Дорога к посаду

Ждан правил лошадью, натянув вожжи обеими руками. Дорога хуже некуда — корни, колдобины, того и гляди колесо наскочит. В телеге под рогожей лежали мешки с солью, по два пуда каждый.

Он ехал в посад. Там, говорят, торг большой, монастырские приказчики соль забирают оптом. Если повезёт — и на будущее сговорится. А не повезёт — хоть в розницу распродаст, мелкими горстями, но это уж так, последнее дело.

Лес кончился, дорога выбежала на открытое место. Ждан прищурился — впереди по дороге шёл человек. Монах. Чёрная ряса до пят, на плече котомка, в руке посох. Идёт не спеша, а видно — устал, ноги еле переставляет. Ждан догнал его, придержал лошадь.
— Бог в помощь, отче!
Монах поднял голову, прищурился от солнца.
— Спаси, Господи, — ответил негромко.
Ждан помедлил, разглядывая худое лицо, редкую бородку с проседью и светлые глаза, внимательно изучающие его, потом спросил:
— Далече ли путь держишь?
— В монастырь свой, — монах подошёл ближе, опёрся на посох. — Из другого монастыря иду, от игумена грамоту носил. Теперь назад.

Ждан оглядел его рясу, стоптанные поршни, котомку. Подвезти бы, да лошадь не железная. А с другой стороны — грех не подвезти.
— Садись, отче. Вдвоём веселее. До погоста подброшу, а там видно будет.
Монах помялся, но отказывать не стал. Перекрестился, забрался в телегу, осторожно, чтоб мешки не помять. Представился:
— Никодимом зовут.

Поехали дальше. Солнце пекло нещадно, Ждан давно скинул кафтан, оставшись в одной рубахе. Говорить из-за духоты не хотелось, да и что тут скажешь, глядя на чёрную рясу, в которой Никодим, поди, изнывал, а молчал, только губы шевелились — молитву читал.

За очередным поворотом на обочине сидела баба. Голова непокрыта, платок на плечах лежит — видно, запарилась да сняла. Лапти рядом поставила, ноги, знать, натёрла до мозолей. Узелок на коленях держит, смотрит на дорогу устало.

Ждан хотел проехать мимо, но Никодим тронул его за рукав:
— Подвези, купец. Человек притомился.
Ждан вздохнул, но спорить не стал. Придержал лошадь.

Баба, завидев, что телега остановилась, спохватилась — быстро натянула платок на голову, запахнула края, чтоб волос не видать. Только после этого, кряхтя, поднялась, подхватила лапти, узелок и, босая, подошла к телеге.

Залезла, устроилась с краю задка, приткнула среди мешков свою поклажу и только тогда подняла глаза.
— Марья я, — сказала тихо. — Из Дальней иду. В Ближнюю деревню, у посада. К сестре. Она там замужем.
— По пути, значит, — отозвался Ждан. — Я в посад путь держу, соль продавать.
— А я в монастырь свой, — добавил Никодим. — Близ посада он.
Марья кивнула, поправила платок. Лошадь тронулась, телега заскрипела дальше.

До притока добрались, когда солнце уже клонилось к закату. Речка неширокая, но быстрая, вода тёмная. Брод вроде неглубокий — Ждан здесь раньше переезжал, знал.
— Ничего, — сказал он, подбадривая лошадь. — Сейчас переберёмся.

Лошадь ступила в воду, пошла осторожно, прядая ушами. Колёса мягко ухнули в ил. На середине реки телега дёрнулась и осела набок.
— Но, пошла! — Ждан дёрнул вожжи. Лошадь перебирала ногами, но телега не двигалась. Правое колесо ушло в промоину по ступицу.

Скинув сапоги, Ждан спрыгнул в воду. Штаны и рубаха мгновенно промокли. Он рванул колесо — бесполезно. Оглянулся на мешки: соль! Если вода достанет — пропал товар.
— Голубчики! — крикнул он. — Подсобите!

Марья, не говоря ни слова, подоткнула понёву и, морщась от холода, ступила в реку. Ощупала дно вокруг колеса ногами.
— Слегу надо, — сказала, подняв голову. — Без подпоры не вытащить.
Потом усмотрела подходящую жердину и обернулась к Никодиму.
— Батюшка! Благословись да подсоби.
Никодим, до этого шептавший молитву, перекрестился и, подхватив рясу, спустился с телеги в воду.
— Вон ту, что у самой воды лежит. — Марья указала рукой на только что покинутый ими берег.

