Туман. глава 20. Милена

Глава 20.

Милена.

Аресты начались рано утром, еще до рассвета, когда деревня только начинала просыпаться. Партизаны не кричали, не шумели — просто входили в дома и выводили людей. Они знали, кого брать. Имена уже были в списках. Их сообщали местные — кто, по совести, кто из страха, а кто, вспомнив старые обиды. Выводили всех, кто служил усташам. С ними не церемонились. Возвращали все то, что сами испытали, когда усташи пришли к власти. Сначала взяли лесника Ивана — его видели в комендатуре, когда он носил усташам дичь. Потом сапожника Йосепа, который шил им сапоги и клялся, что делает это, чтобы выжить. Потом лавочника, до последнего торговавшего с оккупантами. А потом пришли за Миленой. Кто-то из соседей выдал ее. Может, та женщина, что всю войну носила ей молоко, но теперь впервые назвала ее «женой убийцы». Милена стояла на пороге дома с ребенком на руках.
— Выйди, — коротко сказал партизан.
Милена медлила.
— Ребенок болен…
— Выйди, — повторил он.
Она шагнула вперед. Дверь за ней закрылась. Соседи не смели подойти, но смотрели. Кто-то сочувствовал. Кто-то — наоборот. Она шла среди других арестованных, таких же, как она, тех, кто еще вчера был своими, а сегодня — чужие. Земля под ее башмаками была вязкой, как будто и она, и все эти люди вокруг — соседки, старики, лавочники, сапожник с перевязанной рукой — все они шли не по камням, а по густому, вязкому болоту, которое засасывало, тянуло вниз. Только ребенок на ее руках горел, горячий, как камень, полдня, пролежавший под солнцем. Когда его крошечные пальцы, вжавшиеся в ее платье, ослабели, Милена поймала себя на том, что сжала его крепче, как будто можно было удержать его здесь, в этой жизни, просто силой своих рук. Она не плакала. Никто не плакал. Те, кто умели плакать, оставили свои слезы еще там, в деревне, когда на глазах у них увели мужей, братьев, детей. Теперь они шли в тишине. Над ними плыли низкие облака, зажатые между гор, и ветер не мог прогнать их прочь. Облака висели, как тяжелая мокрая простыня над телом умирающего. Ребенок застонал, судорожно втянул воздух. Она не знала, сколько им еще идти. Час? Два? До лагеря всего пятнадцать километров. Только эти пятнадцать километров могут оказаться бесконечными. Женщина справа от нее, седая, с тонкими, желтоватыми губами, вдруг сказала:
— Милена, он не дойдет.
Милена не ответила. Ей казалось, что стоит ей произнести хотя бы одно слово, и она скажет все сразу — и о жаре, который жег детское тело, и о его слабом дыхании, и о том, что когда-то он кричал по ночам, а теперь просто шевелил губами, словно пытаясь вспомнить, как это делается. Она не могла сказать ни слова. Они дошли до реки. Вода была мутная, с пятнами глины. По мосту впереди уже шагала голова колонны, а где-то далеко, на подъезде к лагерю, висел в воздухе запах гари. Она прижала ребенка к себе. Он был еще здесь. Пока еще здесь. Лагерь встретил их запахом гари, кислым смрадом немытых тел, тяжелым гулом голосов и редкими, короткими ударами прикладов. Их выгнали из крытых грузовиков, построили в ряд, назвали списки. Потом разделили – мужчин налево, женщин и детей направо. Милена уже не плакала, только держала ребенка крепче, будто могла своей рукой удержать его в этом мире. Она смотрела на худые спины перед собой, на тонкие шеи, на волосы, слипшиеся от грязи, и понимала: здесь умирают медленно. Каждый день был одинаковым. Каменные бараки, вонючие нары, редкая баланда, в которой можно было угадать следы крупы, и страшная тоска по прошлому. Сначала Милена думала, что привыкнет – человек ведь ко всему привыкает, – но не привыкла. И болезнь сына не давала. Он горел у нее на руках, стонал во сне, а днем тихо лежал, уткнувшись в ее грудь. Она ходила по бараку, как по тюрьме, ища, у кого можно достать хоть каплю молока или хотя бы немного теплой воды. Но все смотрели на нее с жалостью, а потом отворачивались – у каждого здесь была своя боль. Когда он умер, она не сразу поняла. Просто в какой-то момент его дыхание стало слишком легким, а потом исчезло совсем. Она звала его, трясла, гладила тонкие, как бумага, щеки, а он уже не отвечал. Его забрали через несколько часов – обернули в грязную тряпку и унесли в темноту. Она хотела идти за ним, но кто-то сжал ее запястье и не отпустил. После этого Милена больше не плакала. Она просто сидела у стены, опустив голову, и смотрела в землю, будто надеялась увидеть там его след.