По сусалам! По сусалам!

Был у меня один знакомый, который ненавидел бидермейер.

«Как увижу, — говорит, — что-нибудь похожее на бидермейер, сразу тянет безобразничать».

«Как, — спрашиваю, — безобразничать? Посуду бить? Покровы срывать с незамужних дам?»

«Отчего же, — говорит, — с незамужних. Можно и с замужних. Были бы, как говорится, покровы».

Ну, ненавидит человек бидермейер – и ненавидит. Мало ли что бывает. Может, в детстве его породистый такс укусил по кличке Бидер Мейер, или, допустим, читал он в детстве сказку Гауфа про Питера Мунка, да и решил пересказать ее своим одноклассникам-неучам. А те переврали, вместо «Питера» услышали «пидор», нажаловались учительнице, та вызвала родителей моего приятеля, родителя сняли с него стружку, лишили изысканного чтения и эклеров по воскресеньям. С тех пор и стал мой приятель гомофобом, испытывает ужас к числу пи, и бидермейер не жалует.

Тут-то и начинается самое любопытное. Приятель мой – он пописывает на досуге. Досуга у него многовато выходит, если считать не в розницу, по дням, а оптом, по неделям или месяцам. Каждый квартал приятель выдает по новому роману, подсовывает их мне, таращит буркалы с несчастным видом и требует критических анализов. Где я их возьму! Ну, баран же первостатейный, ничего не понимает. А пишет, между тем, неплохо, борзо так, витиевато, любит эдак загнуть с переподвыпере… загнуть, короче говоря. Вот, например, как сейчас помню, эпизод из предпоследнего романа: «Ночь на горе Сигизмунда Морженецкого или Как я лишил невинности самого себя». Там у него обманутый прихвостень, приживала и деспот говорит одной дерзкой наложнице… Да черт с ними! Я опять сбился…

Однажды приятель мой решил поучаствовать в одном литературном сетевом конкурсе (не к ночи будет помянуты эти конкурсы, у меня к ним счет особый, я, если хотите знать, вылавливаю их организаторов и сажаю их на табуреты с клистирными трубками… ясное дело, все это во сне, наяву-то – руки коротки, да и возмездие страшит), а конкурс этот проводил большой знаток архитравов и антаблементов Иоанн Васильевич Сычев-Морозюк. Фигура масштабная, колоритная, кто по душе ему придется – рублем одарит, на кого разгневается – выпорет при всем честном народе. И вот пришло же на ум Сычеву-Морозюку объявить тему очередного конкурса: «Бидермейер, как личный опыт тягчайшего самопознания».

Сетевой народ завыл, взбеленился поначалу, ну не тут-то было. Уж больно приз-то был хорош. Романтическое путешествие в Анды с Кордильерой… Вы отчего на меня так проникновенно смотрите? Вы не знаете, кто такая Кордильера? – Ну, любезный… секунду… дар речи потерял… Кордильеру – не знать? – да ведь это… — ладно, оставим.

И что же я перед вами бисером рассыпаюсь? Вот нелегкая.

Невозможно! Ладно, доскажу, раз начал. Ибо сказанного не воротишь, а Кордильера теперь всегда будет меж нами незримо. Вы больше не попадайтесь мне на своем жизненном пути. Я поколочу вас, ей же ей поколочу. Неуч вы. Ладно… прощения он просит. Доскажу, уговорили.

Принялся мой драгоценный дундук думать, как теме подойти. А как подойдешь, если думать противно, не то что писать. Попробовал нетрезвым работать – гадко. Попытался думать о рококо, а о бидермейере во время акта творчества вообще не поминать. Садится за стол и бормочет про себя: «ро-ко-ко, ро-ко-ко», дети по углам разбегаются, жена вздрагивает, а у тещи глаза красные и смотрит как будто мимо, но очень нехорошо. Просто очень. Ладно, оставил все экзерсисы. Впал в отчаяние. Явился ко мне излиться.

«Оставь, — я ему говорю, — этот б…р. Очисти душу, отправь жену в санаторий в Пеньки-Городищи, детей с тещей – на Золотые пески, сам – в Карелию, сигов ловить.
«Не могу, — отвечает, а сам дрожит весь. — Видишь, я сам как сиг. Отверзлась бездна, и не могу совладать. Подлец я, ничтожный человек, тряпка.

Страшное дело! Это сейчас вспоминать смешно, а тогда ведь до чего человек дошел! Надо было спасать. Взял я книжки про бидер этот майер, изучил их, понял, что к чему, заменил ненавистное слово на «шефельхрод», да и попросил кунака сверстать по-новому, а другого кунака – издать в единственном экземпляре. Подарил приятелю. Объясняю ему: ненавистный тебе термин я отменил за неубедительностью. На самом-то деле стиль должен называть «шефельхрод» по имени двух пиитов – фон Шеффеля и Айхродта. Читай и проникайся, удод несчастный, и друга благодари.

Прихожу через день, вижу – уткнулся удод в книжку, жрет блины, не глядя и посмеивается про себя. Ну, думаю, пусть книжку замаслит, лишь бы доволен был. Детки приободрились, вышли из углов. Жена приосанилась, мне стопочку наливает. Теща вальяжно прохаживается, благосклонно кивает. Все довольны.

Вдруг тень сомнения бежит по челу этого чудака. Поднимает он глаза от книги и трепещет, вижу, внутренне. Я ему строго: в чем дело? Он блеет: как же я от темы-то отступлю, ведь не помилует Сычев-Морозюк, как есть выпорет, ежели я ему «шефельхрода» вместо «бидермейера» тисну.

Произнес ненавистное, губы сжал и затрясся. И я понял: вон он, настал решающий час. Или я одолею бидермейер или он нас с другом перекусит и выплюнет. И я заорал.

«Что? Какой такой бидершридермидермайер? Ты слова боишься? Родных изводишь, подлец! Да я тебя… — и пошел переиначивать: шрифельмайер, айхробидер, бидешрихер, шефельхерес. Как хочешь, — ору, — назови, только убей раба по понятиям.

Ору, а сам присматриваюсь. Нет, ничего, кондратий не хватил. Держится приятель. Глазки забегали, личико порозовело. А потом и сам включился, сначала осторожно — ридермейер. Потом посмелеее — шидобидельмахерзахер. А потом уж совсем разошелся – херонеробляхамуха.

Приз он, конечно дело, не получил. Но душу отвел. Над конкурсным текстом глумились все, кому не лень. А приятель мой так проникся этим бидермайером, что стал яростным его поклонником. Купил дом, обустроил как надо: углы округлил, силуэты изогнул, устроил «чистую комнату», мебель сияет, обивка – все ситчик да репс, везде безделушки – на этажерках и полочках. Теперь называет себя мещанином, пишет на досуге только акварели, читает Пушкина, смеется над прошлыми страхами и вполне счастлив.

Вот и вся история. Не понравилась? Ах ты, подлец! Ну, и ступай прочь. Не знаешь Кордильеру – вон, долой, а то — по сусалам… И знать тебя не хочу.