Вдвоём они притащили длинную жердь. Никодим сунул её под ось, надавил. Марья ухватилась следом, тоже нажала — колесо чуть приподнялось.
— Давай, купец! — крикнула Марья. — Тяни!
Ждан схватил лошадь под уздцы, рванул.
— Ну, милая! Ну, родная!
Никодим с Марьей навалились на слегу. Лошадь дёрнулась, телега качнулась, дрогнула и выползла из ямы.

Выбравшись на берег, лошадь вытянула за собой телегу. Ждан, не выпуская узды, довёл её до сухого, привязал к кусту и только тогда оглянулся. Марья и Никодим, промокшие насквозь, брели к берегу.

— Спасибо вам, — выдохнул Ждан, когда попутчики выбрались из воды. — Голубчики вы мои. Кабы не вы — сидеть бы моей соли на дне.
Марья, отжимавшая подол, махнула рукой:
— Благодари батюшку. Без него бы не сладили.
Никодим усмехнулся в бороду, выжимая рясу:
— Бог не оставит, купец. Давай-ка лучше лошадь отпоим да сами чуть обсохнем. А то и так пойдём. Вон, гляди, погост уже близко.
Ждан обернулся. На взгорке, за поворотом реки, темнели крыши — церковка, избы, длинный сарай с навесом. Постоялый двор.

Хозяин встретил их на крыльце — мужик лет сорока, рябой, с хитрым прищуром. Окинул мокрую троицу взглядом, прикинул, сколько можно слупить, и сразу к делу:
— На ночлег? Лошадь в стойло, сами в избу. Гривна с троих.
— Дорого. — Ждан нахмурился.
— Дорого — не ходи. — Хозяин пожал плечами и повернулся уйти.
— Стой. — Ждан вздохнул. — Ладно. Гривна так гривна. Но чтоб еда была.
Хозяин вернулся, глянул на мокрого монаха, на Марью, снова на Ждана. Усмехнулся в бороду.
— Еда будет. За отдельную плату.

В избе было душно, пахло кислой капустой и вяленой рыбой. Вдоль стен — лавки, в углу тёмный образ с лампадкой, посредине грубо сколоченный стол.

Ждан сел с краю, положил на стол руки. Марья пристроилась рядом, Никодим — напротив, ближе к образу. Хозяин принёс корчагу с квасом, поставил на стол, брякнул три кружки.
— Еду позже дам. Как управлюсь.
И ушёл за перегородку.

В избе, кроме них, никого не было. Ждан огляделся, прикидывая, где спать лягут. В сенях загремело, дверь распахнулась — и вошли сразу трое. Первый — дюжий краснорожий детина в кожаной куртке поверх кольчуги. На поясе нож, за спиной лук. За ним двое холопов с дубинами. Детина окинул взглядом избу, упёрся цепкими глазами в Ждана.
— Купец, что ли?
Ждан напрягся, но вида не подал.
— Купец.
— Товар везёшь?
— Соль.
Детина ощерился, шагнул к столу. Холопы остались у двери.
— Данщик я, Радим. С людей на князя собираю. С тебя, купец, за проезд по княжьей земле гривна.
Ждан стиснул зубы. Гривна! Да он с этой поездки, если повезёт, две-три и выручит. А тут — на тебе.
— За какой проезд? — спросил он, стараясь говорить спокойно. — Я по дороге еду, никого не трогаю.
Радим наклонился, упёрся руками в стол. От него разило перегаром.
— Ты, купец, не умничай. Сказано — плати. Али в лес хочешь пешком прогуляться? Без товара?

Ждан потянулся к кошельку. Рука не слушалась. Он уже видел, как эти двое с дубинами вышвыривают его в ночь, а мешки с солью остаются здесь.

— Погоди, — вдруг сказала Марья.
Все обернулись к ней. Она сидела тихо, глаза в пол, руки на коленях. И вдруг заговорила — негромко, но так, что каждый звук стал слышен. Не заговорила даже — запричитала. Сперва тихо, потом громче. Слов не разобрать, а жутко. Протяжно, нараспев, как по покойнику. Голос то взлетает, то падает, стелется по избе, в углы забивается.

У холопов дубины дрогнули. Один перекрестился торопливо, второй попятился к двери. Из-за перегородки высунулся побледневший хозяин. Радим замер, тяжело опершись о столешницу. Пальцы побелели — так сильно он сжал край стола, а сам будто окаменел.

Никодим поднялся с лавки. Перекрестился на образ, шагнул ближе к Радиму и заговорил. Тихо, но твёрдо, чеканя каждое слово:
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится...
Радим дёрнулся, хотел что-то сказать, но голос монаха перекрыл его:
— Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни...
Холопы уже жались к двери. Хозяин шептал молитву, крестился.

