Глава тринадцатая. Прокрастинация

Глава тринадцатая. Прокрастинация


Я проснулась от того, что кто-то в доме нещадно стучал. Взглянула на телефон. Три пропущенных. Один — от Вадима, два — с незнакомого номера. Часы на тумбочке показывали одиннадцать утра — я проспала больше, чем собиралась.

Я набрала Вадима.

— Ты где? — спросил он вместо приветствия. — Тут какой-то тип звонит в студию, спрашивает тебя. Представился… не разобрал. Говорит, что из фонда, хочет обсудить твой подкаст. Сказал, что будет ждать в «Циферблате», в два часа. Ты чего ему наобещала?

— Ничего, — ответила я, хотя в голове уже заработал механизм тревоги. — Я вчера вечером ничего не обещала. Я вообще ни с кем не разговаривала.

— Странно. Он сказал: «Анна знает». Ладно, сама разбирайся. Я занят, у меня запись в Останкино.

Он отключился. Я посмотрела на незнакомый номер в списке пропущенных. Набрала его — никто не ответил. Вместо гудков я услышала короткие импульсы, похожие на факсимильный сигнал, и связь оборвалась.

Я вспомнила вчерашний разговор с Ярославом. Он предупреждал: «Не доверяй людям в хороших костюмах». Но про галстуки он ничего не говорил.

Я оделась, выпила остывший с вечера кофе, сунула в рюкзак ноутбук, рекордер и маленькую «петличку», которую всегда носила с собой на всякий случай. «Петличка» была моей страховкой: в отличие от камеры, микрофон можно спрятать, а потом доказать, что разговор происходил именно так, а не иначе. Навык, выработанный годами работы на телевидении, где интервьюируемые любили отказываться от своих слов.

Нужный переулок находился в десяти минутах ходьбы от Хитровки, но принадлежал к другому миру: здесь уже были отреставрированные фасады, дорогие кофейни и тишина, купленная за деньги, а не выстраданная временем. «Циферблат» размещался в подвале старинного дома, где когда-то, по слухам, находилась кондитерская, а теперь была антикафе с низкими потолками, запахом попкорна и настольными играми, в которые никто не играл.

Я вошла без четверти два, чтобы осмотреться. Внутри было полутемно, горели лампы в стиле «лаунж», и за дальним столиком сидел мужчина в сером полушерстяном пальто, разглядывающий свой телефон. Когда я приблизилась, он поднял голову и улыбнулся той улыбкой, которая не трогает глаз.

— Анна? Глеб. Спасибо, что пришли.

Он встал, пожал мне руку. Рука была сухая, твердая, с умеренным пожатием — ни дружеского, ни доминантного. Человек, который умел рассчитывать усилия.

— Вы сказали Вадиму, что хотите обсудить мой подкаст, — сказала я, садясь напротив.

— Да, — он отодвинул чашку чая, на столе уже стоял второй стакан — для меня. — «Акустическая Москва», кажется? Проект о звуковых ландшафтах города. Мы его внимательно слушали.

— У меня еще нет ни одного выпуска.

— Мы слушали черновики, — поправился он. — Те, что выложены в закрытом доступе на вашем сайте. Технические записи. Интересный материал. Особенно последние фрагменты — с Хитровки.

Я почувствовала, как спина становится жесткой. Черновики на моем сайте были защищены паролем, который знали только я и Вадим. Пароль был простой, но все же.

— Вы взломали мой сайт?

— Зачем же взламывать? — он улыбнулся. — У нас есть договоренности с хостинг-провайдером о предоставлении статистики посещений. Иногда они делятся больше, чем следовало бы. Но это детали. Дело в том, что мы — «Фонд развития культурных ландшафтов» — заинтересованы в сохранении акустического наследия Москвы. И ваш подход кажется нам… нестандартным. В хорошем смысле.

— Вы хотите предложить мне работу?

— Не совсем. Скорее, сотрудничество. У нас есть данные, которых нет у вас. А у вас есть навыки, которых нет у нас. Мы могли бы объединиться.

Он достал из портфеля планшет, открыл на нем какой-то файл и повернул ко мне. На экране была карта Хитровки, на которую были наложены цветные пятна — спектральные профили, как я сразу поняла. Синие и зеленые участки чередовались с красными, и в центре, там, где находился мой люк, пятно было фиолетовым — почти черным.

