от заброшенной усадьбы и страшных людских страстей.

Два дня и две ночи стонала, грохотала и ревела навзрыд непогода, а откуда-то из-под земли доносились глухие удары – то ли чьи-то удаляющиеся шаги, то ли стук чьего-то затихающего сердца.

* * *

На следующий год, в середине июня в поместье опять моросил дождь. Обмелевший Ручей был этому несказанно рад, ведь после той майской грозы, ни одна дождевая капля не упала в его ладони. Ни старые призраки, ни залетные ветры с тех пор не появлялись здесь, лишь ежи да совы охотились по ночам на мышей, да сойки лакомились ягодами в одичавшем саду.

Старая Вишня доживала свой век - ствол её дал трещину, склонив ветви до самой земли. Она буйно цвела по весне, зная, что это - в последний раз. Когда же отяжелела от небывало щедрого урожая, то стала мечтать лишь о том, чтобы в сад вернулись люди - и дети, и старики, и непременно - хозяйка, умеющая варить варенье и настаивать тягучую наливку.

Её маленькие внучки - густая вишнёвая поросль, были настоящими почемучками:

- Бабуль, а было щекотно, когда пчёлки и шмели собирали твою пыльцу?

- Бабуль, а не было больно, когда синицы и воробьи клевали твои ягодки? - Ба, а смородинки говорят, что они полезней!

- Ба, а люди – тоже деревья? Они тоже расцветают весной? Вишня только улыбалась и, держась за больную поясницу, тихо отвечала:

- Щекотно, конечно. Ни капельки не больно. От каждого - своя польза. Люди немного похожи на деревья, но от любви расцветают в любое время года.

– Бабушка, я очень хочу посмотреть на людей! - воскликнула младшая Вишенка.

- Глупышка, люди жестоки - они убивают друг друга.

- А мне опять снился сон про речку, и про русалку: она целовала меня и плакала, а потом я плясала у костра! Бабуля, помоги мне, подскажи, как быть!

Старая Вишня склонилась ещё ниже:

- Что ж, пришло время! Нынче последний раз в году кукует кукушка, последнюю песню поёт соловей и наступает зачарованная Купальская ночь, в которую деревья могут переходить с места на место, а травы наполняются чудодейственной силой. Если сможешь дойти до реки и окунуться в воду до полуночи, то превратишься в речную русалку. Сплети венок из цветущей крапивы, надень себе на голову, а на рассвете - брось в воду. Коль на дно пойдёт – останешься навеки в царстве Водяного, а коль подхватит его течение - станешь прекрасной девушкой. Ты научишься петь, танцевать и любить, но учти - это не всегда приносит счастье.

- Я cмогу, - прошептала Вишенка и стала высвобождать свои корешки из земляных оков, разрывая тысячи древесных капилляров, сосудов и вен, крепко-накрепко переплетённых с корнями всей её родни.

Сестрёнки-почемучки участливо подталкивали её и, как всегда, любопытствовали:

- А если ты не успеешь окунуться в речку, вернёшься к нам? - А ты хочешь научиться варить варенье?

Старая Вишня напоследок прижала к себе Вишенку, а затем, из последних сил, оттолкнула как можно дальше. От резкого рывка, словно от удара топора, хрустнул пополам её покалеченный ствол, а крона, усыпанная спелыми ягодами, покорно легла на траву, окропив её алым соком:

- Беги, внученька! Беги вдоль Ручья, он приведёт тебя к реке!

* * *

Ночью поплыли над хутором девичьи песни, заухали совы и зашуршали атласные гадюки, а капли росы рассыпались по плакун-траве, чтобы на рассвете одарить силой тех, кто пробежит по ним босиком.

Луна стала медленно подниматься по небосводу, пробираясь сквозь частокол осин и тополей. Зазвенели цикады и заискрились повсюду нити волшебства, а золотая кошка, выглянув из-за еловых ветвей, стала пристально вглядываться вдаль. Ей были видны и купальские костры, и хороводы русалок у реки, и лешие, дымящие камышом в зарослях осоки, а ещё - летящие на шабаш, хохочущие ведьмы и плещущиеся в реке звёзды, а под черноклёном, увешанным венками и лентами - звенящий монистами, соломенный бог Купала.
 
В изумрудном кошачьем глазу отражались поросшие ковылём равнины и острова кувшинок, крыши заморских деревень и снежные вершины перевалов в зыбком океане снов. А вот - заплескалось в ущелье альпийское озеро с многократным эхом, гуляющим вдоль берегов, а вот - у подножия бурой горы показался высокий человек в летных очках и с рюкзаком за спиной.

Преодолевая крутые тропы, он стал подниматься всё выше и выше, пока не добрался до горизонтального плато на вершине - зелёного оазиса в море тумана. Там его ждал длиннокрылый планер с мигающими красными огоньками по бокам. Человек сел в его кабину и тот, взлетев, стал плавно лавировать среди воздушных потоков.

- Мрр-мррр, - замурлыкала одноглазая кошка, наблюдая за полётом.

