Молодик народился

     Март истончился, дошёл до самого края. Снегов как не бывало, разве что по оврагам или лесным глущобинам, куда не допялось пронырливое вешнее солнце, можно сыскать его прорыхлые шмоткИ. Весь месяц с неба лился яркий свет, солнышко топило и жарило снега, работало, как у нас говорят, во все лопатки, видимо, чтобы после зимней стужи мир снова стал юным – чистым и звонким, и мы смогли бы отогреться и душой, и телом, отпустить всё несбывшееся, всё никчёмное, гнетущее, всё, что понапрасну тяготило в долгие холода.
      И вдруг нестерпимо захотелось свежести, зелени. Чтобы расподснежилось, рапролесилось, развербилось. И люди-человеки, и замызганная подсыхающей распутицей природа прям-таки все жданки по дождю переели. А его нет и нет, хоть караул кричи!
      Но вчера, когда уже и надежды растерялись, со стороны Приречья вдруг забормотало, заворчало, потом кааак заскрежещет, кааак засверкает, кааак хлестанёт длиннющей с медным наконечником плёткой, а потом ещё кааак бабахнет! И не скрепились, треснули на половинки небеса, забычились, затолкались лбами на их чернильных весях тучищи. И хлынуло!
 
      К вечеру стало зябко, не на шутку захолодало. Ближе к полуночи вышла я за порог: дождика и в помине нет! Немая тишь. И только с крыш дворовых построек опрометью сбегали последние тоненькие струйки, да с ветвей прикрылечных лип - блямс, дзыньк - в мелкие дребезги запоздало бились крупные капли только что закончившейся мартовской грозы.
      А над самой трубой – не приглядишься, так и не обнаружишь, - тонюсенький серпик, звонкой цыганской серьгой молодой-молодой месяц, новорожденный, «молодик» по-нашенски. В небесной колыбельке тетёшкается, и в кадке под востоком его довольное отражение чебурахается.
      И припомнилось из детства: войдёт, бывало, бабуля зимой с улицы и прямо с порога: так мол, и так! Молодик народился! Ну, теперя берегись всё живое! Объявятся морозы-трескуны, ударят из всей мочи! Надобно Полкашку-то в сенцы что ли впустить. Да соломки, соломки поболе подкинуть. Ветошек каких-нито ему, горемышному, под бочок положить, варевца горяченького не пожалеть – как-никак тожить тваринка Божья.

      А по весне, бывало, вернётся бабушка из пропахшего Зорькой и новорожденным телёночком сарая, разливает из подойника по кринкам парное, а сама не нарадуется, всё про только что увиденный молодик толкует: мол, наконец-то, объявился разлюбезный! Обмоет теперя поля, леса, луговины тёплым дождичком – запробиваются цветочки-травки, зажужжит-закомарится, облётываясь, всяка-разна букашулька, задразнятся на петухов-кошек скворцы, заюлькают жаворонки, а там, глядишь, и до соловьиных страданий недалече.
      От слов бабулиных, от тихой её радости, от её ожидания чего-то нового, каких-то пренепременно счастливых перемен становилось светло и легко на сердце. «Пост одолеем; Федьку-шкворчика на Благовещенье на вольный дух выпустим; за вербой с дедушкой на Воронке в Плоский лесок  скатаете; коли не подведёт печка-матушка, пасох-куличей на весь мир наготовим; яичек от Рябки с Пеструшкой, что по крупней, за март насбирала - полна корзинка в чулане дожидается - сеном, да луковой шелухой накрасим, тут Вам, обнадёживала нас, внуков, бабушка, и весна нагрянет, и мир Божий воскреснет. Вот и молодик-голубчик, как знал, вылупился, народился нам на подмогу – земельку подпитает, соками тёплыми напоит, и покатится жизнь, как во веки веков водилося, по отмеренной Боженькой колее.

     Далеко за полночь. А я всё стою, на молодик любуюсь. И, чем дольше на него смотрю, тем крепче, как когда-то в детстве, зарождается вера, а с нею и светлые надежды: всё наладится, всё обязательно будет хорошо! Иначе и быть не должно!