— Это результаты наших акустических измерений за последние два года, — сказал Глеб. — Как видите, район неоднороден. Есть зоны с нормальным шумовым фоном. Есть зоны с аномальным. А есть зоны, где… — он замялся, подбирая слово, — где сигнал ведет себя странно. Вы записали один из таких сигналов.

— Я записала всего лишь шум в коллекторе.

— Вы записали не шум. — Он увеличил масштаб, и я увидела спектрограмму, почти идентичную моей, только более детальную. — Это амплитудно-модулированный сигнал на частоте 18–22 Гц. Инфразвук. Не слышимый человеческим ухом, но воспринимаемый телом. Такие частоты вызывают тревогу, ощущение присутствия кого-то, в некоторых случаях — визуальные галлюцинации. Но ваша запись уникальна не этим. В ней есть структура.

Он открыл другой файл. Там была математическая схема — сетка из линий и узлов, напоминавшая одновременно карту метро и нейронную сеть. В углу стояла подпись: «Схема Громова-Белкина. 1928. Институт психофизики труда».

— Вы знаете, что это? — спросил Глеб.

— Нет.

— Это попытка вычислить акустический каркас города. В 1920-х группа ученых под руководством инженера Белкина и математика Громова предположила, что историческая застройка Москвы образует не случайный рисунок, а резонансную систему. Улицы, переулки, площади — как струны. Если знать, на каких частотах они колеблются, можно… управлять восприятием городского пространства. Заставлять людей чувствовать себя спокойно или, наоборот, тревожно. Ускорять их движение или замедлять. Проект был закрыт, ученые репрессированы. Но схема сохранилась.

— И вы хотите ее использовать. С моей помощью?

— Мы хотим ее понять, — поправил он. — Фонд занимается реставрацией исторических зданий. Мы считаем, что важно сохранять не только визуальную, но и акустическую среду. Если мы поймем, как работали эти механизмы, мы сможем воссоздавать аутентичное звуковое поле. Это большая научная и культурная задача.

Я смотрела на схему. Она была красивой. В ней была математическая строгость, лишенная эмоций, и в то же время — какая-то старомодная элегантность, как у чертежей начала прошлого века. Но где-то на периферии сознания пульсировал голос Ярослава: «Они не верят в привидения. Они верят в частоты».

— И что вы хотите от меня? — спросила я.

— У вас есть навык записи в сложных акустических условиях. И, главное, вы умеете слышать. Не просто регистрировать сигнал, а отличать значимое от фона. Это редкий дар в наше время.

— Я звукооператор, а не медиум.

— Конечно, — он снова улыбнулся. — Никто не говорит о мистике. Речь о чистой физике. Вы поможете нам собрать данные в нескольких точках, которые нас интересуют. Мы предоставим вам оборудование, доступ к архивам и гонорар, разумеется. Ваше имя будет указано в научной публикации, если мы дойдем до нее.

— И какие точки вас интересуют?

Он назвал несколько адресов. Я знала их все. Хитровский тупик, Подколокольный, Петроверигский переулок, и — отдельно — дом на Солянке, где когда-то располагался тот самый Институт психофизики труда. Все в радиусе пятнадцати минут ходьбы от тетиной квартиры.

— А что вы будете делать с этими данными?

— Проанализируем. Сопоставим со схемой Громова-Белкина. Возможно, построим трехмерную модель акустического поля. Это чистая наука.

— Стройка, которая начнется здесь через месяц, — она тоже часть чистой науки?

Глеб помолчал секунду, и в этой паузе я успела заметить, как его глаза стали другими — более острыми, более оценивающими.

— Вы хорошо информированы, — сказал он. — Да, застройщик — один из наших партнеров. Мы консультируем его по вопросам сохранения исторической среды. И наши исследования помогут сделать новый квартал… гармоничным. Чтобы люди, которые будут там жить, чувствовали себя не в музейной копии, а в живом городе, где есть память.

— А где в этой гармонии место тем, кто сейчас живет в этих домах?

— Мы работаем с ними, — голос Глеба стал мягче. — Предлагаем компенсации, новые квартиры. Это сложный процесс, но он неизбежен. Город должен развиваться.

— А голоса? — спросила я. — Голоса в подвалах. Вы тоже предлагаете им компенсации?