Она пригнула голову так, что стали видны её худые, отливающие лоском, лопатки и мягко соскользнула по стволу, словно тягучая капля золотисто-янтарной смолы. Коснувшись земли, кошка выгнула дугой спину и крутанулась на месте – кисточки на её ушах опали и свесились длинными прядями, а мордочка вытянулась в измученное женское лицо. Под прохладной дождевой моросью её спина выпрямилась, а когтистые лапы превратились в руки с тонкими пальцами, на одном из которых сиял золотой перстень с «кошачьим глазом»

- В царстве слепых, одноглазая – королева! - прохрипела она. - Спешите за мной, незрячие призраки! Сегодня мы обретём вечный покой, ведь содеянное от обиды зло никогда не даст нам возродиться. Столетнее проклятие истончило наши души, превратило в призрачную дымку, которая в эту Купальскую ночь развеется без остатка, а убитая любовь даст новые ростки. Пусть будет так!

Она сорвала перстень, бросила его вверх и взвилась над поляной. Подхваченные струями дождя, за ней ринулись невесомые фантомы Глафиры Лексевны и Гордея Игнатьича, садовника и бонны, повара и конюха, пронеслись тени борзых, закрутились в воздухе трости, трубки, монокли и разбитые клавиши старого рояля. Призраки прошлого переплелись, смешались между собой и растаяли навсегда.

А далеко на горизонте уже показались тяжелые тучи-каравеллы, сверкали молнии, гремел гром, и могучий Грозовей гнал к поместью беспомощный длиннокрылый планер. Ветер крутил его штопором, кидал из стороны в сторону, обдавал штормовым ливнем, и всё мчал и мчал на восток, минуя деревеньки и города, железнодорожные пути и автомагистрали, острова кувшинок и, поросшие ковылем, равнины.

* * *

Наступило утро. На поляне стоял молодой человек с рюкзаком за спиной – высокий, загорелый, тёмные волосы до плеч разделены прямым пробором. Он поднялся на холм, и замер от увиденной красоты: вычурные, украшенные лепными буклями колонны и балюстрада с декоративными вазами, рядом - виноградные арки и розарий, у подножия террасы - живой фонтан, а на перекинутом через него, каменном арочном мостике – вазоны с цветущей бегонией.

Под гигантской елью приютился домик с черепичной крышей, на которой сидели спутниковая антенна и пара длиннохвостых сорок. Юноша огляделся по сторонам и заметил под старой липой искрящийся ручей, а на берегу реки – девушку с книжкой в руках.

- Guten Tag, Frаulein! Здравствуйте! Невиданная гроза забросила меня в ваши края. Здесь очень красиво, так и хочется писать акварели!

Девушка встала и пошла ему навстречу. У неё были чудные синие глаза и длинные косы, с вплетенными в них алыми лентами.

- Вы - иностранец? – щурясь от солнца, спросила она.

- Да, хотя мой прадед родом отсюда. Он уехал на учёбу в Германию, да так и не вернулся. А я живу на полпути к горе Цугшпитце и увлекаюсь полетами на планере. Моё имя - Питер, а вас как зовут?

- А я - Вишенка!

Они рассмеялись.

- Почему Вишенка?

- Не знаю, меня бабушка так звала. Давайте, я вам покажу парк - в него из леса приходят олени, и я их кормлю. А в нашей церкви, вон в той - с синей луковкой, недавно замироточила старинная икона, а по веткам вековой ели стала стекать целебная янтарно-золотистая живица.

Не сговариваясь, они взялись за руки и пошли по извилистой тропе - мимо аквамариновых трав и островков глянцевых фиалок, не обращая внимания на мерцающих фиолетовыми спинками земляных жуков и, вьющихся над флоксами, мохнатых бражников.
 
* * *

Ветер Грозовей лежал на ивовых ветвях, а Ветряна тихонько раскачивала их, словно садовый гамак.

- Устал, милый? Такую грозу принёс издалека! Хорошо там?

- Хорошо, да только в наших краях краше! Я ведь увидел в доме этого парня ту акварель, помнишь, с девушкой на берегу реки? Вот и решил, что пришло время его закинуть в это поместье. Ты меня любишь? – Грозовей шутливо нахмурился и вопросительно поднял одну бровь.

- Люблю и буду любить всю жизнь...

- И все будущие жизни, - уточнил ветер.

- Ой, погоди-ка, - Ветряна лёгким дуновением метнулась к цветущему лугу.
Там, тихонько лопоча, кружили над клевером, цикорием да кашкой, маленькие теплые ветерки.

- Один, два, три... семь... десять... двенадцать - все тут, – она вздохнула и, погладив серую полынь, прошелестела:

- Дети, кто хочет пощекотать папу? Он уже проснулся!

По небосводу неспешно катилось ясное солнце, на осинах и тополях звенел птичий гомон, а в воздухе витало дыхание ночного дождя, кружились ворсинки полевых цветов и струился невесомый, словно шлейф воспоминаний, аромат вишневого варенья.
 
 * * *