Голос Марьи стих так же внезапно, как и начался. Никодим умолк одновременно с ней, будто по уговору. Повисла тяжёлая и плотная тишина.

Ждан медленно встал. Посмотрел на Радима, на его побелевшее лицо, на руки, всё ещё вцепившиеся в край столешницы. Подошёл к хозяину и выложил на лавку несколько медных монет.
— Собери на стол. Для всех. Рыбы, хлеба, что есть. И мёду не жалей.

Хозяин перевёл взгляд с монет на Радима, потом снова на Ждана. Кивнул, сгрёб деньги и зашуршал в углу. Вскоре приблизился к столу, неслышно ступая по половицам. В руках у него был поднос — тяжёлая доска, на которой теснились глиняные миски и плошки.

На стол перед Жданом он поставил сначала большой горшок с густой ячневой кашей, от которой ещё шёл пар. Рядом громыхнула миска с варёной рыбой — крупными кусками леща в мутноватом отваре. Краюху ржаного хлеба с подгоревшей корочкой хозяин просто шмякнул на стол и тут же подвинул глиняную плошку с солью. Следом пристроил корчагу с терпким сычёным мёдом — разведённым водой и чуть забродившим. Рядом с ложками хозяин положил пару луковиц и несколько зубков чеснока.
— Всё, — буркнул он, вытирая руки о передник. — Жрите, пока горячее.

Ждан обвёл взглядом избу: Радим всё ещё стоял у стола, холопы замерли у двери, Марья с Никодимом сидели на лавке, не шевелясь.
— Садись, — сказал Ждан, глядя прямо на Радима. Кивнул на стол. — Место есть. Поешь с нами. За столом не воюют.
Радим помедлил, потом шагнул к столу, отодвинул лавку и сел с краю, ближе к двери. Ложку взял не сразу. Сначала оглядел всех по очереди. Те сидели молча, не отводя глаз.
— Ну, — буркнул он и потянулся к миске. — Ешьте.

Сам ел быстро, не поднимая глаз. Ни на кого не смотрел, ни слова не сказал. Холопы его к столу не сели, пристроились у двери с краюхами хлеба. Когда с едой было покончено, Радим встал, бросил на стол монету и вышел в ночь, даже не обернувшись. Холопы выскользнули за ним.

В избе долго молчали.
— Ладно, — выдохнул наконец Ждан. — Хоть не тронул.
Никодим перекрестился на образ. Марья сидела тихо, теребя край платка. Потом подняла глаза на Ждана, на Никодима и едва заметно улыбнулась.
— Спасибо, матушка, — сказал Ждан негромко. — И тебе, батюшка.
Никодим покачал головой:
— Не нас благодари. Бог отвёл.

Ночевали по-простому: Марья и Ждан — на лавках, а Никодим и вовсе на полу, на подстилке из соломы.

Утром они вышли со двора и двинулись по дороге вдоль реки — к посаду. Солнце только поднялось, роса блестела на траве, большая река спокойно несла воду мимо погоста. Ждан правил лошадью, Марья с Никодимом шли рядом с телегой. Скоро от большой дороги отделилась тропа, уходящая в лес, прочь от реки.

— Мне туда, — сказала Марья. — В Ближнюю. Там сестра ждёт.
Остановились. Марья поклонилась сперва Никодиму, потом Ждану.
— Спасибо вам, люди добрые. Не поминайте лихом.
Никодим перекрестил её.
— С Богом, матушка.
Ждан кивнул с телеги:
— Прощевай, Марья.
Она свернула на тропу и скоро скрылась за деревьями.

Ждан вздохнул, и телега покатила дальше. Никодим зашагал рядом. Дорога всё тянулась берегом, впереди уже виднелись крыши посада, когда монах остановился у перевоза.
— Мне сюда, — сказал он, кивая на лодку у берега. — Монастырь наш на той стороне.
Ждан слез с телеги и поклонился монаху в пояс.
— Спасибо тебе, отче. За всё спасибо.
Никодим благословил его:
— Ступай с Богом, купец. И помни: в беде люди друг другу и есть помощь.
Ждан согласно кивнул.

Вскоре Никодим уже садился в лодку, а перевозчик отвязывал верёвку. Проводив монаха взглядом, купец забрался на своё место, тронул вожжи, и телега покатила дальше к посаду. Теперь у Ждана главной заботой была соль, которую ещё надо продать.