Наступила тишина. В антикафе играла негромкая музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, но между мной и Глебом возник вакуум, в котором не было места ничему, кроме оценки.

— Ярослав, этот чудак, — сказал он наконец. — Вы с ним говорили.

Это было не вопросом.

— Случайно встретились.

— Ярослав талантливый человек, — Глеб откинулся на спинку стула. — Инженер-физик, кандидат наук. Но у него, к сожалению, сложная история. Алкоголизм, психозы. Он проходил лечение, но, как видите, не полностью восстановился. Его идеи о «голосах подземелья» — это, мягко говоря, проекция его собственных страхов на городскую среду. Мы предлагали ему сотрудничество, но он отказался. Сказал, что мы «эксплуатируем трупы». Кажется, он так выразился. Это, знаете ли, мешает конструктивному диалогу.

— Может быть, он просто не доверяет фондам, которые взламывают сайты звукооператоров?

— Мы не взламывали, — терпеливо повторил Глеб. — Мы получили доступ легально. И мы не просим вас верить в привидений. Мы просим вас сделать профессиональную звукозапись. Вы сами решаете, что с ней делать: отдать нам, оставить себе, опубликовать. Мы не настаиваем на эксклюзивности. Нам важны только данные.

Он протянул мне визитку. Белый картон, строгий шрифт, название фонда и логотип — стилизованная арка, похожая на те, что встречаются в старой Москве. На обратной стороне был написан адрес электронной почты и пароль.

— Это доступ к нашему архиву, — сказал Глеб. — Там вы найдете полную версию схемы Громова-Белкина, протоколы исследований, карты аномальных зон. Посмотрите все. Потом решите.

Я взяла визитку. Она была теплой от его пальцев.

— У меня есть условие, — сказала я.

— Какое?

— Я работаю одна. Без вашего сопровождения. И я сама решаю, какие точки записывать и как.

— Разумно, — кивнул он. — Мы предоставим вам список приоритетных локаций, но вы вольны расширять его. Единственное: мы попросим вас подписать соглашение о неразглашении данных до окончания проекта. Это стандартная практика.

— Знаете, у меня есть дурная привычка откладывать нужные дела...

— Прокрастинация здесь ни причем.

— Я посмотрю материалы.

— Конечно. Мой номер на визитке. Жду вашего звонка.

Он допил чай, вежливо попрощался и вышел из антикафе, оставив меня сидеть за столиком с нетронутым стаканом и визиткой в руке.

Я выждала пять минут, потом достала из рюкзака рекордер, отключила запись, которую вела все это время, и пересохранила файл. Разговор был у меня. В моих руках был голос Глеба, его интонации, его паузы, его слова о Ярославе. Это было оружием. Или уликой. Или и тем, и другим.

Я вышла на улицу и набрала Ярослава. Он ответил после третьего гудка.

— Встречались с ними? — спросил он без приветствия.

— Откуда вы знаете?

— У вас голос другой. Напуганный, но заинтересованный. Что они сказали?

Я пересказала разговор. Когда я дошла до слов Глеба о «проекции его страхов», Ярослав усмехнулся сухо, без веселья.

— Стандартный прием. Дискредитировать того, кто знает слишком много. Я был у психиатра, Аня. Я пью таблетки. Но таблетки не делают мои слова ложью. Они делают меня способным их выговаривать.

— У него есть доступ к моим черновикам, Ярослав. Он знает про запись из люка.

— Я говорил вам. У них есть возможности. И не только технические. Люди Глеба работают в управе, в строительных компаниях, в Мосгорнаследии. Это сеть. И вы в нее попали, — он слегка повысил голос.

— Я еще ничего не подписала.

— Но вы собираетесь подписать!

Я промолчала. Потому что он был прав. Схема Громова-Белкина, архивные протоколы, возможность понять, что именно я записала, — это было слишком соблазнительно, чтобы отказаться.

— Посмотрите архив, — сказал Ярослав спокойнее. — Но не доверяй ему полностью. Там наверняка есть то, что они хотят, чтобы вы увидели, и нет другого. А когда посмотрите, приходите. Я покажу вам кое-что еще. То, чего нет в их картах.

— Где?

— Вы знаете дом на Солянке, где был институт? Номер квартиры — три тройки. Я жду вас завтра в полдень.

Он отключился. Я осталась стоять на улице, сжимая в руке визитку. Солнце светило в глаза, и я зажмурилась, чувствуя, как сквозь веки проникает красный свет — тот самый, который на спектрограмме превращался в фиолетовые пятна аномалий.

Вернувшись в студию, я открыла архив по ссылке с визитки. Пароль сработал.

Там были десятки файлов: отсканированные документы 1920-х–1930-х, фотографии подвалов, чертежи, протоколы экспериментов. Я начала с самого старого.

Читала я долго, с тем же чувством, с каким в детстве заглядывала в приоткрытую дверь заброшенной квартиры: страшно, но не оторваться. Протоколы были сухими, написанными языком людей, которые верили, что измеряют все на свете, включая душу.

«Опыт № 34. 12 марта 1929 г. Испытуемый: гр-н К., 1910 г.р., беспризорный. Помещение: подвал дома № 4 по Хитровскому тупику. Условия: полная темнота, изоляция. Через 20 минут пребывания испытуемый сообщил о «голосах». На вопрос о содержании голосов ответил: «Они говорят, что я должен лечь в землю, чтобы дом стоял». Частота пульса испытуемого снизилась до 48 ударов в минуту, температура тела — до 35,2. Зафиксирована непроизвольная саливация. Опыт прерван по просьбе испытуемого. Вывод: инфразвуковая стимуляция в замкнутых пространствах вызывает гипноидные состояния, сопровождающиеся слуховыми галлюцинациями. Рекомендуется продолжить исследования с участием лиц, имеющих опыт длительного пребывания в подземных условиях».

Я перелистнула несколько страниц. Следующий протокол был короче.

«Опыт № 41. 2 мая 1929 г. Испытуемый: гр-н К., 1910 г.р. Условия: те же. После 15 минут испытуемый впал в каталепсию. Голоса не фиксировались. При выводе из состояния испытуемый сообщил, что «видел схему». Нарисованная испытуемым схема совпадает с чертежом Громова-Белкина с точностью до масштаба. Испытуемый не мог знать чертежа. Вывод: в определенных акустических условиях информация может передаваться без посредства органов чувств. Механизм неизвестен. Рекомендуется: усилить режим секретности».

Я закрыла файл и открыла следующий. Там была фотография. Черно-белая, плохого качества, но различимая: группа людей в лабораторных халатах стоит перед стеной, на которой нарисована та самая схема — сетка линий и узлов. В центре группы — мужчина в военной форме, с высоким лбом и тяжелым взглядом. Подпись: «Комиссия НКВД принимает работы сектора психофизики. 1932 г.».

Следующий файл был помечен как «уничтожен» и содержал только короткую аннотацию:

«В 1933 году сектор расформирован. Руководители арестованы. Испытуемые переданы в распоряжение Главного управления. Схема Громова-Белкина признана «вредительской». Дальнейшая судьба материалов неизвестна».

Я откинулась на спинку стула. Перед глазами все еще стояла схема — теперь я знала, что она была не просто математической абстракцией. Ее видел беспризорный мальчишка в подвале. Ему показали? Или он увидел ее сам, в каталептическом трансе?

Я снова посмотрела на список адресов, который дал Глеб. Хитровский тупик, Подколокольный и Петроверигский переулки, дом на Солянке. Тот самый, куда Ярослав звал меня завтра.

Я закрыла ноутбук, взяла телефон и набрала Глеба.

— Я согласна, — сказала я. — Но на своих условиях.

— Я слушаю, — голос его был спокойным, без удивления.

— Я хочу доступ ко всем материалам, включая те, что не выложены в открытом архиве. И я хочу знать, кто заказчик ваших исследований. Не фонд, а реальные люди, которые платят деньги.

— Второе сложно, — после паузы сказал Глеб. — Но первое возможно. Часть материалов действительно находится в закрытом доступе, но мы можем предоставить их вам по мере необходимости. Вы подписываете соглашение, получаете доступ, начинаете работу.

— Я подпишу, когда увижу договор.

— Хорошо. Я пришлю его сегодня вечером.

Я сидела в студии, слушала, как гудит компьютер, и чувствовала, что делаю шаг, который изменит мою жизнь. Я переставала быть наблюдателем. Я становилась участником событий.